Произведение поступило в редакцию журнала «Уральский следопыт» . Работа получила предварительную оценку редактора раздела фантастики АЭЛИТА Бориса Долинго и выложена в блок «в отдел фантастики АЭЛИТА» с рецензией. По согласию автора произведение и рецензия выставляются на сайте www.uralstalker.com
——————————————————————————————
Стоит человеку вдруг узнать, что он ламедвовник, он тут же умирает, и его место занимает другой, хотя бы и на другом конце земли. Сами о том не ведая, они тайные столпы, поддерживающие наш мир.
Хорхе Луис Борхес, «Книга вымышленных существ»
1
Влад дрожащими руками запихнул в рот две таблетки. Лихорадочно запивая их водой из чашки, он стучал зубами по керамике, вторя барабанной дроби дождя по оконному стеклу.
На чашке был изображён довольный рыжий кот, вальяжно развалившийся на горке с книгами. Надпись над котом гласила “Vlad’s Rare Books”. Он отодвинул чашку и надрывно прокашлялся. На столе перед ним лежал длинный отрез потемневшего от времени полотна, свёрнутый с одной стороны. Тут же была потрёпанная книга в кожаном переплёте и лаптоп. Влад взял книгу и открыл её на нужном месте, где торчала картонная закладка. Мрачно взглянув на иллюстрацию в книге, он почесал небритый подбородок и подтянул к себе лаптоп с уже открытым текстовым редактором. Сдвинув книгу, Влад внимательно посмотрел на отрез полотна на столе, изобилующий неровным текстом с готическими буквами и странными изображениями, после чего глубоко вздохнул.
За окном куражилось зимнее ненастье, такое каким оно бывает в этой части континента – с непрекращающимся холодным дождём и порывистым ветром с океана.
Влад ещё раз вздохнул и начал печатать.
2
«Я уверен, что мне никто не поверит, но всё изложенное ниже – чистейшая правда.
Возможно, я просто отличаюсь от всех остальных тем, что вижу что-то, недоступное взору других. Такое встречается чаще, чем на кажется. Люди непохожи друг на друга куда больше, чем принято считать. Кто-то бегает стометровку почти как Усэйн Болт, а другим этого не дано. Кому-то не составляет труда точно указать на север, будучи в глубокой шахте после извилистого спуска; иные же даже в ясный день на открытой равнине не смогут сделать это без компаса. Что касается меня, то я в состоянии видеть Айпери. Я до сих пор не знаю видел ли её ещё кто-нибудь из моих современников. Что касается прошлого, то, мне кажется, я был не один такой в истории человечества.
Было бы неправильным начинать мой рассказ подобно строчке из старой российской поп-группы «Дискотека Авария» – «Всё началось с того, что я однажды родился!». Насчёт собственного рождения я ограничусь лишь тем, что скажу, где и когда я появился на белый свет. Было это давно, в советское время, в городе Фрунзе, который теперь уже давно как называется Бишкек. Это произошло задолго до того, как столица Кыргызстана стала бить рекорды по загрязнённости воздуха и количеству старых «мерседесов» на своих разбитых дорогах. Тогда Фрунзе был чистым и зелёным городом. Я жил на его окраине и, как и все советские дети, ходил в школу и носил пионерский галстук.
Я сидел за одной партой с мальчиком по имени Орхан, чьим длинным вороным ресницам тайно завидовали многие девочки из нашего класса. Кыргызстан был крайне многонациональным в то время и состав моего класса отражал это вполне адекватно. Орхан был турком-месхетинцем, что ничего мне тогда не говорило, да и не играло никакой роли. Мы дружили с ним и часто после уроков играли в лянгу и в альчики с другими мальчишками. Орхан был крепким парнем и умел постоять за себя, что было немаловажным тогда (как, впрочем, и теперь) на пыльных городских окраинах.
В те времена, до глобального потепления, зимы в Чуйской долине часто были снежными и иногда морозными. Как-то раз, незадолго до Нового года, мы после уроков шли из школы домой, и пар из наших ртов валил словно из носика закипевшего на плите чайника. Моя хрущёвка стояла рядом с орхановской и мы почти всегда топали обратно вместе. Наш путь пролегал через поросший кустарником и редкими деревьями пустырь (с тех пор граница города отодвинулась далеко к предгорьям и пустырь этот сейчас плотно застроен).
