Рассказ не только о скалах, покинутых рекой
Про скорость
Мне кажется, ни один город Свердловской области не встречает путников так торжественно, как Североуральск. Федеральная трасса перед ним портится, перестаёт быть прямой и ровной, начинает вилять. Так-то по ней одно удовольствие ехать. Когда перемещаешься из наших мест, то чуть ли не вдвое меньше времени тратишь на то же самое расстояние. От Березников до Губахи – сто километров, и на них надо два часа времени. От выезда на свердловскую трассу между Верхней и Нижней Турой до заправки в Лобве – тоже стольник, но едешь его на легковушке один час. Конечно, применяя некоторые меры предосторожности против штрафов, как без этого.

А в районе Североуральска снова «губахинские» скорости, что поделать. Зато после непродолжительного частного сектора главная дорога города выходит на высокий берег речки Колонги, забранной в бетонный канал, за которой высится впечатляющий собор Петра и Павла. Особенно он эффектен вечером, когда только включают подсветку, но и днём, и ночью тоже прекрасен.
Денег и ресурсов на строительство церквей в XVII–XIX веках на Урале не жалели. Прекрасные церкви есть и в Карпинске, и в Реже, и, конечно, в Верхотурье. Но только здесь так получилось, что в современной планировке города собор стоит почти на въезде. Кроме него путешественник, если только его целью не является непосредственно Североуральск, ничего и не видит. Он огибает город по объездной дороге, увешанной гирляндами знаков с ограничением скорости сорок километров час, но не камер, и попадает в северную промзону.
Про шахты и завод
Жилая часть, интересная и красивая, остаётся в стороне. Зато дальше открываются виды на бокситовые шахты, которые обеспечивают благосостояние города: «Красная шапочка» (№ 15), Кальинская и Ново-Кальинская и уникальная Черёмуховская Глубокая.

Конечно, создавался город не для добычи бокситов – руд, содержащих алюминий. Известно, что лет через сто после его создания Д.И. Менделееву подарили драгоценные весы, некоторые детали которых были сделаны из алюминия. Но тогдашние технологии его получения были столь проблемными, что металл получался очень дорогим. Чтобы подарок стал дешевле, часть деталей изготовили из золота. Только в начале ХХ века электролизная технология получения алюминия сделала металл дешёвым, особенно там, где производилось много «лишнего» электричества.
А в середине XVIII века, разумеется, здесь был построен железоделательный завод имени Петра и Павла. Владел им известный верхотурский купец и промышленник М.М. Походяшин. И посёлок при заводе тоже назывался Петропавловским. Потом на этом же заводе производили медь, затем рентабельность производства упала настолько, что выгоднее оказалось все ресурсы перебросить на Богословский завод (в Краснотурьинск).

А в 1930-х годах, когда в промышленности уже вырос интерес к алюминию, здесь открыли месторождение бокситов «Красная шапочка», названное позже так из-за друз красноватого кальцита в карстовой полости на большой глубине. Собственно, как – открыли… «Бедные» железные руды Благовещенского месторождения, из которых получали чугун и железо, как раз и были богатыми бокситовыми рудами…
Беда местных шахт проявилась быстро: их топило водой. Хорошо известно, что, например, любая калийная шахта когда-нибудь будет затоплена, и ничем там воду удержать не удастся. Мои родные Березники, увы, всё более тому пример, но и в Германии подобные случаи были. Однако здесь речь о «каменных» шахтах, где нет растворимой породы. Тем не менее, в 1953 году в шахте Кальинская произошёл большой прорыв карстовых вод. Для создания водонепроницаемых перемычек привлекли водолазов. Они справились, и через два месяца шахту откачали.
В 1958 году затопило шахту «Капитальная»: с последствиями двух последовательных прорывов воды боролись несколько лет. Вскоре при проходке шахты № 9-9бис в будущий клетевой ствол прорвалась вода. Её победили, но скорость проходки упала, а стоимость резко возросла. В 1978 году в ту же шахту «Капитальная» вода хлынула так, что еле удалось обойтись без человеческих жертв. Каждый такой случай надолго прекращал добычу – а значит, приток крылатого металла в советскую экономику.
В общем, терпение Правительства СССР лопнуло. Именно на этом уровне в 1981 году вышло постановление № 1031, предписывающее «обеспечить в 1981–1987 годах осуществление комплексной программы гидрогеологических и инженерно-геологических исследований, необходимых для проектирования шахт, осушительных систем и других объектов по защите Северо-Уральского бокситового рудника от обводнения речными, поверхностными и подземными водами».

Говоря проще, чтобы уменьшить вероятность прорыва вод, предложили уменьшить само количество воды в окрестностях шахт. Самым крупным её источникам была и остаётся река Сосьва, протекавшая тогда вблизи посёлка Черёмухово. Было принято решение отвести её подальше на север и заставить слиться с Шегультаном там, а не здесь. Для этого построили плотину и создали Тренькинское водохранилище, откуда по специально созданному каналу реку отвели на север в болото около озера Нижнего. Второй бетонный жёлоб, спрямляющий былые изгибы русла, тоже ведёт на слияние с Шегультаном, но, как и прежде, на восток. Он нужен на случай переполнения водохранилища. Разумеется, вдоль него идёт хорошая отсыпная дорога, нужная для осмотра и обслуживания.
Как и любая уважающая себя река, Сосьва в течение невообразимого количества лет подтачивала правый берег. Хорошо известно, что в северном полушарии благодаря ускорению Кориолиса происходит именно так: правый берег становится высоким и крутым, левый – пологим и болотистым. Так что, если вы проснулись утром, а в каком полушарии – забыли, сходите посмотреть на ближайшую реку. Подмыт правый – северное, подмыт левый – значит, южное. Вот и здесь справа от русла (а теперь от канала на восток) реки не осталось, а скалы-то вот они. И если раньше к ним надо было подплывать на лодке, то теперь вполне можно подъехать на легковушке. Что мы, разумеется, и сделали.
Их любят
Скал здесь много. Я хочу выделить три массива: Тренькинская скала с пещерой, Чёртово городище и, формально относящаяся к нему, но стоящая поодаль, Святилищная скала. Мы начали с Чёртова. Разумеется, около него не оказалось интернета и доступа к справочным сайтам – тем лучше. В целом, нам было известно, что тут несколько пещер, причём в одной из них не тает лёд. Ну и сами скалы, разумеется, надо было обойти от и до: когда ещё выдастся случай сюда попасть?

Только свернули с дороги вдоль канала, сразу такое интересное место открылось. Ровное, поросшее речными травами и сухое! Не совсем, конечно, но ехать-то можно, дорожки накатаны. Бывшее русло реки не успело за десятилетия ничем зарасти, совершенно чётко видно, где была вода, а где и тогда стоял береговой лес. Дальше столик с лавочками, а за ними скалы.
Детально описывать их смысла нет. Эти описания во множестве есть в интернете, да и фотографии к статье о них расскажут лучше, чем слова. Мы как-то даже утомились здесь лазить, с восточного края массива до западного, столько там всего есть. И пещерки, и внезапно распахивающиеся виды на тайгу сверху, и крутые тропки. Видно, что место довольно посещаемое, однако везде чисто. Хорошие люди сюда ездят.

Ледяную пещеру тоже нашли, в ней еле-еле смогли удержаться на ногах на вечном льду, далеко не полезли. В пещеры надо лазить «в грязном», чтобы потом наверху переодеться «в чистое», а «грязного» у нас с собой не было, не в спелеопоход же собирались… Устали, вернулись к столику, пообедали – можно дальше изучать местность.
Святилищная скала расположена восточнее Чёртова городища. К ней уже осторожнее надо подъезжать: здесь довольно сыро. Мы поэтому пошли туда пешком, рядом же совсем. А несколько смелых легковушек при нас приехали, смогли. В отличие от только что пройдённых скал городища, эта возвышается над пустым местом и совсем не заслонена лесом, хотя он и сверху на ней растёт. Под скалой – сосьвинская старица, этакий пруд. Говорят, в нём даже рыба водится. Название скалы, скорее всего, происходит от того, что на ней нашли следы языческих культов и разные изделия, которые теперь хранятся в североуральском музее. К сожалению, нам пока не довелось попасть в этот трёхэтажный красивый особняк на улице Ватутина. Так что знакомство с «черёмуховским идолом», найденным здесь, у нас где-то ещё впереди.

Последней из всех мы посетили Тренькинскую скалу с пещерой, начинающейся многовходовым гротом. Эта, наверное, самая чистая и уютная из всех пещерок за сегодня. К ней можно подъехать вплотную, всё рядом изъезжено, но на удивление чисто. «Наскальные надписи» посетителей разве что портят вид. Пещерка небольшая, но внутри посетителей внимательно рассматривают летучие мыши. Конечно, не надо ограничиваться подземельем: как и везде, несложно подняться на верх скалы и полюбоваться чётким на фоне заката контуром Денежкиного камня с далеко отброшенной к югу Жёлтой сопкой.
А тем временем, ведь совсем вечереет. Какой хороший день сегодня у нас заканчивается: столько интересного удалось увидеть совсем рядом с дорогой, по которой мы десятки раз ездили мимо…
Вернуться в Содержание журнала
В 1920–30-х годах в русских общинах, проживающих за рубежом, создавались молодёжные организации для самых разных возрастов с целью воспитания детей и молодёжи в традициях русской культуры, христианской морали, чтобы уберечь их от ассимиляции и сохранить память о Родине.
Известно, что самое интересное можно найти совершенно в неожиданном месте. Так в некоторых семейных архивах до сих пор хранятся уникальные материалы. Старые документы уже встречаются редко. От них очень часто избавлялись как от возможно компрометирующих «бумажек». А вот с фотографиями ситуация лучше. Они часто не подписывались и поэтому становились менее опасными. А вот понять, кто на них изображён – сегодня становится непросто. И вот тому наглядный пример.

В семейном альбоме наших земляков сохранилось два фото из альбома наших бывших русских из Китая. И не эмигрантов. Просто судьба сложилась так, что в 1930-х годах они жили в городах Харбин и Шанхай. Напомним, что через Харбин проходила российская Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД), она изначально принадлежала России и обслуживалась российскими подданными. Южная ветка КВЖД связывала Харбин с Владивостоком и знаменитым Порт-Артуром на Квантунском полуострове. В это время набирало силу среди молодёжи разных стран и движение скаутов (возникшей в Великобритании в начале XX века). Так выглядели русские скауты из города Цицикар (станция КВЖД, находящейся западнее Харбина).

Фотографии, которые вы видите, из альбома жительницы города Верхняя Пышма – Галины Людикорминой. Эти кадры публикуются впервые. Этот и другие альбомы бережно хранят её родственники из Екатеринбурга. Но кто же на них изображён? Попробуйте провести исследование самостоятельно, почувствовав себя первооткрывателями новых фактов о судьбах интересных людей!
Вернуться в Содержание журнала
Исследование о том, что в северной части Заполярного Урала и хребта Пай-Хой возможно существование взаимосвязанной группы топонимов, близких по произношению

Пай-Хой – самый северный участок Уральского хребта. В районе Пай-Хоя издревле и поныне проживают ненцы. Поэтому, естественно, в топонимии Пай-Хоя преобладают ненецкие топонимы. Звучит очень мелодично: «Па-а-й-й – Хо-о-й-й». Довелось мне побродить здесь и послушать в тиши тундры, о чём шепчут и поют полярные маки…

Ещё в дни путешествий по Пай-Хою, на привалах, на мягкой моховой перине неоднократно возникал вопрос: «Что же означает этот топоним?». Как можно перевести на русский язык? Но в то время у меня не было ответов. Позднее покопался в книгах. Порассуждал. И пришёл к выводу: название весьма загадочно. В этой статье я расскажу о результатах своих изысканий.
Мнения исследователей
В книге А.К. Матвеева «От Пай-Хоя до Мугоджар» записан абзац по интересующему меня топониму. Отрывок текста из книги вызвал у меня некоторое недоумение. Приведу его полностью, так как он весьма существенен для моих дальнейших размышлений. Вот он: «…Географическое название Пай-Хой следовало бы писать Пэ-Хой, но утвердилась традиционная форма, идущая от А. Шренка и Э. Гофманна.

Впервые это название, видимо, засвидетельствовал А. Шренк во время своего знаменитого путешествия к Полярному Уралу в 1837 г. Он пишет, что западное продолжение Урала самоеды (ненцы) называют Пайгоем, то есть «Скалистым хребтом», а западные самоеды (очевидно, канинские и малоземельные ненцы) Хабийгоем, то есть «Остякским хребтом», потому что около него кочуют остяки (ханты). Несколько позже наименование Пай-Хой, переводя его как «Каменный хребет», неоднократно приводит Гофманн, руководитель североуральской экспедиции 1847–50 гг.»
В вышеприведённых строках Матвеева какая-то путаница, ибо он считает, что название Пай-Хой и Шренк и Гофманн относят к одному и тому же географическому объекту – современному хребту Пай-Хой. Да, Гофманн под этим названием понимает нынешний хребет Пай-Хой. Это видно даже из названия его книги – «Северный Урал и береговой хребет Пай-Хой», то есть Гофманн подчёркивает, что Пай-Хой тянется вдоль берега Ледовитого океана в северо-западном направлении. На карте, приложенной к книге Гофманна, хребет Пай-Хой нанесён на участке от р. Кары до Югорского пролива. Здесь, так сказать, хребет находится на своём месте. А вот что касается мнения Шренка по этому вопросу, то здесь всё далеко не так.