На пустыре можно было встретить одичавших котов, кормящихся около большого грязного бака с пищевыми отходами. Иногда они там же дрались за еду, наполняя округу истошными воплями. Где они жили было непонятно, но, скорее всего, в подвалах и в глуби бетонных дыр наших невесело выглядящих четырёхэтажек. В тёплое время года коты самых различных окрасов и размеров бродили по пустырю и сидели на ветвях невысоких карагачей и акаций, картинно обозревая округу с высоты. Зимой же, особенно в снег и морозы, видеть их случалось куда реже, но вонь из подвалов хрущёвок становилась значительно более резкой, что объясняло их местонахождение.
Кот мутным, словно пьяным взглядом равнодушно взирал с ветки, дрожа всем телом от холода. Одно ухо, видимо подранное в какой-то драке за пищу, свисало согнутое от побуревшей крови, словно ухо не кота, а пса-лабрадора.
– Бедный кот, – сказал я, выпустив облако пара изо рта.
– Да, потрепали его как следует, – ответил мне Орхан, указав рукой в варежке на ухо кота.
Кот перестал обращать на нас внимание и стал глядеть куда-то вдаль остекленевшими глазами.
– Слушай, мне надо бежать. Скоро в спортзал, – сказал мне Орхан.
Я кивнул. Орхан занимался боксом и никогда не пропускал тренировок.
– До завтра.
Он резво засеменил к своему дому по хрустящему снегу.
Я не торопился. Как и мой приятель, я занимался спортом, баскетболом, но в тот день у меня тренировок не было. Я стоял и глядел на несчастного кота, дрожащего на серебристом от изморози карагаче, стараясь понять, как следовало поступить в этой ситуации. Отнести кота в подвал ближайшей хрущёвки или же принести ему еды? Начался снегопад и спустя минуту кот стал похож на несуразную ёлочную игрушку, покрывшись пушистыми хлопьями снега.
– Котику пора.
Я вздрогнул от неожиданности.
Повернувшись, я увидел молодую девушку чёрном пальто и в модной тогда женской шапке, которые назывались «труба». Она приветливо улыбалась и была ярко накрашена. Её можно было назвать красивой. Более того – очень красивой. В элегантных сапогах на высоком каблуке (штука редкая в нашем микрорайоне на отшибе) она изящно смахивала с ресниц снежинки, обезоруживая симпатичной ямочкой на алой от мороза щеке. Девушка была словно вырвана со страниц немецкого журнала «Бурда», где было много фотографий привлекательных женщин в модной одежде, и, по какой-то нелепой случайности, перенесена на окраину провинциального советского города.
– Котику пора, – опять сказала она и снова улыбнулась.
Я непонимающе перевёл взгляд на дрожащего на дереве кота и обратно на неё.
– Куда ему пора? – недоумённо спросил я девушку.
Девушка, не переставая улыбаться, смотрела на меня. Выдержав паузу, она добавила ни к месту мягким, даже ласковым, тоном:
– Котик старенький уже. И не очень здоровый.
Она перевела взгляд на кота, который теперь был полностью покрыт сверху снегом. Он, не прекращая мелко дрожать, окинул своим мутным взглядом меня, после чего повернул голову в сторону девушки. В течении секунды-другой они смотрели друг на друга, после чего кот слабо мяукнул и шумно свалился вниз на слой свежего снега без присущей кошачьим грации, словно пакет с мусором.
Я подошёл поближе и посмотрел на него.
Рыжий грязный кот перестал дрожать и шевелиться. Он бездыханно лежал на снегу, быстро покрываясь падающими с неба белыми хлопьями. Его мутный взгляд остекленел и было ясно, что кот только что, как говорили подростки в моей школе, «поставил кеды».
Послышался хруст снега. Я обернулся. Девушка в чёрном пальто неторопливо удалялась по пустырю в сторону гор, оставляя следы в снегу своими модными сапогами на каблуках. Я провожал её взглядом до тех пор, пока она, казалось, не растворилась в пелене снегопада. Кем она была? Как она оказалась на этом пустыре на периферии, вдали от центральных кварталов города, где она была бы куда более к месту у Театра Оперы и Балета или Фрунзенской Филармонии? Впрочем, привести её сюда могли многие причины. В нашем микрорайоне могли жить её родственники или друзья. Или какой-нибудь счастливый молодой человек с ресницами и атлетической фигурой как у Орхана, с кем у неё могла быть романтическая связь. Она могла работать в одной из школ в округе («Учителем биологии», почему-то мелькнуло в голове). Я не стал заморачиваться. Подойдя к коту, я увидел, что тело его практически полностью превратилось в сугроб и лишь в одном месте можно было увидеть часть подбрюшья с рыжей шерстью и едва заметными очертаниями рёбер.