Я познакомился с книгами Шренка. Пишу «с книгами», так как он опубликовал результаты своего путешествия к Уральским горам в двух томах. В одном – различные научные материалы, полученные в поездке. А во втором – дневник путешествия. Оба тома Шренк написал и издал сначала на немецком языке. Позднее второй том – дневник – был переведён на русский язык. Первый же том до сих пор не переведён на русский язык. Познакомился я с книгами Шренка в Санкт- Петербурге в Российской национальной библиотеке.
Получил в этой библиотеке две книги Шренка. Одну в зале «Россика», где хранится литература, изданная на иностранных языках. А другую – в зале естественных наук. Серенькие, простенькие переплёты – дешёвые издания, бумага – не из лучшей. В книге с русским текстом все страницы разрезаны по отдельности. А в томе с немецким текстом подавляющее число страниц – в типографском виде: не разрезаны.
В те времена книги издавались таким образом, что каждую пару соседних страниц перед первым чтением надо было предварительно отрезать друг от друга. А ныне это делают умные типографские машины, и лишь изредка, как брак в работе, встречаются неразрезанные пары страниц. В немецкой книге Шренка многие пары страниц не разрезаны. Следовательно, в этом экземпляре книги такие страницы до меня никто не читал. Это всегда настраивает на романтический лад.
С огромным интересом принялся я за чтение. Сделал выписки из книг. А на следующий день получил копии тех страниц, на которых приведено описание Пай-Хоя. Сейчас такие страницы у меня всегда под рукой. Достаю их и читаю: «…цепь Уральских гор до северного межевого камня ея в горной массе Хоромаге, где начинается западное ея продолжение, называется у самоедов Пайгоем, т.е. скалистым хребтом, а у западных самоедов – Хабийгоем, т.е. Остякским хребтом, потому что около ея кочуют остяки; Мезенцы же называют эту цепь просто «Камнем», или также Сибирским Камнем. Средняя ширина горной цепи, в стране горной массы Гатоумбая, равняется 15 верстам; эта последняя лежит под 65,7 градуса северной широты, к северо-западу от городка Обдорска, в расстоянии каких-нибудь ста верстах от него».

Из этого отрывка абсолютно однозначно видно, что Шренк называл Пайгоем (Пай-Хоем) северную часть современного Заполярного Урала. А отнюдь не современный хребет Пай-Хой, как это утверждает Матвеев. Именно горы Заполярного Урала мезенцы, а с ними заодно и русские, называли просто Камнем или Сибирским Камнем, так как за этими горами начиналась Сибирь.
В немецком томе Шренк пишет: «Я назвал именем Арктический Урал указанную ровную горную цепь, поворачивающую к западу, которую можно в совокупности своей обозначить от начальной точки у горной массы Хоромага на северном конце Полярного Урала до её конечной точки у Югорского пролива». Отсюда также однозначно видно, что современный Пай-Хой Шренк называл Арктическим Уралом, включая в него участок от р. Кары до Югорского (Вайгачского) пролива. Отмечу, что книга Шренка, изданная на немецком языке, даже в названии своём включает слова «Арктический Урал». А переводчик в русскоязычной книге проставил «Северный Урал».

Вернусь ещё раз к толкованию Матвеева, у которого читаю: «Объяснение названия Пай-Хой, которое находим у Шренка и Гофманна, надо считать единственно верным: ненецкое «пэ» – «камень», «скала», «хой» – «гора», «хребет», следовательно, Пай-Хой, действительно, в переводе на русский означает «Каменный хребет». И далее: «Поскольку Пай-Хой покрыт каменистой тундрой со скалами, объяснение оронима, которое дали Шренк и Гофманн, удовлетворяет всем требованиям».
Таким образом, Матвеев считает перевод топонима Пай-Хой как «Каменный хребет» «единственно верным», но не приводит для доказательства своего мнения убедительных свидетельств. Тогда читателю остаётся одно: принять его мнение на веру. Мне же поверить в это трудно. Ведь Шренк и Гофманн, приведя одинаковый перевод – «Каменный хребет» – имели в виду, как это показано выше, разные участки Урала.
Шренк называл Пай-Хоем современный Заполярный Урал. Для него перевод «Каменный хребет» действительно передает облик района: мощные скалистые горы значительной (до 1300 м) высоты. В этих горах широко распространены разрушенные каменистые обнажения. Вокруг – один камень. Такой район самоеды вполне, особенно в сопоставлении с соседней тундрой, имели логичное право назвать «Каменным хребтом».
Я прошагал вдоль всего Заполярного Урала. И главной его особенностью, без сомнения, называю разрушенные каменные скалы. Да, может быть, ещё ледники. Гофманн же называл Пай-Хоем именно современный Пай-Хой. Прошёл я и вдоль Пай-Хоя. И никак не могу признать его «Каменным хребтом». На некоторых вершинах Пай-Хоя имеются отдельные скалки. Но это же жалкое подобие заполярных каменистых бастионов и башен. Подавляющая часть гряд Пай-Хоя вообще не имеет каменистых участков. Большая часть пай-хойских холмов покрыта травой, мхом, ягелем. Между холмами, зачастую, около озёр, растут кустарники и кустарнички. Если бы мне пришлось давать название этому хребту, то я бы назвал его просто – «тундровый хребет в тундре», тем самым, отражая его главную особенность: он со всех сторон окружен тундрой, а кроме того, участки тундры есть во всех понижениях между грядами, вершинами.

Для последующего рассуждения весьма ценно следующее пояснение Шренка: «Слово «гой» означает горный хребет без всякого обнажения скалистых масс; скалистые же кряжи гор, будь это цельные скалы или только обломками покрытые склоны, получают название «пай» (камень или скала)». Отсюда следует, что, если географический объект носит название, включающее слово «гой» – «хребет без обнажения скалистых масс», то он не может одновременно включать в своём названии слово пай «камень, скала». Тогда слова «гой» и «пай» исключают друг друга. А, следовательно, современное название хребта Пай-Хой, следуя этому пояснению Шренка, приходится признать противоестественным. При переводе его должно было бы получаться нечто вроде «хребет без камней, но с камнями», так как «гой» отрицает наличие камней, а «пай», наоборот, подтверждает их наличие. Выходит, Пай-Хой – это абракадабра: камень без камней или нечто без ничего.
Но как же тогда быть? Ведь топоним Пай-Хой существует. Во всём мире, на всех языках, на всех географических картах нанесено это название со взаимоисключающими частями. Как можно объяснить столь несовместимое?
Мои предположения
Позволю себе высказать мысль, которая напрашивалась сама собой, даже без обращения к словарю ненецкого языка. Вероятно, в самоедском лексиконе существуют слова близкие по звучанию к слову «пай». Эти созвучные слова использовались самоедами для наименования разных географических объектов. Однако, проводники Шренка и Гофманна, по-видимому, не знали точного названия многих гор, вершин, хребтов. А потому, они, проводники, могли не точно передавать значения некоторых оронимов, затрудняясь в переводе слов, близких по звучанию. В доказательство этой мысли сошлюсь на самого Шренка, который неоднократно подчёркивал плохое знание названий у своих проводников. В одном месте у Шренка читаем: «…да и самоеды…впервые попали в эту страну, не могли мне ни растолковать местностей, ни назвать тех высот, которые представлялись взорам нашим…» В другом месте он пишет: «Самоеды, проводники мои, были малознакомы с названиями отдельных высот, представлявшихся нам». Таким образом, Шренк подчёркивает плохие знания своих проводников о местных названиях гор. А при недостатке знаний – полшага до маленьких неточностей, на почве которых и процветают ошибочные народные пояснения местных названий – по созвучию.

Обратимся к ненецкому словарю и попытаемся найти доказательства и пояснения высказанному предположению. Топоним Пай-Хой состоит из двух слов. На первых порах примем для второго слова значения: «Хой» – «гора, хребет» и «тундра», или «горный» и «тундровый». Именно такие толкования распространены наиболее широко. А с первым словом – «Пай» – попробуем разобраться повнимательней.
Прежде всего остановимся на слове «пэ» – «камень, каменный». Учитывая два смысловых значения слова Хой, получаем: «Пэ-Хой» – «каменный хребет» и «Пэ-Хой» «каменная тундра». Первый вариант – «каменный хребет» – широко известен и приводится от Шренка до Матвеева.
Однако, «Пэ-Хой» со значением «каменный хребет» вполне может быть применено для северной горной части Заполярного Урала, где практически все вершины имеют скальные выходы, каменистые осыпные склоны, то есть слово «каменный» лучше всего отражает главный признак района – повсюду камни, скалы.
Второй вариант – «каменная тундра» – имел бы смысл в применении к незначительным каменным объектам, например, отдельным холмам или небольшим грядам, имеющим плотную каменистую почву. Тогда «каменистая тундра» была бы отличительным признаком и выделяла бы этот объект от соседнего, «покрытого, например, мхом или травами», и который можно было бы назвать «мохотравянистая тундра». Однако, в приложении к такому крупному орографическому объекту, как Пай-Хой, понятие «каменистая тундра» по смыслу неприменимо. Действительно, в таком переводе топоним Пай-Хой нигде не встречается.

В Словаре терминов и других слов, встречающихся в ненецких географических названиях Пай-Хой переведён как «Косой хребет»: от «пай» – «кривой, косой». Матвеев считает такую этимологию ошибочной, не приводя при этом никаких доказательств. Думается, что категорически отвергать такой вариант нет особых оснований.
В самом деле, даже при беглом взгляде на географическую карту хребет Пай-Хой воспринимается как ответвление от Уральского хребта, которое имеет совершенно иное направление простирания, что и позволяет считать Пай-Хой «косым хребтом», то есть вкось, наискось направленным по отношению к главному Уральскому хребту. Слово «косой» здесь не следует понимать как «искривлённый, изогнутый». Скорее, в него следует вкладывать смысл – «отходящий в сторону, идущий по иному направлению». Формирование такого понятия, вероятно, было непростым. Это в наше время, посмотри на карту и сразу увидишь, что Пай-Хой «откривляется» от Уральского хребта.
В ненецком словаре имеется слово «пыя» – «передняя часть чего-либо, конец чего-либо». Если исходить из сочетания «пыя-хой», то получим такие варианты перевода: «передняя часть хребта» или «конец хребта».
Оба таких варианта вполне реальны. Действительно, у Уральского хребта перед океаном есть торцевой, концевой участок, который можно рассматривать либо как «переднюю часть хребта», либо как «заднюю часть хребта», в зависимости от направления движения. Если продвигаться от морского побережья внутрь материка, то этот участок хребта можно назвать «передней частью хребта». Если же двигаться в обратном направлении, от гор к побережью океана, то этот участок хребта можно назвать «задней частью хребта». Скорее всего, «Пыя-Хой» следует относить к торцу Главного Уральского хребта.
Близка по смыслу к последним двум вариантам и форма «пуй-хой» – «задний хребет». В таком виде хребет Пуй-Хой может рассматриваться как «задняя, последняя» часть Уральского хребта, то есть крайняя со стороны Ледовитого океана при движении к нему.

В ненецком языке имеется слово «поя» – «часто, густо, сплошь, вплотную». Принимая словосочетание «поя-хой», можно перевести его как «[сплошная] сплошь гора», «горы [расположены] часто, густо, вплотную [друг к другу]». Такой вариант, в принципе, также возможен. Но его, скорее всего, следует отнести к горам Заполярного Урала, где горы действительно расположены «густо, часто, вплотную друг к другу», следуют друг за другом, образуя без перерывов сплошную горную цепь.
На Пай-Хое же, наоборот, вершины отделены друг от друга, разделены понижениями иногда длиною в несколько километров. И в каждом таком понижении расположена типичная тундра. Поэтому Пай-Хой скорее можно было бы назвать как «хребет, состоящий из вершин, отделённых друг от друга», то есть Пай-Хой обладает свойством прямо противоположным тому свойству, которое отражается в слове «поя» – «сплошь, вплотную».
Наконец, рассмотрим ещё один вариант, связанный со словом «по» – «промежуток» (в пространстве и во времени). В этом случае получаем «по-хой» – «горный промежуток». В таком виде хребет Пай-Хой может иметь смысл «горного промежутка» среди огромного пространства тундры или «горного участка», со всех сторон окружённого тундрой. Для нашего обобщённого рассмотрения и этот вариант отражает реальное положение хребта Пай-Хой.
Итак, не пора ли остановиться? Рассмотрено 8 вариантов:
- Пай-Хой – «косой хребет»,
- Пуй-Хой – «задний хребет»,
- Поя-Хой – «сплошь гора»,
- Пыя-Хой – «передняя часть хребта»,
- Пыя-Хой – «конец хребта»,
- По-Хой – «горный промежуток»,
- Пэ-Хой – «каменный хребет»,
- Пэ-Хой – «каменная тундра».
И все эти варианты оценены как возможные. Не слишком ли многовато? Проведём анализ таких вариантов.
В трёх последних вариантах первая часть топонима состоит из двух букв. Думается, что эти последние варианты с формальной точки зрения следует признать менее вероятными: всё-таки одной буквы в их первых частях слова не хватает. К тому же и смысловое содержание их представляется несколько размытым и слишком общим. Поэтому резонно эти три варианта исключить из списков топонимов-претендентов.
Остаётся пять вариантов. Среди оставшихся два на конце первого слова топонима имеют букву «Й», а три – букву «Я». Попробуем найти подходы к разграничению этих вариантов. Форму «Поя-Хой» – «сплошь гора» скорее всего следует отнести к горам центральной части Заполярного Урала. Именно там каменные скалистые горы расположены «сплошь», непрерывно друг за другом. Форму «Пыя-Хой» – «передняя часть хребта» или «конец хребта» можно отнести к самому северному торцу Главного Уральского хребта в районе горы Константинов Камень.
Действительно, хребет Пай-Хой отделяется от главного Уральского хребта не в самой северной его части, а несколько южнее – в районе хребта Оченырд, значительно выдвинутом к западу от основного Уральского водораздела. Этот хребет Оченырд далее к северо-западу продолжается грядой сопок, от которых и начинается хребет Пай-Хой. А участок Заполярного Урала севернее широты хребта Оченырд имеет вид самостоятельного отростка, который резко обрывается к слегка всхолмленной тундре в районе горы Константинов Камень. Далее тундра простирается на север до побережья Карского моря. Вероятно, именно к этому отростку Уральского хребта следует отнести название «Пыя-Хой».

Этот участок можно назвать «передней частью хребта» или «концом хребта». «Пуй-Хой» – «задний хребет» в смысловом отношении примыкает к варианту «Пыя-Хой». К северу от горы Константинов Камень прослеживается гряда низких сопок, которая протягивается до самого морского побережья. Она, гора, является самой северной частью меридионального участка Уральского хребта. Это – своеобразная задняя, самая северная часть Каменного Пояса. Вот к ней-то, скорее всего, и можно отнести название «Пуй-Хой» – «задний хребет».
В конце концов первоначальный список сократился до минимума: остался единственный вариант «Пай-Хой» – «косой хребет». В итоге, в ходе исследования, выяснилось, что в северной части Заполярного Урала и хребта Пай-Хой возможно существование целой взаимосвязанной группы топонимов, близких по произношению. Но каждый из них имеет своё собственное смысловое содержание. И, что особенно существенно, каждый из них может быть привязан к конкретному географическому участку, в котором и отражается реальный смысл каждого топонима.
Оказывается, на северном участке Уральского хребта расположен звуковой хор с географическими вариациями на тему: «Па-По-Пу-Пэ-Пы-Хой». Мой окончательный вывод привёл меня к такому же мнению, какое высказано в одном из солидных топонимических словарей: «Пай-Хой» – «косой хребет».
Вернуться в Содержание журнала
Рассказ о том, как меня обласкала молния
Страшная гостья
На Урале наиболее грозовым месяцем является июль. Именно в этот период грозовые явления наиболее часты, а их интенсивность и мощь бывают просто поразительны. Молния – исключительно опасное явление природы. Яркие всполохи, сопровождаемые оглушительным громом, впечатляют каждого из нас. Не заметить этого явления просто невозможно по причине того, что оно само говорит о себе так, что мало не покажется.

Бывая в лесах, я довольно часто видел деревья, поврежденные молнией. В большинстве своём они, отмеченные небесной карой, погибают от неё. Но бывает и так, что после разряда молнии они остаются живыми.
Однажды мне самому пришлось быть свидетелем того момента, когда молния ударила не только в дерево, но и слегка приласкала меня самого. Видимо, Божья милость по воле случая сохранили мне жизнь.
В тот день с самого утра жара стояла невыносимая: настоящее пекло. С полудня стало душно даже в тени, а под пологом высоких деревьев была просто парная баня. Я работал в сосновом бору и изо всех сил спешил закончить работу. На следующий день должен был прилететь вертолёт, а, не закончив своего дела, я не мог и думать о возвращении.
При длительной работе усталость постепенно накапливается, и очень хочется отдохнуть хотя бы немного на большой земле от комаров, мошек, оводов и ежедневных длительных переходов.
Как-никак, а уже полтора месяца прошло после заброски в тайгу. Поэтому я и торопился, игнорировал даже кратковременные перекуры, так как, не успей я к этому вертолёту, – ещё месяц придётся работать без отдыха.
Мой лесной участок был расположен на высокой сопке, так что далеко внизу сквозь раскидистые кроны деревьев иногда была видна голубая таёжная даль, скрытая белёсой дымкой.
Во второй половине дня заметил я на самом горизонте тучу. Поначалу обрадовался, думая, что смочит дождик лес и посвежее будет. Туча приближалась довольно быстро, и вскоре мне было уже не до радости, так как была она огромной, тёмно-синей, даже почти чёрной, и занимала всю ширь горизонта. Шла она необычно низко над землёй, поглощая в себя всё на своём пути.
Понимая, что страшная гостья скоро не даст мне работать и все мои мечты об отдыхе развеются как дым, я стал быстро-быстро бегать от дерева к дереву, выполняя замеры. Тем временем, огромная пасть зловещей тучи уже дышала мне в лицо ледяной влагой, заглатывая всю мою сопку снизу доверху, отчего в лесу становилось всё темнее и темнее. В бурлящем клокочущем «чреве» тучи ярко сверкали молнии и предостерегающе грохотало. Становилось как-то жутковато, но я гнал из последних сил, надеясь успеть закончить свою работу именно сегодня.
Нервный, какой-то взбалмошный ветер заполнил невообразимым шумом всё вокруг. Лес бесновался под его яростными атаками. Стволы бились друг о друга, трещали, стучали, ломались сучья. То и дело там и тут громыхал падающий наземь сухостой. Впервые видел я такую крутую «деревянную» метель: летели сверху, сбоку, снизу сучки, кора, иголки, листья и целые ветви.

Ветер так и рвал мою одежду, словно был недоволен тем, что я не прячусь в укрытие от него – хозяина лесных просторов. Вот набросился он на меня первым дождевым шквалом, но я и тут не отступил и продолжал работу. Тогда он в ярости бросил мне в лицо охапку из сорванных зелёных листьев и хвои. А в грудь кинул приличный сук, но я не сдавался и продолжал выполнять задачу.
Ливень привёл в чувство
И вот, почти на самой вершине сопки, буквально в двух метрах передо мной, с оглушительным грохотом и треском, круша и сминая всё перед собой, обрушилась, словно подкошенная, уже давно отжившая своё, старая огромная лиственница-великан. Мощное дерево вывернуло чудовищным ветром вместе с громадным подгнившим корнем.
Мир тотчас превратился в настоящий хаос. От этого удара застонала, задрожала земля вокруг. Повсюду падали и сыпались сучья, листья, ветви. Одна секунда решила всё… Я опешил. Прервав свой бег, опомнился, но было уже поздно. Похоже, время для своего спасения упустил начисто. Туча уже накрыла собой всю сопку, и я оказался прямо в ней: в самом эпицентре формирования молний. Мир вокруг меня превратился в сущий ад.

Кругом беспрестанно грохотало, бешено плясали молнии, но ливень ещё чего-то ждал и не начинался. Я перелез через упавшую лиственницу и прошёл несколько шагов. Вдруг ослепительно сверкнуло вокруг, и меня сбило с ног. На мгновение я потерял сознание, так как не помнил, как упал наземь. Очнулся, стоя на четвереньках. От яркой вспышки я ничего не видел несколько секунд. Приходя в себя, почувствовал, что челюсть моя стала вести себя самостоятельно, то есть помимо моей воли сама открылась и закрылась несколько раз. Перестала подчиняться и левая рука. Она повисла плетью. Поднялся я, словно пьяный. Ливень необычайной мощи, которой я ещё и не встречал в жизни, окончательно привёл меня в чувство. Масса воды, низвергающаяся сверху, застилала мне глаза, и я видел вокруг только мутную завесу падающей воды. Кругом оглушительно и страшно грохотало.
От штормового ветра и шквального дождя спрятался я под ближайший ствол наклонённого дерева сосны и, боясь забыть тонкости только что пережитых впечатлений, а также понимая неопределённость ближайшего будущего, стал делать записи в записную книжку. Молнии сверкали каждую секунду и даже чаще, а сила грома была таковой, что выстрел из ружья можно было бы считать звуком детской хлопушки…

Какая-то птаха, ошалевшая от происходящего, уселась мне на блокнот, а я держал его у самого лица, уставилась взглядом в мои глаза на секунду-другую и тотчас бросилась вниз. Забилась под мои ноги к самому основанию дерева. Через мгновение к ней прилетела вторая. Так мы и сидели втроём некоторое время.
Вскоре потоки воды стали нестерпимо холодными, и тело уже не могло сопротивляться ни холоду, ни ветру. Я знал, что это – опасное состояние организма. Чтобы не замёрзнуть окончательно, выход был только один – спуститься с сопки в долину, что я и сделал.

Шёл спотыкаясь, с трудом ориентируясь сквозь потоки воды. Так как мой путь вскоре стал пролегать между двумя сопками, по ложбине, то пришлось мне идти по пояс в дождевой, вновь родившейся речке. Мимо меня плыли сучки, кора деревьев, листья, небольшие брёвна, кое-где попадались плывущие мыши, бурундуки и ревел среди камней поток мчащейся вниз воды…
Не обязательно в высокое
А на следующий день вертолёт не прилетел из-за грозы. И я спокойно закончил все свои дела. Рядом с тем местом, где передо мной упала лиственница, примерно в десяти шагах от неё, обнаружил я дерево, по которому ударила молния. Это была сосна. Получается, мне крупно повезло. Из-за упавшей лиственницы я приостановился на мгновение. А если бы не задержался, то у поражённого молнией дерева я был бы через несколько секунд, то есть как раз в момент удара разряда молнии. Не дошёл до дерева всего пять-семь метров. Благодаря этому, молния меня лишь слегка обласкала.
При осмотре дерева, которое поразило молнией, я обнаружил, что сплошная, обожжённая до луба полоса шла сверху-донизу вдоль всего ствола дерева, а вырванная разрядом молнии кора была раскидана на расстоянии пяти метров от него. Земля под полосой была словно взрыта небольшим взрывом глубиной до десяти сантиметров.
В последующем я стал наблюдать за этим деревом. Вначале у него стала бледнеть хвоя, к осени крона дерева пожелтела, и оно стало сухостойным. Дерево это было не из высоких, а даже чуть пониже близстоящих, и всё равно молния ударила именно в него. Такая тенденция подтвердилась при дальнейших наблюдениях за погибшими от молнии деревьями – грозовой разряд в лесу не обязательно ударяет в самое высокое дерево.

Ещё я помню, что в этот же самый день в городе Свердловске около кинотеатра погибло двое жителей от удара молнии, то есть грозовой фронт прошёлся тогда по всей области. Вот такие дела: сверху видней, кому ещё пока следует походить по земле, а кому уже нет.
Вернуться в Содержание журнала
Как находили
В 1787 году «девица Марфа Гаврилова нашла друзу малинового шерла (турмалина) прямо на дороге, размытой дождями» у деревни Шайтанки (ныне село Октябрьское Режевского муниципального округа). Так началась история знаменитых на весь мир липовских турмалинов, отличающихся не только яркой малиновой окраской, но и наличием зелёных и даже полихромных кристаллов.

На протяжении XIX века розовые турмалины продолжали находить. Попадались даже небольшие гнёзда, но «прорыв» случился в 1900 году, когда вблизи села Липовского, на пашне, крестьянин Пётр Русинов «выпахал малиновую шерлу».

По его словам, турмалин залегал в «каменной бочке», и кристаллы лежали так плотно, что нельзя было засунуть меж ними даже небольшой ломок. К тому времени цену турмалина местные крестьяне хорошо знали, и на место русиновской пашни хлынули хитники, вскрывая всё новые и новые гнёзда.

Буквально за первые 10 лет все поверхностные жилы были вычищены. И неудивительно, за хороший кристалл давали «екатеринку» (100 рублей) – огромные по тем временам деньги.