Снегопад усилился.
Я поймал себя на мысли о том, что совершенно не понимаю, как стоило поступить в этой ситуации.
Присыпав снегом труп кота так, чтобы ничего не оставалось видным, я повернулся и зашагал в сторону хрущёвки, в которой жил.
3
Снежная и морозная зима того года сменилась нетипично влажной весной, а потом типично жарким киргизским летом.
В августе, как по взмаху волшебной палочки, повсюду появились арбузы и дыни, торговля которыми, казалось, велась круглосуточно. Привозимые откуда-то с юга, с Оша или Ферганы, они покрывали львиную долю пространства на базарах и стихийных торговых точках, появляющихся там и сям. Запах ароматных дынь висел повсюду. Многочисленные осы, угрожающе вьющиеся роями вокруг развалов с дынями, заставляли вздрагивать, но насекомых интересовали только бахчевые.
Орто-Сайский рынок не был исключением.
В один выходной зной стоял такой, что плавился асфальт и над ним дрожало густое марево. Я играл с мальчишками из окрестных домов в лянгу в тени старого дуба, и успешно выбивал люры, когда мать позвала меня домой, сказав, что нам пора на базар.
Я помогал ей тащить сумки с покупками. На следующий день у моей сестры был день рождения и мать собиралась делать плов. Мы купили морковки, чеснока и зелени в овощном ряду. Немного баранины и курдючного жира у мясников. Маргиланского риса и редьки. Белого лука у дунган, кимчи и острой морковки у корейских торговок. Несмотря на обилие самой разной снеди, весь базар пропитался запахом дынь, которые кольцом окружали торговые ряды, будто бы взяв торговцев в осаду. Аромат этот стоял даже в том месте, где продавали специи и сухофрукты и где обычно запах паприки и кумина был таким сильным, что люди чихали. Но не сегодня.
Проходя мимо горок с курагой и дюжины разных видов изюма, я увидел её и едва не вскрикнул от удивления.
Та самая девушка, что встретилась мне зимой на заснеженном пустыре, рассматривала сушёный инжир на прилавке пожилого узбека с белоснежной бородой. Её длинные и изящные пальцы с тёмно-красным, как вино, лаком на ногтях резко контрастировали со сморщенным жёлто-серым инжиром на развале. Торговец, казалось, совсем не замечал её, разговаривая с молодым напарником в тюбетейке. Наши взгляды встретились и она, как тогда зимой, обворожительно улыбнулась, заиграв ямочкой на щеке. Я остолбенело пялился на неё. Теперь на ней не было чёрного пальто и шапки-«трубы»; вместо этого девушка была одета в обтягивающую майку с надписью “Benetton” из-под которой выпирали два аккуратных бугорка, а её пышные вороные волосы были элегантно собраны на макушке и закреплены серебристой заколкой.
Я не мог заставить себя улыбнуться в ответ, лихорадочно размышляя стоит ли мне помахать ей рукой или, быть может, сказать что-нибудь.
– Владик, что с тобой?
Я повернулся и посмотрел на мать. Та выглядела озадаченной.
– Ты что, увидел что-то?
Я быстро перевёл взгляд в сторону развала с сушёным инжиром.
Девушки больше не было.
Казалось, она просто испарилась как вода, случайно выплеснутая на раскалённый летний асфальт. Дед-торговец с бородой продолжал спокойно обсуждать что-то с приятелем в тюбетейке за прилавком.
Я вновь посмотрел на мать. Она погладила меня по голове и сказала:
– Пойдём дыню купим. Унесёшь?
Я приподнял уже довольно тяжёлую сумку и посмотрел на другую, в руках матери, которая была ещё больше.
– Унесу.
Мы молча отправились туда, где желтели вертикально поставленные дыни высотой мне по бедро и противно жужжали бесчисленные осы.