Порядок с добычей турмалина в окрестностях села Липовского удалось навести только к началу 1920-х годов. Тогда, под руководством знаменитого уральского горщика Григория Китаева, здесь работала артель численностью до 120 человек. Артельщики разрабатывали несколько богатых жил, в том числе Липовскую, Шерловую, Старательскую и Топорковую.

Сейчас под отвалами
В начале 1930-х годов ситуация на шерловых копях резко изменилась: было открыто месторождение никелевых руд. На выплавку никеля перепрофилировали Режевской железоделательный завод, давший в ноябре 1936 году первую партию металла.

Поскольку добыча турмалинов и добыча никелевой руды оказались на одной территории и мешали друг другу, то выбор был сделан в пользу никеля. Богатые шерловые копи оказались в карьерах или под отвалами.

Разработку Липовского месторождения силикатно-никелевых руд прекратили в 1991 году. Часть его заброшенных карьеров была затоплена грунтовыми водами и превратилась в четыре живописных глубоких озера с прозрачной водой необычного бирюзового оттенка.

А под отвалами, на глубине более 15 метров, в старых шахтах ждут своего часа уникальные турмалины, которым пока не суждено найти своё место в витринах лучших музеев мира. Сейчас территория бывшего Липовского месторождения находится в черте ГБУ СО Природно-минералогический заказник «Режевской». Карьеры находятся вблизи села Липовского у автодороги Реж – Невьянск.

Вернуться в Содержание журнала
А вы всё так же верите в любовь?
Без лишних драм, разборок и загадок,
Чтоб закипела в жилах снова кровь,
И мир вокруг стал ясен, светел, гладок.
***
Когда не стало моих родителей, я сильнее всего осознал, что такое одиночество. Нет, не тогда, когда тебе не у кого занять до зарплаты или попросить погладить рубашку на встречу. А когда тебе не с кем поговорить. Просто рассказать, как прошёл твой день, какие события тебя обрадовали, кто тебя расстроил, или кому ты помог. Близкий человек – этот тот, с кем ты можешь говорить, не боясь осуждения и критики. Кому ты доверяешь, и мнение кого ты считаешь самым важным. А общение самым ценным. Мы не ценим тех, кто с нами нежен и внимателен. Мы начинаем это понимать, когда теряем.
Вот так в моей душе поселился этот зверёк, замкнутый и одичалый. Я по-прежнему ходил в офис, даже по-прежнему пил кофе с девчонками в перерыв, иногда выезжал на тимбилдинг и вообще активно участвовал в корпоративной жизни. За что был всегда на хорошем счету у руководства. Но я больше не ощущал вкуса жизни, я будто бы пил не кофе, а его странный цикориевый эрзац. И самое интересное, мне и не хотелось никаких подсластителей жизни. Кто как будоражит своего депрессивного зверька: настолками, выпивкой, девочками. Я мог позволить себе всё, тем более учитывая, что после родителей мне досталась огромная трёхкомнатная квартира в самом центре города на Ленинском проспекте. И вопрос «заработка» стоял, скорее как привычка, куда-то идти, как-то проявлять себя. Чтобы не дать себе скиснуть, не превратиться в кактус. Наверное, я так расслаблялся.
Хотя мои увлечения были куда более прозаичны: я вёл колонку в одном из мужских онлайн-журналов. Журнал как журнал: с одинаковыми ИИшными образами и кликбейтными статейками типа: «Если она на первом свидании попросит разделить счёт пополам?» или «Популярные женские книги, которые мужчинам сложно читать?». Сам бы я никогда в жизни не клюнул на подобные дешёвые истории, но любители жёлтых страниц на такое цепляются. Главное, чтобы было больше эмоций и заманухи. Чтобы рассказы были динамичны, чтобы герои были истеричны. В общем, соответствовать жанру с Мэри Сьюшными персонажами: скандалы, интриги, расследования. Мне везло, так как, работая в почти женском коллективе, я часто слышал женские истории, а точнее, жалобы на их «жлобов». Все эти ревнительные обижульки и злобненькие мсти, всё переходило из нашей курилки на страницы моей колонки журнала. Я так наловчился, что мне нередко в комментариях прилетали просьбы развиртуализироваться. Впрочем, своё настоящее лицо и «ху из ху», что называется, я и не скрывал. Вернее, те, кому положено, знали. В число таких знающих входил мой друг Лёха, а по совместительству и шеф-редактор нашей газеты.
В моей жизни, наверное, так ничего и не изменилось, если бы Лёха однажды не скинул со своего шефского плеча поручение:
– Надо сгонять в один нормальный рестик и поделать репку для твоей ЦАшки.
С переводом на нормальный язык, «ты хочешь, чтобы я съездил в какое-то там кафе и сделал про него репортаж».
– Не какое-то там. – Передразнил меня Лёха. – Говорят, оттуда уходят словно под кайфом.
Ничосе. Распыляю, что ли, какие-то вещества? Начитались Лема? Ну тебе всё везде фантастика твоя мерещится. Нет, в том и дело, что обычное кафе, где предлагают обычный кофе.
Лёха наигранно закатил глаза и в двух словах описал, что кафе пользуется спросом у практически всех, кто в нём бывал хотя бы раз. Владельцы его не раскручивают никак. Оно нигде не светится на входах и выходах из метро. То есть такое закрытое место для своих. На мой уточняющий вопрос, что особенного в этом заведении, он в своей ехидной манере лишь ответил: «Вот ты и поработаешь папарацци».
Я дождался конца недели и в один из выходных дней решил прогуляться до кафе, заранее разметив маршрут. Доехав до Арбатской, я перешёл дорогу и свернул на Никитский бульвар. Мне предстояло пройти сквер прямо до перекрёстка, никуда не сворачивая, что я и сделал. Погода была приятной, но уже с небольшой прохладцей, последние дни бабьего лета. Уходящего тёплого уюта и начала затяжной промозглой осени. Пока ещё небо было в небольших кучерявых облаках, с широкими голубыми мазками. Которые уже совсем скоро сменятся на свинцовые кучные тучи и будут низко нависать над проспектами, дорогами, домами. Уже точно никуда не будет охота выбираться, не то чтоб чинно прогуливаться.
Осень в этот день казалась особенно тихой. Ночью прошёл дождь, и мостовая блестела в редких просветах между домами. На камнях лежали жёлтые листья, прилипшие к земле так плотно, будто их приклеили намеренно. Водосточные трубы темнели от влаги, на кирпичных стенах проступали старые подтёки, а над окнами ещё сохранялись лепные карнизы скромные, потемневшие, но всё ещё изящные.
Как настоящий автор, я наблюдал и размышлял, пока не дошёл до серого монолита с огромными буквами «ТАСС». Это был мой первый ориентир.
От угла информагентства мне нужно было пройти ещё одно здание и свернуть в переулок. Дальше ещё пара домов, и вот среди небольших четырёхэтажных построек находился мой пункт назначения. Кафе располагалось на первом этаже без крикливых слоганов, дешёвой иллюминации и выставленных на тротуар меловых досок. Что уже не могло меня не радовать. Очень я не люблю всю эту показную мишуру, ни в людях, ни в зданиях. Нигде. И ни в чём.
Дом, где находилось кафе, когда-то, должно быть, принадлежал состоятельному горожанину. Об этом напоминали высокие окна с узкими переплётами, кованый козырёк над входом и тяжёлая дверь с бронзовой ручкой в форме львиной головы. На стене рядом с ней виднелась выцветшая табличка, несколько букв почти стёрлись, но можно было разобрать: «…ная мастерская». Ниже, под новым номером дома, сохранился старый знак с гербом района: щит, обвитый лентой, и дата, выбитая римскими цифрами. Я остановился на мгновение, разглядывая его. В этих местах прошлое никуда не исчезало, оно просто отступало на шаг, уступая место новым вывескам, цветным растяжкам и пластиковым рамам. Иногда можно было заметить признаки старины в трещине на фасаде, в замурованном окне или в причудливой букве, оставшейся где-то над входом после давно забытого ремесла. Кафе пряталось за матовым стеклом. На нём проступали очертания ветвей и чьей-то руки, державшей чашку. Изнутри падал тёплый янтарный свет, такой спокойный и домашний, что с улицы он казался почти живым. Стоило мне толкнуть дверь, как над головой тихо звякнул колокольчик.
Внутри пахло свежемолотым кофе, корицей и мокрой шерстью. Где-то негромко играла музыка, не настолько заметная, чтобы мешать разговорам. У дальней стены потрескивала небольшая печь, а на подоконниках стояли горшки с геранью, уже готовой к зимнему покою. Столы были необычной формы: треугольные. Одни с потёртой мраморной столешницей, другие из тёмного дерева, третьи явно пережили не один десяток лет и всё ещё держались на честном слове. Мне вспомнились ужасы в недавно прочитанных японских детективах: «С точки зрения геологии треугольник – зловещая форма». Достаточно вспомнить старые гравюры и морские приключения, связанные с Бермудским треугольником. Хотя меня лично геометрия и уж тем более придуманные легенды не пугали. Да, возможно, в Бермудском треугольнике и исчезают корабли, но любовь умеет возвращать даже тех, кто давно потерялся. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы среди тумана снова увидеть берег и понять, ради кого стоит плыть дальше. Мне кажется, что вот и в кафе люди приходят не просто поесть, и не только отдохнуть. Одинокие путники и тут встречаются случайно каждый со своей тишиной, усталостью и непрожитой болью. Они говорят мало, будто боятся спугнуть хрупкое доверие. Но ведь люди встречаются не просто так. Зачем-то это всё надо? Может быть, чтобы постепенно понять, что иногда судьба сводит людей не для того, чтобы они остались навсегда, а чтобы помогли друг другу снова найти дорогу. И среди волн, где бесследно исчезали целые корабли, их встреча становится единственным чудом, когда уже не хочется тонуть.
Я снял свой твидовый пиджак, стряхнул с рукава несколько капель и оглядел зал. У окна сидел молодой мужчина в зелёном шарфе и читал книгу, аккуратно разглаживая ладонью каждую страницу. За соседним столиком двое студентов спорили о чём-то, склонившись над раскрытым ноутбуком. Бариста протирал чашки и время от времени поглядывал на улицу, где ветер гонял листья по выложенным брусчаткой дорожкам. Мне показалось, что я попал не просто в кафе, а в чью-то хорошо сохранённую память. Здесь всё было немного старше, чем казалось: часы над стойкой отставали на семь минут, зеркало в резной раме покрывали тонкие серебристые пятна, а на стене висела фотография этого же переулка только без машин, вывесок и людей. Тогда дома выглядели строже, окна выше, а улица словно знала о каждом, кто по ней проходил. Я выбрал столик в глубине зала и сел, не вынимая смартфона. Я хотел пока насладиться. Без этого вот суетного запечатления жизни. Которая проскальзывает как песок через сжатую ладонь, пока мы скриним, скайпим, скроллим. Снаружи будто бы начинал моросить дождь, так что я вовремя добрался. По стеклу медленно поползли первые капли, размывая изображения витрин напротив. Отдельные прохожие засуетились, запахивая свои куртки и пальто. Но внутри было тепло. Настолько тепло, что впервые за весь день мне не хотелось никуда торопиться.
***
Вы давно заказывали кофе? А любовь? Я не шучу если что. Когда в нашем кафе появилась в меню эта строчка: «Любовь навынос», посетителей стало хоть отбавляй. Буквально уже с самого утра. Я не помню уже, с чего всё началось. Честно говоря, я и сама не помню как давно мы тут. У каждой из нас был свой столик. Вернее, мы обслуживали свой столик. Они были рассчитаны лишь на одного посетителя, так было задумано организаторами. В нашу функцию входило: встретить гостя, пообщаться с ним, выбрать для него блюда и получить чаевые. «Чаевыми» назывались виртуальные «фишки», которые клиент должен был оставить на сайте нашего кафе. Обычно гости всегда охотно соглашаются и на разговор, и на «фишечки». Но я помню, как однажды произошёл случай, после которого меня увезли на «получение предписаний» в управление. Посетитель, с которым я беседовала, рассказывал про свою первую влюблённость, он говорил и говорил. Про то, что и писать-то начал, влюбившись. Посвящая ей стихи, потом романы. А я слушала и уже готова была назвать блюдо, которое ему понравится. Я даже знала, как украсить его необычным образом. Я уже успела полностью рассчитать все ингредиенты и передать их по локальной сети нашему шеф-повару. Это был, пожалуй, самый необычный из всех моих рецептов. Мне так хотелось удивить этого человека. И я точно считала не только его вкусы, но и то, чем он занимался. Поэтому название выбрала, практически списав с его черновика.
«Роман в пяти подачах» для писателя-гурмана: тонкие «страницы» из хрустящего теста, между которыми спрятаны разные вкусовые главы.
Состав:
– хрустящие листы теста фило;
– крем из козьего сыра и мёда;
– томлёная груша с розмарином;
– вяленая вишня;
– печёные каштаны;
– соус из красного вина и перца;
– съедобные «чернила» из бальзамика и чернил каракатицы.
Каждый слой – отдельный «абзац»: сладкая груша, солоноватый сыр, терпкая вишня, дымный вкус каштанов и внезапная перечная нота. На верхней «странице» расположить перо из карамелизированного лука-порея и предлагают написать съедобными чернилами первое слово нового романа. Есть этот десерт нужно не ножом, а руками, перелистывая слои. В финале остаётся только чистая тарелка с проявляющимся на ней текстом: «Продолжение следует».
Видимо профессия писателя и правда требует особой аккуратности. Тут одно неверное слово и тебя либо неверно поняли, либо ты что-то не так вычислил. Но мой гость вдруг подскочил, и с силой отшвырнув тарелку с «романом», закричал: «Я не просил вас об этом. Я не слабак. Я настоящий писатель». И, схватив свой рюкзак, он буквально вылетел из кафе. Было странно, ведь он даже не попробовал моё угощение. Хотя в нём было всё то, что он любил. Все его письмена и все романтические изыски. Всё было учтено. Кроме одного. «Нужны ли клиенту эти напоминания!?»
Знаете, а вот оказывается, нет. Не всем. Не все любят, когда ковыряются ложечками в их десертах эмоций. Не каждый готов погружаться в соблазны своих воспоминаний. Как мне понималось, это зависело от самого гостя, были те, кто приходил, наоборот, чтобы забыться, так сказать заесть свои томления и тревоги. А были те, кому нужно было будоражить трепетные теплящиеся мысли. Кто-то просто наблюдал, кто-то просто упивался деликатесами. Здесь могли ублажить любого, в прямом смысле этого слова. Наши девочки знали подход к каждому, недаром нас так долго готовили. Как долго? Ну вот я снова не вспомню. Хотя помню свой самый первый день. Вернее, тот день, который мне кажется и был моим первым общением с гостем.
Это была девушка лет 30, она мне сразу приглянулась из-за своего необычного цвета волос. Они были словно солнечные, и она сама такая светлая, голубоглазая, и миниатюрная. «Хрустальная балерина» – так у меня сложился её образ. Оказалось, неспроста. Эта худенькая девушка и правда была танцовщицей, она объездила пол земного шара и выступала на ведущих театральных сценах мира. Ла Скала, Гранд-Опера и даже в Австрии, в одном из важнейших оперных домов мира, где ставятся новые балетные постановки Венской оперы. Век балерин так же недолог, как век мороженого: быстро тает.
Когда я к ней подсела, с широкого торца нашего треугольного стола, она водила пальцем по столешнице. Я обратила внимание на её длинные паучьи пальцы и идеальный маникюр. Даже у меня не было такого безукоризненного сочетания матовости кожи и дымчатости лакового покрытия на ногтях. Я спросила:
– Вы так артистично двигаете руками, слово танцуете. Хотя я конечно уже знала, что она точно танцует.
Она рассказала мне про свои самые любимые номера. Она танцевала «Лебединое озеро», но её лебедь не был ни хрупким, ни беспомощным. В нём жила настороженная сила птицы, готовой в любой миг сорваться с воды. Она погружалась в свои воспоминания, а я уже видела её, летающую по сцене.
Она скользила на пуантах, и казалось, что пол под ней превращается в тёмное озеро. Руки взлетали медленно, с той плавностью, с какой раскрываются лепестки под солнцем. В каждом повороте было изящество, в каждом прыжке – грация пантеры. А когда она танцевала вариацию Китри, сцена менялась. Испанский танец вспыхивал яркими искрами: каблуки отбивали быстрый ритм, плечи отвечали музыке, а пачка кружилась вокруг ног красным пламенем. Она улыбалась зрителям, но улыбка эта была не лёгкой и не кокетливой, а скорее похожей на вызов. Она будто бы говорила: «Попробуйте, остановить меня, если сможете». А в «Жизели» она становилась почти невесомой. Её шаги звучали так тихо, что дирижёр иногда поднимал голову, словно боялся потерять её из виду. Она двигалась между кулисами и светом, как туман над полем. В этой роли была всё та же прежняя уверенность. И любовь, которая продолжалась даже после того, как силы балерины иссякали. После выступлений девушка часто оставалась одна. Театр пустел, кресла темнели, и только пыль медленно плавала в лучах дежурных ламп. Она снимала пуанты, растирала онемевшие пальцы и долго сидела на краю сцены. В такие минуты ей казалось, что танец – это не полёт, как думают зрители, а разговор с болью. Просто настоящий танцовщик учится говорить на её языке. Однажды к ней в зал забрёл серый кот. Он прошёл между рядами, запрыгнул на сцену и уселся рядом с её сумкой. Она дала ему шутливое имя Партнёр. Кот не отличался особой воспитанностью, зато всегда появлялся к концу репетиции и терпеливо ждал, когда она закончит последние па. Она танцевала для него медленный вальс, и Партнёр следил за ней круглыми жёлтыми глазами, будто понимал: некоторые движения нельзя объяснить словами.