Продавцом был очень полный мужчина с сильным узбекским акцентом. Он обливался потом от жары и вытирал время от времени раскрасневшуюся лысину под тюбетейкой. Мы выбрали едва ли не самую большую дыню, и я понял, что тащить её домой придётся с остановками. Однако мысли о том, какой она будет сладкой, сочной и тающей во рту, когда отец разрежет её на большом пёстром лягане, заслоняли собой все возможные тяготы по её переноске до дому. Торговец взвесил дыню и помог нам погрузить её в капроновую авоську. Пока мать расплачивалась, я наблюдал за роящимися осами. Среди этих ярко-жёлтых хищников я разглядел затесавшуюся пчелу с мохнатым брюшком. Пчела была крупнее и двигалась медленнее.
Торговец протянул матери сдачу и тут же резко одёрнул руку. Выронив монеты из ладони, он резко шлёпнул себя по шее, вскрикнув при этом и выругавшись на своём южном наречии. Мать с удивлением посмотрела на него и озадаченно спросила:
– Что случилось?
Через мгновение и я и она поняли, что произошло.
Та крупная мохнатая пчела, что лениво парила над дынями в окружении эскадрильи ос, теперь лежала под ногами у мужчины и конвульсивно дёргала лапами; шлепок его ладони почти убил её. Торговец потирал шею и охал. Нагнувшись, он собрал рассыпанную мелочь, что-то бормоча себе под нос. Пересчитав, он вновь протянул сдачу матери и вдруг начал странно хрипеть. Я с изумлением смотрел на него и не мог поверить своим глазам! Мужчина сначала стал ещё более красным, чем был до этого, а потом и вовсе посинел. Его глаза, казалось, собирались выпрыгнуть из орбит, они выпучились как это бывало у зомби в фильмах ужасов. Он вновь выронил монеты и схватил себя за горло. Потом опустился на колени и грузно упал на дыни.
Кто-то громко закричал. Раздался топот десятков ног, и масса голосов слилась в один однородный гул. Кто-то крикнул, что надо вызвать «Скорую». Как из-под земли появилась милиция. Торговец бездыханно лежал на дынях. Стая ос парила над ним словно крошечные стервятники, готовые приступить к трапезе.
Мы с матерью дождались приезда «Скорой», которая появилась довольно быстро, минут через десять. Врачи опросили нас и ещё нескольких посетителей базара, находившихся в момент произошедшего неподалёку, пока санитары пытались привести мужчину в чувство. Потом его погрузили на носилки и увезли в больницу.
Весь микрорайон в тот вечер гудел слухами о том, как на Орто-Сайском рынке торговца дынями укусила пчела и что тот от этого вскоре умер. Я не мог поверить в то, что от укуса пчелы можно скончаться! Меня много раз кусали как пчёлы, так и осы, что было болезненным опытом и место укуса всегда опухало и долго болело, но никогда до такой степени, чтобы я не мог ходить в школу или играть на улице с друзьями. Однако мать, после долгого разговора по телефону с подругой, что работала медсестрой в одной из фрунзенских больниц, сказала нам, что оказывается такое вполне вероятно, если у человека повышенная чувствительность к токсинам в жале пчелы и, если укус был в особо уязвимом месте типа шеи или глаза.
Я никому этого не сказал ни в тот день, ни когда-либо потом, но та самая девушка с ямочкой на щеке, что я видел у прилавка с сушёным инжиром, удивительным образом оказалась у дынь в тот момент. Я увидел её, когда укушенный пчелой торговец бессильно опустился на колени, она будто бы выросла за его резко просевшей спиной, находясь в тот момент прямо за ним! Девушка стояла среди дынь и, улыбаясь, смотрела на меня. Она выглядела спокойной и жизнерадостной, что было совершенно нелепо в контексте происходящего. Шевеля губами, она, казалось, хотела сказать мне что-то. Я никогда не умел читать по губам, но одно из слов я разобрал с лёгкостью, потому что слово это было очень простым и повторила его девушка несколько раз.
Словом этим было «Пора!».
4
Прошло несколько лет и огромная империя, частью которой являлся Кыргызстан, перестала существовать. Конец её был быстрым, но почти для всех болезненным.
В тот год я закончил среднюю школу и смог поступить в институт в Свердловске, который спустя несколько месяцев был переименован в Екатеринбург. Жизнь разбросала моих одноклассников; кто-то, как я, уехал в Россию (учиться или насовсем с родителями), кто-то ещё дальше – Германию, Израиль или даже Америку. А кто-то, как мой друг Орхан, остался в Кыргызстане, где вакханалия переименований городов, улиц и районов приняла такой масштаб, что, приехав на каникулы летом, я понял, что советская стадия родного города окончательно осталась позади и наступила новая, пугающая и непредсказуемая, полная возрождающихся архаизмов и всех атрибутов совершенно дикого капитализма.
Ландшафт города тоже радикально изменился с многочисленными торговыми точками, новыми магазинами и кафешками, вырастающими как из-под земли повсюду – как в центре, так и на окраинах. Казалось, что все жители разделились на две далеко неравные, но легко узнаваемые части – считающие каждый рубль, сом или доллар (в эту категорию, как студент, попадал и я) и те, у кого деньги водились в куда больших количествах. И при этом складывалось впечатление, что несмотря на неодинаковое у всех финансовое положение, все, абсолютно все, занимались коммерцией.
Орхан встретил меня на следующий день после моего приезда на каникулы.
Был он весел, чисто выбрит и, как всегда, атлетичен и подтянут. Его пиджак тёмно-вишнёвого цвета с отливом выглядел слегка комично, но я сдержал улыбку; я видел, как подобная мода быстро распространилась по Екатеринбургу, где молодые люди крепкого телосложения часто предпочитали такие пиджаки и даже пальто (что смотрелось особенно нелепо). Мы пожали руки и обнялись.
– Поехали!
Орхан показал на праворульную «тойоту», стоящую неподалёку. Эпоха «мерседесов» в Бишкеке была ещё впереди и владеть такой «тойотой» в то время было признаком того, что дела её хозяина шли вполне успешно.
Мы ехали в центр города по знакомым улицам с новыми названиями и рассказывали друг другу о себе. Я, будучи в России, слышал от приятелей и других одноклассников, что Орхан владеет двумя магазинами и торговым местом на одном из центральных базаров. Ходило много всяких слухов, некоторые из них настораживающие, но я не придавал им слишком много значения. Орхан был моим другом детства, и мы взахлёб делились новостями, вспоминая общих знакомых.
Он привёз меня в уютную кафешку в тихой части центра, и мы не раз выпили за встречу под горячий лагман, обсуждая всё на свете. Я рассказал о жизни на Урале, о том, что знания в институте давались тяжело, да и климат там суровый, но несмотря на небогатую студенческую жизнь я все-таки был настроен продолжать учиться. Орхан рассказал мне о своих делах, о том, что папа его уже умер и теперь он один управляет своей торговой компанией.
– А как же Осман? – спросил я его.
Осман был старшим братом Орхана и по идее они должны были заниматься бизнесом вместе. Но мой друг как-то быстро перевёл разговор на другую тему и я, уже порядком захмелевший, этого тогда почти не заметил.
За окнами кафешки стало темно. Наступил вечер. Мы, казалось, всё не могли наговорится.
– Слушай Влад, а поехали к Таньке с Алтынай! Они квартиру сейчас снимают вместе на Моссовете. Возьмём их и на дискотеку!
Таня и Алтынай были девчонками из параллельного класса. Я с улыбкой вспомнил всегда томный взгляд пышногрудой Алтыны и непроходящую любовь Тани к коротким юбкам; перспектива оказаться с ними на дискотеке казалась мне, молодому парню, измученному сессией, весьма привлекательной.
– Ты уверен, что сможешь вести машину? – спросил я Орхана.
За это время мы уже порядком выпили.
– Не волнуйся! Всё будет нормально, – заверил мой друг.
Ах если бы я только знал, чем всё это закончится, и был чуть более настойчив!
Но, с другой стороны, после знакомства с Айпери, я уже и не уверен, мог ли я что-либо изменить, даже если бы настоял на своём.
Мы вышли на улицу. Тёплый летний воздух приятно обволакивал и опьянял ароматом джигиды и запахом тополиного пуха. Сев в «тойоту» Орхана, мы помчались на Моссовет, район в центре Бишкека, где пересекались Московская и Советская улицы. И хотя Советскую уже переименовали, перекрёсток этот и прилегающие к нему кварталы по-прежнему называли Моссоветом.
Орхан включил музыку и мощный, слегка пропитый голос Ирины Аллегровой, необъяснимо популярной в то время в Кыргызстане, наполнил салон. Пристёгиваться в машине не было принято, и все тогда совершенно спокойно к этому относились. Я приоткрыл окно и свежий ветер стал полоскать мои пышные каурые кудри. Орхан радостно гикнул, увеличил громкость и подбавил газу.