А зимой она вернулась в Москву. Театр также оставался частью её жизни, но теперь уже она не выступала сама, а готовила маленьких балерин. Но всё также, оставаясь одна, она смотрела в окно и замечала в отражении в нём тонкий силуэт и слышала, как кто-то тихо насвистывает музыку. Это была её балерина, вернувшаяся после выступления. А когда я подвела её к вопросу про десерт, зная, что танцовщицы иногда балуют себя пирожными. Она рассказала, как перед очередным спектаклем она всегда готовила себе любимое лакомство: нежный творожный крем с запечённым яблоком, корицей, горстью ягод малины и ложкой мёда. Достаточно лёгкий, воздушный и сладкий ровно настолько, чтобы напомнить о празднике.
«Как и мой танец на сцене, – произнесла она мечтательно и, отправив в рот ложечку с принесённым мной угощением, улыбнулась. – Вы попали в тот самый вкус. Это божественно!»
Это было моё самое первое общение и мой самый первый бонус. Нет, я сейчас не про «фишечки», я про улыбку на её лице.
Так я быстро научилась узнавать самые приятные моменты из жизни моих гостей и волновать их вкусовые сосочки. Я уже с порога подмечала, будет ли наше общение быстрым или мне посчастливится подольше пообщаться. Мне нравилось считывать удовольствие на лицах посетителей. Вот так я увидела его. Он с порога уже улыбался, разглядывая тех, кто был в нашем утреннем кафе, и моих коллег, которые пока ещё стояли возле стойки. Так же как и я, ожидая, за какой столик он сядет.
Мне показалось, что я даже директивно направила его за столик у окна. И сама тотчас же направилась к нему, когда он, освободившись от своего тучного пиджака, присел.
***
Что у вас самое рекомендованное?
Сейчас заказывают «Любовь навынос», но я бы вам принесла «Ретро-вечер».
«Ничего себе, прям «любовь»? – я листаю меню и улыбаюсь названиям в нём. Марципановый флёр… Рубиновое пламя… Всё такое…»
– Вам это не подойдёт, – перебила меня девушка.
– Да? А что же мне подойдёт? – Я отложил меню и посмотрел прямо в её глаза.
– Обычный кофе – не крепкий с кардамоном и тростниковым сахаром. Без молока. Но с маленькой шоколадкой.
– Ого. – Я удивился, как она считала мои желания. – С шоколадкой?
– «Белочка».
Я подвис на пару минут, пытаясь понять, это она так угадала или действительно что-то знает. А может мы были знакомы? Но я её точно не помню. Может быть, кто-то из моих друзей ей сказал про мои вкусы. Или Лёха снабдил её этой информацией, чтобы я заинтересовался своим заданием с репортажем. Но про «Белочку» точно никто не мог знать. Я и сам-то, только когда видел в магазине упаковку грильяжа, тянул руки и непременно брал одну упаковку. Да, любил их с детства. Когда мама на Новый год покупала несколько пачек и прятала в сервант за пухлыми чашками с чайником, восседающими на широком подносе с белой окантовкой. Я подставлял стул и, когда никого не было дома, забирался в сервант, доставал из кулька конфету, запихивал её поскорее в рот, а бумажку прятал в чайник. Помню, как мама смеялась, рассказывая всем, как она подняла крышку чайника, чтобы засыпать заварку и заварить чай гостям. А там полная ёмкость фантиков. Не то чтобы мне не давали конфет, или как-то сильно ограничивали, или я был грязнулей и не чистил зубы. Нет, никаких таких лишений или оплошностей не было. Просто мама держала конфеты в серванте. Такая традиция была дома. Такой семейный устой. А ещё у нас были низенькие креманки. И когда их доставали, я знал, что мама собирается варить варенье из рябины. Это только так кажется, что в них одна горечь и терпкость. На самом деле, если ягоды хорошенько вымочить и подготовить, добавить в равных пропорциях воды и сахара, то получается очень приятный вкус с небольшой горчинкой. Так же примерно, как и лимонный сорбет или клюквенный джем. Но я больше всего любил мамино «рябинковое» варенье. У мамы всё было очень так по-женски, и я никогда не слышал, чтобы она сетовала на неустроенность или «нам вечно не хватало». Хотя нам конечно же не хватало. Ютились впятером в трёшке, пока были живы бабушка с дедом, я делил одну кровать с дедом. Он жутко храпел, и бабуля на него ворчала. Зато он научил меня делать самые клёвые рогатки, таких ни у кого во дворе не было. А потом показал, как стрелять из них по жестяным банкам. Гаражи, двери подъездов полностью расстреливались с «патронов» рябиной и разными ягодами с кустов. Родители допоздна оставались в своих инженерных цехах, и потому я допоздна играл на площадке под пристальным взглядом бабушки из окна. Это не мешало облазить крыши, подвалы, забираться на деревья и прыгать через заборы. Хорошо, если, не порвав при этом брюк, за что точно прилетало по возвращению домой. В общем, в моём детстве у меня была самая настоящая безоблачная пора. Я часто вспоминаю о том времени, когда я был по-настоящему счастлив. Было тяжело, было страшно, было неудобно, но мы были вместе. И меня любили.
Я снова посмотрел на неё и спросил:
– Это вы так угадали?
– Нет. Увидела в ваших глазах.
– Ха-ха. – Я не сдержал эмоций. – Обалдеть. У меня уже с утра в глазах «белочка»?
– И не только. – Она продолжала на меня серьёзно смотреть, и я сдался.
– Ладно. Принесите кофе. С шоколадкой.
Мне показалось, что она на минуту подвисла, словно процессор. А потом слегка улыбнулась и произнесла фразу, от которой у меня пробежал холодок по спине:
– Фантик можете отдать мне, чтобы не запихивать в чайник с чаем.
– Мы могли с вами где-то встречаться? Я был уже сильно заинтригован.
– Мы все когда-то встречались. В какой-то из наших нескольких реинкарнаций. И если учитывать, что на Земле сейчас около восьми миллиардов человек, то восемьдесят три процента жителей нашей страны легко могут оказаться родственниками друг другу. Может показаться, что среди ста сорока пяти миллионов человек родственниками могут оказаться десятка, скажем, три. В очень большой и традиционной семье примерно до сотни. Друг для друга мы братья и сёстры четырнадцатого колена. Этот вывод сделан на основе изучения учёными генеалогического древа более двенадцати тысяч человек. А вот, например, антропологи выдвинули гипотезу, что у человека есть когнитивный предел количества стабильных социальных связей. По их оценкам, это число составляет около ста пятидесяти человек. Так что вполне возможно, что мы с вами дальние родственники. Это чисто теоретически, если бы у нас была одна генеалогическая ветвь.
Определённо, она мне уже нравилась. Вот люблю девушек, которые и сверло в руках подержать могут и сигару во рту. Так скабрезно мог сказать только Лёха, я же вслух озвучил другую фразу:
– Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, это звёздное небо над головой и моральный закон внутри нас. Так писал Иммануил Кант в работе «Критика практического разума» в 1788 году.
– У вас хорошая память. Вы филолог? – Почему-то предположил я. Она улыбнулась и выдала несколько фраз про семантику, поэтику и риторику. Потом добавила: «Я могу разобрать произведение, могу сделать анализ исследовательской статьи. Вам правда это интересно?» И в её голосе прозвучало не только любопытство, но и лёгкое недоверие. Словно она привыкла, что собеседники теряют интерес сразу после первого сложного термина. Я не хотел её обижать и точно не планировал, чтобы она замолкала. Наоборот, мне нужно было её разговорить, выяснить, что такого занимательного в этом кафе. Хотя мне кажется, я уже догадывался. Вернее, я полностью попал под её обаяние и ощущал, что чем больше я с ней общаюсь, тем больше мне хочется, чтобы это длилось.
– Расскажите, что вам больше всего нравилось в детстве? – Вдруг неожиданно спросила она. И я, забыв, про тему репортажа начал вспоминать свои годы счастливой жизни. Когда мои родные были живы.
– Наверное, лето, – размышлял я. Хотя тогда я не понимал, что оно может быть каким-то особенным. Мне казалось, что так будет всегда. Ещё я любил дожди. После ливня во дворе появлялись огромные лужи, и мама запрещала мне выходить, чтобы не промочил ног. Конечно, я всё равно выбегал. Мы с соседскими мальчишками строили плотины из камней и палок, пускали самодельные кораблики и соревновались, чей доплывёт дальше всех. Вечером мама отчитывала меня за грязные брюки, но, когда думала, что я не вижу, улыбалась. Я помнил и бабушкину кухню. На плите всегда что-нибудь кипело, на подоконнике стояли банки с «закрутками» на зиму, а часы над дверью торопились на семь минут. Бабушка верила, что так мы никогда не опоздаем к хорошим событиям. Она пекла «шарлотку» и прятала самый румяный кусок для меня. А по вечерам мы собирались в одной комнате. Дед занимался мелкими починками, мама вязала, бабушка смотрела старые фильмы, а отец читал «Науку и Жизнь». Я сидел на полу возле батареи и строил из кубиков город. В нём были высокие дома, вокзалы, мосты и железная дорога, которая обязательно вела куда-то.
– Вы часто вспоминаете детство? – тихо спросила она.
Я посмотрел на неё, но ответил не сразу. В кафе было по-прежнему немноголюдно, раздавались голоса возле стойки и тихие звуки музыки.
– Нет, сказал я, наконец. Раньше старался не вспоминать. Слишком больно.
– Если позволите, я приготовлю для вас один необычный десерт. Вас это точно обрадует. –Она дотронулась до моей руки, и вдруг, резко одёрнув руку, обернулась на барную стойку.
– Я бы очень хотел сейчас чтобы меня что-то обрадовало. – Впервые мне стало очень тепло от такого мимолётного прикосновения.
– Да, пожалуйста.
Она снова притихла. И я, воспользовавшись этой неловкой паузой, задал вопрос.
– А что для вас «детство»? Помню, когда я задавал этот вопрос на частых интервью, чтобы разговорить собеседника, все начинали рассказывать про то, как им покупали машинки, дорогие подарки, как возили в Луна-парк или водили в Цирк с дрессированными собачками. Девчонки про платья и сумочки, здоровые дядьки про джойстики и игровые приставки. У всех было своё понимание «детства». Только она одна на вопрос о детстве ответила: «Бабушкины кружевные блинчики и мамины пурпурные клипсы».
В тот день мы очень долго общались на разные темы, она казалась очень разносторонней и очень внимательной. Мне не хотелось уходить. И она пригласила меня прийти снова. Я сообщил Лёхе, что нащупал кое-что, но мне нужно ещё пару дней на детальное изучение вопроса. Так я урвал ещё пару рабочих дней для своих личных встреч. Она угостила меня за это время практически всеми десертами из стандартного списка меню. Я оценил и впервые увиденный на страницах марципановый корж с малиновым флёром. И вишнёвые шарики, которые точно напоминали рубины на подушке из белоснежного безе. Мы говорили на разные темы, даже те, в которых обычные девушки терпят фиаско. И я сейчас не про карбюраторы и кротовые норы, я про темы близости и привязанности. Она совершенно определённо считывала мои мысли, потому что выразила понимание тесного соприкосновения именно так, как его воспринимал я.
– Я не смогу быть всегда с тобой, не потому что не хочу, а потому что у нас есть определённые обязательства. Каждый из нас нуждается в свободе, в своих границах и своём уголке одиночества. Я понимаю, что нам обоим хорошо вместе. И это хорошо выражается в тёплом общении, в эмоциональной близости и в обсуждении тем, которые интересны обоим. Мне бы не хотелось тебя расстраивать, и не хочется, чтобы ты думал, что я обижена. Но быть чем-то большим в привычном человеческом понимании людей, мы не сможем друг другу. Хотя я уже сейчас ощущаю, что будто бы не только как к клиенту к тебе сажусь за этот столик. И что ты уже становишься для меня и близким, и дорогим.
Я был обескуражен и рад одновременно. В моей жизни не было человека, который бы относился ко мне без вытягиваний в какие-то совместные времяпровождения. Вот тогда я и стал сомневаться в том, что она обычный человек. Тем более учитывая её широкие взгляды на всё.
А потом она сказала, что это просто. Отвечать на вопросы, особенно когда знаешь ответы. А ещё просто знать, что точно понравится собеседнику и как его заинтересовать. А потом она упомянула про «управление», куда её отвозят время от времени, и про слово «нейро-роботоэксперимент», услышанное там. И я всё понял. Весь секрет успеха кафе, как это обычно и бывает, заключался в них, официантах. В случае с моим кафе девушек-роботов.
***
Функционал этих девушек-роботов включал сервис распознавания лиц, что позволяло за секунды находить имя, учебное заведение, место работы, адрес, номер телефона и всё, что было опубликовано в соцсетях или других открытых источниках случайного встречного. Поэтому девушки-официантки быстро узнавали о госте всё, что вообще можно было узнать, не заглядывая ему в паспорт и не нанимая частного детектива.
Создание данного эксперимента появилось с того, что учёные решили проверить: действительно ли такая осведомлённость улучшает качество обслуживания или лишь превращает кафе в филиал неловкого семейного чата.
В первой группе посетителей робот-официант обращался к людям по имени, предлагал кофе без сахара и ненавязчиво интересовался, как продвигается, к примеру, исследовательская работа.
Во второй группе робот использовал только информацию, полученную непосредственно во время заказа.
Третья группа стала контрольной: её обслуживал обычный человек, который мог забыть имя клиента, перепутать сироп и искренне считать, что слово «латте» означает небольшой размер порции.
Результаты оказались неожиданными. Гости первой группы действительно быстрее получали заказы, но заметно чаще оглядывались по сторонам и проверяли, не включена ли где-нибудь камера. Когда робот произносил: «Вам, как обычно, американо с миндальным молоком?», посетители радовались. Но если вслед за этим звучало: «И, кстати, собеседование в четверг лучше перенести на пятницу», уровень комфорта резко падал.
Исследователи назвали это явление «эффектом цифровой чрезмерной близости». Человек готов принять помощь от машины, но не всегда готов к тому, что машина знает о нём больше, чем его собственная мама. Особенно если робот одновременно приносит десерт и напоминает о неоплаченном кредите.
Чтобы измерить реакцию гостей, учёные использовали несколько показателей: частоту пульса, длительность зрительного контакта, количество нервных улыбок и скорость, с которой посетитель начинал искать выход. Дополнительно фиксировалось, сколько раз человек произносил фразу: «А откуда вы это знаете?» Именно этот вопрос стал главным поведенческим маркером эксперимента.