Когда на одном из перекрёстков горел жёлтый свет, Орхан ускорялся, чтобы успеть проехать. Дважды это удавалось. Но на третьем, несмотря на то что гнал он куда выше лимита, красный загорелся раньше, чем рассчитывал мой друг. Большой «камаз» справа начал движение и двигался вроде бы не особо быстро. Глядя на него, я, несмотря на хмель в голове, отчётливо понял, что столкновения не избежать. «Какое пыльное у него лобовое стекло…», подумал я тогда отчего-то, сразу перед тем, как мир вдруг полностью остановился, превратившись в однородную кромешную тьму, в которой не было ни звуков, ни запахов, ни даже обрывков воспоминаний.
Я очнулся в комнате с приглушённым светом, в которой резко пахло больничными дезинфектантами. Оглядевшись, я понял, что сильно хочу пить и что голова раскалывается от страшной боли. Я полулежал на койке у окна, за стеклом которого мутно светил уличный фонарь. Похоже была глубокая ночь. Вращать шеей было больно, как и левой рукой. Несмотря на боль я понял, что мне очень крупно повезло и сразу же подумал – а как же Орхан?
– Твой друг в реанимации. Ему только что сделали операцию.
Я вздрогнул и кряхтя от боли повернул шею в сторону входной двери. В паре метров от койки, на которой я находился, была девушка в белом больничном халате. Она сидела на стуле скрестив ноги и участливо смотрела на меня. «Медсестра наверное…», подумал я и вновь скорчился от головной боли.
– На тумбочке две таблетки и стакан с водой, – сказала она.
Я дотянулся до воды и жадно выпил полстакана. После чего закинул обе таблетки в рот и также жадно запил.
– Спасибо.
Я опустил голову на подушку и тут же спросил:
– Как он? Какие прогнозы?
По её губам скользнула едва заметная улыбка и на мгновение мне показалось, что я видел её где-то раньше.
– Пока рано об этом говорить. Но вот относительно тебя уже есть данные. Сотрясение мозга и закрытый перелом левой руки. Первое – в слабой степени. Со вторым ещё лучше, если можно так выразиться, это не столько перелом, сколько глубокая трещина. Ты совсем молодой, поправишься быстро.
Я почувствовал слабые рвотные позывы и вновь подумал, что мне действительно повезло очень серьёзно. Бедный Орхан, он ведь был с правой стороны его праворульной «тойоты» куда и пришёлся удар того грязного «камаза». Я поморщился от мысли насколько должно быть это было ужасно.
– Вы кто, медсестра? Как вас зовут? – спросил я девушку.
– Айпери, – ответила она, проигнорировав первый вопрос.
Я закашлял и вновь поморщился от боли.
– Ты знаешь с какой скоростью вы мчались по улице? Чем вообще думал твой приятель, прежде чем садиться за руль в таком состоянии? – спокойно, без эмоций, спросила она.
Я представил себе Орхана, который вероятнее всего совершенно беспомощно и наверняка без сознания, лежал на операционном столе и глубоко вздохнул.
– Да, я знаю… Не надо было… Но Орхан хороший парень! Он мой друг. С детства.
– Хороший парень? Что в нём хорошего?
Я, не понимая зачем я веду этот разговор, едва соображая от раздирающей черепную коробку изнутри головной боли, вдруг вспомнил как мы были детьми и постоянно тусовались вместе. Как играли в лянгу, альчики и футбол на пыльном школьном стадионе. Как вместе собирали райки осенью. Как, бывало, Орхан защищал меня от более крепких и всегда агрессивных подростков в нашем микрорайоне на границе города. Я вспомнил как однажды нас всем классом повезли на небольшое озеро, больше напоминавшее заболоченный с одной стороны пруд, и как мы купались и ловили в нём удочкой мелких серебристых рыбёшек.
– Он однажды спас ребёнка, – ответил я, вспомнив об эпизоде на озере.
На том пруду местные малыши тоже плескались, часто с яркими надувными кругами. После обеда мы с Орханом и ещё кучей наших одноклассников, накупавшись и набегавшись вволю, сидели на берегу и ждали, когда учителя позовут нас в автобус, чтобы ехать обратно. Неподалёку на траве расположилась женщина с двумя детьми,