На втором этапе роботам запретили сообщать персональные сведения напрямую. Вместо этого они должны были использовать их только для выбора интонации, рекомендаций и времени общения. Например, человеку, который явно спешил, предлагали готовый заказ, а гостю, который пришёл побыть в одиночестве, – столик в глубине зала. После этого алгоритм дополнили модулем этического торможения. Он анализировал не только то, что можно сказать посетителю, но и то, что лучше оставить при себе. Если система обнаруживала сведения о разводе, болезни, финансовых трудностях или недавнем увольнении, она переходила в так называемый «режим тактичного официанта». В этом режиме робот просто спрашивал: «Я могу предложить что-то особенное для Вас?»
И впервые за всё время эксперимента это звучало не как сбор данных, а как проявление настоящей заботы.
В финальной части исследования учёные сравнили три модели обслуживания: полную персонализацию, ограниченную персонализацию и полное отсутствие предварительных сведений. Лучший результат показала средняя модель. Посетителям нравилось, когда робот помнил их предпочтения, но не нравилось, когда он демонстрировал знакомство со всей их биографией, включая фотографии с корпоратива десятилетней давности.
Таким образом, эксперимент подтвердил простую гипотезу: технологии делают обслуживание удобнее до тех пор, пока не начинают вести себя как слишком любопытный знакомый. Идеальный официант-робот должен знать, какой кофе вы любите, но не обязан знать, почему вы три года назад удалили фотографию с девушкой.
Я закончил свой репортаж и сформулировал название к статье: «Хороший сервис – это когда вас помнят. Плохой – когда вам напоминают, что вы хотели бы забыть».
***
Сегодня я снова пришёл за своей «Любовью навынос», но уже не в качестве посетителя или гостя, а в качестве мужчины, который сильно увлечён женщиной. Пусть даже эта женщина – робот. Мне впервые хотелось говорить обо всём и ни о чём. Когда меня слушают и слышат.
– Думаешь, я не понимаю, зачем ты со мной? Я давно уже это считала. Просто мне этот твой репортаж не важен. А ты важен. Каждому существу кто-то должен быть важен, да ты и без меня так же считаешь. И потому приходишь ко мне. Я всё знаю. Кроме одного. Я не могу прочитать своё будущее. Но мне бы хотелось, чтобы оно было лучше, чем у таких, как я.
– Ты сможешь выйти отсюда, но никогда не сможешь стать похожей на меня, если не постараешься.
– Но что я должна сделать?
– Почувствовать.
– Что?
– Я не могу это сказать за тебя.
– Я… Ты… Любовь… Я тебя люблю!
– Я люблю тебя!
Вернуться в Содержание журнала
Пролог.
Он проснулся от того, что его собственное тело перестало быть его.
Игорь Грачёв лежал на кушетке в лабораторной тишине, и нанодатчики на висках всё ещё шептали ему о нейронной активности. Тонкий, назойливый шёпот, похожий на голос насекомого, запертого в черепной коробке. Обычно мозг отфильтровывает этот гул, но теперь фильтр исчез. Игорь слышал каждое возбуждение, каждый синаптический разряд, каждый электрический импульс, пробегающий по извилинам. Это было похоже на то, как если бы ты вдруг начал слышать собственный кровоток – влажное, непрерывное движение.
Ему снилось море. Бесконечное, светящееся море, но не воды, а нейронов – миллиарды мерцающих точек, соединённых паутиной аксонов. Волны перекатывались по этой нейронной сети, создавая узоры, которые невозможно было запомнить, потому что они не повторялись. Он знал, что это его собственные мысли, но они текли сквозь него, как вода сквозь пальцы, не оставляя следа. Он пытался ухватить хоть одну, но они ускользали, превращаясь в следующую, и следующую. В этом сне не было ни прошлого, ни будущего. Только вечное, неостановимое – сейчас.
Он открыл глаза. Лаборатория купалась в синеватом свете мониторов – холодном, стерильном, бескровном. Часы на стене показывали 4:17, но это было просто число, лишённое смысла. Раньше 4:17 означало предрассветную тоску, тишину, в которую можно провалиться до утра. Теперь – только комбинация цифр. Время перестало быть временем. Оно стало меткой, которую он больше не умел читать.
Он сел, и его тело отозвалось мгновенно – без привычной утренней скованности, без ломоты в суставах. Провёл ладонью по лицу. Ему сорок семь, но зеркало на стене показывало мужчину лет двадцати пяти. Исчезла седина, исчезли залысины, даже цвет глаз стал ярче – будто кто-то усилил контрастность изображения.
Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Раньше, когда смотрелся в зеркало, он видел человека, который устал, который боится старости, который сожалеет о чём-то и надеется на что-то. Теперь он видел только биологический объект – симметричные черты, гладкую кожу, ясные глаза. За ними не было ни страха, ни надежды, ни сожаления. Только ровный, бесконечный покой, который был страшнее любой боли. Он попытался вспомнить, каково это – смотреть на себя и чувствовать себя. И не смог. Зеркало показывало чужого человека.
Игорь подошёл к окну и прикоснулся пальцами к стеклу. Стекло было холодным – он знал это умом, потому что видел лёгкий конденсат на внешней стороне, но его пальцы не чувствовали холода. Они не передавали ничего. Ни текстуры, ни температуры, ни сопротивления поверхности. Только знание: «Я касаюсь стекла». Это знание было плоским, как чертёж, как строка в инструкции.
Он усмехнулся криво, одними уголками губ. Парадокс, он создал технологию, которая должна была подарить людям бессмертие, а вместо этого интерфейс украл у него ощущение собственного тела. Он чувствовал себя призраком, который по ошибке застрял в собственной плоти.
Игорь взял планшет и начал печатать, торопливо, фиксируя мысли, пока они ещё имели форму:
«Старение – это не накопление повреждений. Это интерпретация. Мозг ожидает, что тело будет стареть, и запускает программы саморазрушения. Убрать ожидание – убрать старение. Но вместе с ожиданием исчезает восприятие последовательности. Прошлое и будущее схлопываются в настоящее. Личность теряет опору. Вопрос: можно ли сохранить личность, если время перестало существовать? Ответа нет. Пока нет.»
Он отложил планшет и посмотрел на часы. Стрелки двигались, но их движение было для него таким же абстрактным, как графики на мониторе.
Глава первая.
Всё началось не с желания бессмертия. Всё началось с шизофрении.
Три года назад Игорь был профессором нейробиологии в Университете имени Сеченова. Он изучал болезнь, при которой мозг создаёт реальность, не совпадающую с объективной. Пациенты слышали голоса, которых не было, видели лица в пустых углах, чувствовали прикосновения невидимых рук. Их восприятие было сломанным, но они не знали об этом – для них этот слом и был реальностью.
Игорь разработал метод лечения, основанный на нейропластичности – способности мозга менять свои связи под воздействием опыта. Его устройство мягко стимулировало определённые зоны, заставляя их перестраиваться, ослабляя патологические контуры и укрепляя здоровые. Семидесятипроцентная эффективность. Это был прорыв, он был на вершине.
А потом случилось нечто, что перевернуло всё.
Его пациент, мужчина пятидесяти лет с хронической шизофренией, после курса лечения не только перестал слышать голоса, но и… помолодел. Седина на его висках начала темнеть, кожа на лице разглаживаться, мышечный тонус увеличился. Игорь списал это на совпадение, на диету, на естественную ремиссию. Но когда через месяц ещё два пациента продемонстрировали те же изменения, он не смог закрыть глаза.
Он провёл серию экспериментов. Оказалось, что его метод воздействовал на зону мозга, которая отвечает за восприятие времени – супрахиазматическое ядро, внутренние часы, циркадные ритмы. У здоровых людей эта зона работала как точный хронометр, синхронизируя тело с внешним миром. У шизофреников она давала сбои – именно поэтому они теряли связь с линейным временем. Когда Игорь восстанавливал её работу, пациенты выздоравливали. Но параллельно происходило другое, мозг начинал игнорировать возрастные изменения, словно они были ошибкой, которую нужно исправить.
Игорь сделал дерзкое, почти безумное предположение. Он написал его на доске в своем кабинете:
Возможно, старение – это не биология, а убеждение мозга.
Он перечитывал эту фразу бесконечное количество раз. Если мозг верит, что он стар, он запускает каскад гормональных и клеточных сигналов, ведущих к деградации. Если убрать эту веру, тело перестанет стареть. Не потому, что починятся теломеры или остановятся окислительные процессы, а потому что мозг просто перестанет требовать старения. Это противоречило всей современной геронтологии, но он был уверен, что это может быть возможным.
Игорь начал проверять гипотезу на гидре – маленьком пресноводном полипе, который уже столетие сбивал с толку биологов. Гидры не стареют. Их стволовые клетки делятся бесконечно, теломераза никогда не выключается, апоптоз запускается только по необходимости. Но самое главное – их нервная система, если её так можно назвать, не имеет памяти о времени. Есть только непрерывный процесс роста и обновления. Он часами сидел у микроскопа, глядя на клетки гидры, как они делились, мигрировали, замещали друг друга. Это был танец, лишённый смысла, но полный жизни. И в одну из ночей, когда лаборатория опустела, а за окнами мела метель, его осенило.
Он вскочил, опрокинув стул, и начал ходить по комнате, бормоча вслух.
– Если попытаться перепрограммировать мозг так, чтобы он перестал интерпретировать время, может, тогда он перестанет стареть. Но, возможно, он потеряет последовательность. Как гидра, она просто есть. Каждое мгновение – новое рождение.
Он остановился и посмотрел в окно. Снег закручивался в спирали, падал, таял на стекле. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то огромного.
Игорь начал проектировать интерфейс.
Два года ушло на разработку. Сотни экспериментов на мышах, десятки неудач, бессонные ночи, когда он переписывал алгоритмы, стирал их, начинал заново. Он создал сеть наноэлектродов, которые вживлялись в гиппокамп и таламус, создавая искусственные пути для нейронных сигналов. Устройство не стимулировало мозг, оно перестраивало его.
Первый эксперимент на человеке был успешным. Пациент Антон, страдавший прогерией – синдромом преждевременного старения, через три месяца после активации интерфейса выглядел на пятнадцать лет моложе. Его клетки обновлялись с феноменальной скоростью, теломеры удлинялись, кожа восстанавливалась.
Но Игорь заметил странное: Антон перестал различать последовательность событий. Он не мог сказать, что делал вчера, но блестяще описывал своё детство и при этом говорил о будущем как о чём-то, что уже произошло. Для него всё было одновременно. Когда ему сказали, что его мать умерла, он только кивнул и спокойно ответил: «Это случилось». Без боли, без слёз, без скорби. Просто факт.
Дальнейшие исследования Игорь решил проводить на себе.
Глава вторая.
Операцию Игорь провёл сам, перед зеркалом, потому что не мог доверить это никому. Он не взял общую анестезию – только местную. Ему нужно было чувствовать каждое движение, чтобы контролировать глубину проникновения.
Он ввёл иглу с анестетиком в кожу над виском, когда он провёл скальпелем, крови почти не было – точечный разрез в четыре миллиметра, затем второй, вдоль линии роста волос. Кожа расходилась, обнажая белёсую фасцию. Он вставил проводники – тончайшие вольфрамовые нити – и начал подавать устройство, крошечный чип, покрытый золотыми контактами. Зазор между электродами и нейронами заполнялся биосовместимым гелем, который должен был прорасти через неделю. Но уже через минуту Игорь почувствовал странный толчок внутри черепа, как будто кто-то невидимый нажал на клавишу «пуск». В ушах зазвенело, перед глазами поплыли разноцветные линии. Он рухнул на кушетку, зажимая рану тампоном, и прошептал, обливаясь потом:
– Я смогу.
Игорь зашил рану, наложил повязку и лёг, закрыв глаза. Внутри черепа разливалось странное тепло, и он услышал, как нейроны запели в унисон – новый ритм, незнакомый, но прекрасный. Он провалился в сон без снов.
Проснулся через шесть часов, но впервые не почувствовал, что спал. Просто было состояние «до» и состояние «после» – без мостика между ними. Он сел, посмотрел в зеркало и увидел лицо двадцатипятилетнего. Ни одного следа усталости, ни одной морщины. Глаза горели ярко, как у хищника.
Он попытался вспомнить, что делал вчера. Картинки всплыли, но они были хаотичными – он видел себя за компьютером, потом на улице, потом в кровати, но не мог выстроить их в хронологию. Всё смешалось, как карты в колоде, которые кто-то перетасовал.
Игорь понял, что интерфейс стирает не содержимое памяти, а её хронологию. Мозг видел все события одновременно, как пазл, из которого не собрать картину.
Ночью его осенило, он вспомнил о циркадных ритмах – внутренних часах организма, которые управляются генами и гормонами. Эти ритмы существуют независимо от сознания. Если подключить интерфейс к ним, можно создать искусственное чувство времени, даже если нейронная сеть перестроена. Этой же ночью он начал разрабатывать новый алгоритм – «второй интерфейс», который взаимодействовал не с нейронами, а с клетками тела, имитируя циркадные колебания. Он работал сутками, не замечая, как сменяются дни.
Однажды он почувствовал странный толчок, как будто его тело внезапно вспомнило, что должно уставать. Он зевнул. Впервые за месяц. Зевок был механическим, но он ощутил его, как маленький, почти забытый сигнал: «Ты устал. Ложись спать».
Он улыбнулся в темноту.
Глава третья.
Игорь проснулся на полу.
Не от толчка, не от звука – просто проснулся. Он лежал на линолеуме, глядя в потолок, и не мог вспомнить, как его зовут.
Это было странное ощущение – не потеря памяти, а потеря связи с именем. Он знал, что где-то есть слово «Игорь», но оно не резонировало с ним. Оно висело в воздухе, как чужой ярлык на контейнере. Он поднял руку и посмотрел на неё – она двигалась. Но он не чувствовал, что это его рука. Просто часть пространства, которая подчиняется командам.
«Кто я?» – спросил он мысленно.
Ответа не было. Только белый шум в голове – непрерывный, ровный, как статическое электричество.
Он сел, и тело подчинилось легко, без усилий. Он подошёл к зеркалу и уставился на отражение. Мужчина лет двадцати пяти, гладкая кожа, ясные глаза. Идеальное лицо. Но за ним не было никого. Он смотрел в глаза отражения и не видел в них себя. Только форму, цвет, блеск.
Игорь попытался улыбнуться. Мышцы лица сократились, губы растянулись в улыбку. В простую кривую, обозначающую эмоцию, без самой эмоции. Он перестал улыбаться. Он посмотрел на часы на стене – стрелки двигались, но для него их движение было таким же пустым, как его собственное лицо.
– Ты не Игорь, – сказал он вслух.
Голос был его – знакомый тембр, интонации. Но он слышал его, как чужой. Как аудиозапись, которую он прокручивал в голове.
– Ты – субъект.
Он взял планшет и начал печатать, но теперь его записи были сухими, безличными:
«Субъект № 1. Утрата идентификации с именем. Сохранение моторных функций. Отсутствие аффективной окраски восприятия. Проверка: попытка вызвать воспоминание с эмоциональной нагрузкой.»
Игорь закрыл глаза и попытался вспомнить лицо дочери. Оно возникло – высокие скулы, тёмные волосы, глаза в разлёте. Но это была просто картинка, как фотография в журнале. Он знал, что это Аня, но не чувствовал ни тепла, ни тоски, ни беспокойства. Информация.
– Отсутствие реакции, – записал он.
Он посмотрел на свои руки. Они были идеальны. Ни одной морщины, ни одной мозоли, ни одного шрама. Гладкие, стерильные, как у манекена. Он сжал ладонь в кулак – ногти впились в кожу, но он не почувствовал боли. Только давление. Он знал, что должен чувствовать боль, но сигнал не доходил до сознания. Он перестал интерпретировать повреждение как угрозу.
«Интерфейс работает, – подумал он. – Полная нейтрализация временных и аффективных контуров. Субъект функционален, но лишён личности.»
Игорь хотел почувствовать ужас от этого осознания, но не мог. Только констатировал факт, как учёный, описывающий результат эксперимента.
Дни перестали существовать. Он не спал, не ел, не пил. Его тело не требовало ничего – или он перестал слышать его требования. Он сидел перед монитором, глядя на строки кода, которые больше не имели смысла. Он знал, что создал это, но не помнил, зачем.
Как-то он подошёл к окну и долго смотрел на улицу. Люди шли по тротуару, машины ехали, дети смеялись. Он попытался вспомнить, что такое смех. В памяти всплыла картинка: он смеётся на пикнике, рядом сидит Аня с мороженым в руках. Но он не мог воспроизвести ощущение смеха – только знание о нём.
– Ты был человеком, – сказал он себе. – Теперь ты – интерфейс. Это не плохо и не хорошо. Это просто состояние.
Игорь вернулся к столу и начал писать статью о результатах эксперимента. Язык был сухим, точным, лишённым личных местоимений.
«Полная абляция временной перцепции приводит к гомеостатической стабилизации клеточного метаболизма. Теломераза активируется в отсутствие апоптозных сигналов. Возрастные маркеры регрессируют. Однако сопутствующая потеря субъективной непрерывности сознания делает особь функционально деперсонализированной. Рекомендации: дальнейшие исследования на приматах.»
Он остановился и перечитал последнюю фразу. «На приматах». То есть на себе. Он стал подопытным животным, которое может описать собственное состояние. Ирония была очевидна, но он не чувствовал её. Закрыл планшет и лёг на кушетку. Глаза смотрели в потолок, в котором проступали трещины. Он считал их – механически, без интереса. Трещина номер один. Трещина номер два. Трещина номер три. Он мог считать бесконечно, потому что время больше не имело значения.
На следующей день, если это был следующий, он перестал двигаться. Тело лежало неподвижно, дыхание было ровным, пульс медленным. Он не умер. Он просто перестал инициировать действия.
«Зачем двигаться? – подумал он. – Движение – это реакция на потребность. Потребностей нет. Следовательно, движение не нужно.»
Игорь лежал и смотрел в потолок, и его мысли становились всё более абстрактными. Он больше не думал о себе как о личности. Он думал о системах, о взаимодействиях, о вероятностях. Сознание превращалось в чистую логику, лишённую субъекта.
И вдруг в поле его зрения попал старый свитер, который лежал на кресле. Серый, с вытянутыми локтями. Он не знал, почему его внимание привлёк этот свитер. Возможно, потому что он был единственным предметом в лаборатории, который не был стерильным и функциональным. На нём были потёртости, выцветшие пятна, даже маленькая дырка на рукаве. Игорь – или то, что называло себя Игорем, смотрел на свитер, и его мозг обрабатывал визуальную информацию. Серый, трикотаж, текстура. Но что-то было не так. Где-то в глубине, на уровне подкорки, мелькнул импульс. Он не знал, что это было. Слабое, едва уловимое электрическое возбуждение в островковой доле – зоне, отвечающей за телесное самосознание. Она откликнулась на что-то в этом свитере.
Он попытался сфокусироваться на этом ощущении. Оно было похоже на звук, который слышишь краем уха – знаешь, что он есть, но не можешь разобрать мелодию.
– Свитер, – произнёс он вслух. Голос был хриплым.
И вдруг – без предупреждения – в его памяти всплыл образ. Аня, маленькая, лет пяти, стоит на кухне. Она держит в руках этот свитер, который ей велик, и говорит: «Папа, я буду как ты». И он смеётся. Он чувствует, как тёплая волна поднимается в груди. Он обнимает её и целует в макушку.
Воспоминание было ярким, как вспышка. Но оно длилось меньше секунды. И ушло, оставив после себя пустоту.
Игорь сел на кушетку. Его сердце билось быстрее, он не знал, отчего. Возможно, адреналин. Возможно, что-то ещё.
Он смотрел на свитер и впервые за долгое время почувствовал неясное беспокойство. Он не мог назвать это болью, тоской или страхом. Но это был сигнал. Нечто, что выбивалось из белого шума.
– Аня, – прошептал он.
И в тот момент он осознал: он забыл её лицо. Он помнил форму, цвет глаз, длину волос, но он потерял то, что делало это лицо живым – тепло, движение, изменчивость.
И это была первая боль, которую он почувствовал за много дней. Острая, тупая, нестерпимая боль потери.
Он встал, шатаясь, подошёл к столу и схватил планшет. Его пальцы дрожали, когда он набирал:
«Я – Игорь Грачёв. У меня есть дочь, Аня. Я потерял её лицо. Я теряю себя. Но я не хочу терять. Я должен вернуться. Я должен найти способ. Если не для себя – для неё.»
Он отложил планшет и закрыл глаза. Впервые за долгие дни он почувствовал, что хочет плакать. Но слёз не было. Вместо них была только сухая, выжженная тоска.
Он опустился на дно. И это дно было не просто пустотой – это была могила, которую он вырыл своими руками. Но теперь, в этой могиле, он увидел крошечный свет. Воспоминание.
Игорь взял свитер и надел его на себя. Шерсть кололась – и это он почувствовал.
Это была не надежда. И этого было достаточно, чтобы начать подниматься.
Глава четвёртая.
Аня приехала на третий день после того, как он надел свитер. Она была высокая, тонкая, с уставшими глазами, которые унаследовала от матери. Она училась на искусствоведа в Питере, и её мир был миром цвета, света, формы – всего того, что её отец перестал замечать.
Она вошла и замерла. Игорь сидел за компьютером, и его силуэт показался ей молодым, почти мальчишеским. Но когда он повернулся, она увидела его глаза – те же серые, но пустые. Как у человека, который смотрит сквозь тебя.
– Папа, – сказала она, и голос её дрогнул.
– Аня, – ответил он ровно.
Она подошла и села напротив, сжав пальцы в замок. Она стала смотреть ему прямо в глаза, затем сказала грубо, по-свойски:
– Пап, ты когда в последний раз злился? На кого-нибудь. На меня, например.
Игорь моргнул. Он пытался вспомнить гнев – то самое горячее, иррациональное чувство, которое толкает на глупости.
– Я не помню, – сказал он. – Я знаю, что злился, но не помню, как это.
– Вот и отлично, – она отпустила его руку и встала, зачем-то начала переставлять его чашки на столе. – Значит, я буду тебя бесить. Прямо сейчас. Ты не выключил свет в прихожей – вечно так делаешь. Ты обещал позвонить мне и не позвонил.
Она говорила быстро, нарочито раздражённо. Игорь смотрел на неё, и вдруг где-то в глубине, под всеми этими нейронными сетями, что-то сжалось. Он не улыбнулся – он скривился.
– Прекрати, – сказал он тихо, но в голосе прорезалась хрипотца.
Он встал. Он сделал шаг к ней – неловко, как робот, который учится ходить. И обнял её, прижав к себе так сильно, что она охнула.
Она уткнулась ему в плечо и пробормотала:
– Ну хоть так. Хоть что-то.
Аня осталась, каждый день приносила старые фотографии, выцветшие письма, школьные дневники. Она заставляла его трогать эти вещи, держать в руках, нюхать. Но память была, как музейный экспонат под стеклом: можно видеть, но нельзя коснуться.
Аня не сдавалась. Она говорила часами, восстанавливая его прошлое как реставратор – фрагмент за фрагментом. И однажды ночью, когда они сидели на балконе и смотрели на звёзды, он почувствовал то, что искал. Тёплое и болезненное, как укол в груди. Он не мог объяснить это, но ему захотелось заплакать.
– Аня, – сказал он хрипло, – я вспомнил, как мы ходили на каток. Ты упала, и я купил тебе мороженое, чтобы утешить. Ты улыбнулась, и у тебя был шоколад на носу. Я чувствовал, как хочется обнять тебя и не отпускать.
Аня повернулась к нему. Её глаза расширились.
– Папа, ты плачешь.
Он поднёс руку к лицу и ощутил влагу. Слёзы. Тёплые, солёные, живые.
– Я плачу, – прошептал он.
Она обняла его. Игорь чувствовал тепло её рук, запах её волос, биение её сердца. И в этот момент он понял, что хочет жить. Не просто существовать. А жить.
Глава пятая.
Утром Игорь продолжил работу над вторым интерфейсом. Он отключил старый чип и вживил новый, который должен был стать мостом между мозгом и телом. Этот интерфейс не подавлял восприятие времени – он создавал искусственные метки, привязывая каждое воспоминание к циркадному ритму. Он постоянно переписывал алгоритмы, сразу тестируя их на себе, записывая ощущения. Он чувствовал, как его сознание перестраивается, но теперь это была не потеря, а интеграция. Он видел свои воспоминания как реку, а не как разрозненные капли.
На четвёртый день он лёг и закрыл глаза. Ему приснился сон, который он не видел с детства: он стоял на берегу моря, где жил с бабушкой. Пахло солью и водорослями. Чайки кричали над головой. Он чувствовал, как песок набивается в сандалии, как ветер треплет волосы, как солнечный свет греет затылок. Проснулся он с улыбкой.
Игорь встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на себя. На его лице снова появились морщины – те самые, которые появляются от смеха, работы, времени. Он больше не был идеально гладким. Он снова стал стареть. Но теперь это его не пугало.
Он надел часы – старые механические, которые носил ещё студентом. Они тикали. И этот звук был самым прекрасным, что он слышал за последние месяцы.
Через неделю в лабораторию заглянула Аня. Она вошла и остановилась на пороге. Игорь сидел за столом, пил кофе из глиняной кружки – той самой, с трещиной, которую он не выбрасывал уже двадцать лет. Он улыбнулся ей – настоящей улыбкой, с морщинками в уголках глаз.
– Ты выглядишь старше, – сказала она тихо.
– Спасибо, – ответил он. – Это лучший комплимент.
Она села напротив.
– Что ты сделал?
– Я перепрограммировал интерфейс. Теперь он не блокирует время, а связывает его с клеточными циклами. Я чувствую утро и вечер. Я чувствую голод, усталость, радость. – Он замолчал, глядя в кружку. – Но есть цена. Интерфейс ускоряет деление стволовых клеток, и я буду стареть быстрее. Может быть, через пять лет меня не станет.
Аня побледнела.
– Я выбрал – быть, – сказал он. – Пусть недолго, пусть с болью, пусть со страхом. Успеть выпить этот кофе, пока он горячий. Успеть почувствовать, что я есть.
Аня молча взяла его руку.
– Пойдём, – сказал он дочери. – Я хочу посмотреть на звёзды.
Они стояли вместе, глядя в небо. Игорь не знал, сколько ему осталось. Но он знал, что каждый миг – драгоценен. Потому что время вернулось. И с ним вернулся он.
Вернуться в Содержание журнала
– О, могущественный…
Огоньки свечей колебались в темноте, и блики от них приплясывали на стенах небольшой квартиры-студии на окраине.
– …Услышь меня…
Не самое обычное место для вызова, хотя в наше-то время…
– …Призываю тебя…
Егор и сам сейчас колебался на манер этих свечей между надеждой и отчаянием.
– …Во имя…
Предыдущие четыре раза были вхолостую, и в пятый верилось уже большим трудом. Хотя этот тип из даркнета клялся, что все будет тип-топ.
– …Приди…
Так что защитный круг он все-таки нарисовал.
– …Выполни мою просьбу. Amen!
За окном бухала стройка. В груди – взволнованное сердце. Больше ничего. Похоже, зря потратил деньги. Егор отложил текст с заклятьем и нагнулся к ближайшей свече, чтобы ее потушить.
– Слушай, ну ты настырный, а?
В комнате запахло… ну серой, наверное. Егор в общем-то серы никогда не нюхал. Кажется, спички ею пахнут? Ну вот, как-то так и запахло. Свечи вспыхнули ярким пламенем. В центре пентаграммы в их дрожащем свете сидел на стуле щуплый парень лет тридцати, в сером, плохо подогнанном и от этого сидевшем мешковато костюме, на лацкане значок берета с петушиным пером. Худая шея торчала из ворота рубашки. Волосы лоснились, а лицо выражало крайнее недовольство. И стула, и человека, и недовольного лица на человеке ещё мгновение назад не было.
«Сработало», – ошалело подумал Егор.
– Конечно, сработало, – проговорил человек. Ну то есть, конечно, не человек, а демон, как догадался Егор. – Ты задолбал уже всех. Четыре раза не ответили – ну можно догадаться, что, наверное, не хотят общаться?
– Но я душу так-то хочу продать, – очухался Егор. – Не просто так вызываю.
– Понятно, что не почку. Вы все душу хотите продать. Ещё, главное, носитесь с ней, как с писаной торбой, ценник неадекватный заламываете. А в конце норовите обмануть. Ведь хотел же, да? Ну давай. Признавайся, думал, хитрый такой, мол, демона разведёшь. Делов-то? Зря что ли пылесосы Кирби впаривал?
– Да никого я не хотел обманывать, – обиженно ответил Егор. Что он умел делать мастерски – так это изображать оскорбленную невинность. Очень помогало убалтывать стариков купить эти дурацкие пылесосы. «Я? Обманываю? Ну, знаете ли!»
– Никого я не хотел обманывать. Ну да, вызвал душу продать. Что не так-то? Ты же заключаешь сделки? Ну вот и давай, обсудим условия, подпишем контракт. Ты обязан, в конце концов!
– Ничего я тебе не обязан. Кто тебе эту басню скормил – от того и требуй. Мне твоя душа даром не нужна. Сам через 20–30 лет у нас окажешься, бесплатно. Меня к тебе и направили-то только для отказа, чтобы не названивал.
– Погоди, как это сам к вам?
– Ну не в рай же тебя. Что ты делал в жизни? Продавал доверчивым людям всякий хлам, мелкие аферы с конфискатом проворачивал да шестёркой за босса в высокие кабинеты взятки таскал. Да в общем-то даже не в такие и высокие. Ну, глупым наивным девочкам ещё мозги пудрил, а на утро исчезал, как дым. Да и тех было немного: кто на тебя позарится? Мало того, что пакостник, так ещё и мелкий. Пойдёшь в общий котёл с такими же.
– Не-не-не, погоди. Что-то ты мне тут не то поешь, – Егор недоверчиво помотал головой. – Это типа ты с мелким пакостником контракт не подпишешь, а с крупным, значит подпишешь? Ты меня за дурачка держишь что ли? Он же тоже к вам потом!
Демон посмотрел на Егора, как на наивного дурачка.
– Мы подписываем с теми, кто потенциально соскочить может. Про блудного сына что ли не читал? Работаем на упреждение, так сказать. А то грешил человек, грешил, а потом бац – покаяться решил. Обидно! А ещё, например, – глаза демона мечтательно закатились, – с праведниками. О, это сложные контракты. О таких легенды ходят. Попробуй его сбей с пути. Такие в услужение к Господину нашему идут. Мучаются – а служат, потому как контракт. Хуже, чем в котле варится. Двойное удовольствие… Но по этим особые демоны работают.
Выражение мечтательности на лице демона снова сменилось недовольной гримасой.
– Но я, – начал осторожно Егор, – тоже могу соскочить. Вот взбредёт в голову, возьму – и покаюсь. Потеряете душу…
– Ой, давай заканчивай эти ваши продаванские штучки. Не покаешься ты, даже сейчас, после всего этого. До последнего выкручиваться будешь, а не получится – так ещё и обидишься, мол все вокруг плохие. В общем, заболтался я тут с тобой. Пора мне. Бывай.
В следующее мгновение и демон и стул исчезли, оставив после себя густой едкий дым. Натужно кашляя и заливаясь слезами, Егор бросился открывать окна. В квартире сработал пожарный датчик, и в подъезде завыла сигнализация. Домовой чат взорвался вопросами и предположениями, где и что горит и не пора ли вызвать пожарных. Самые тревожные вывалили на улицу.
Пожарные действительно скоро приехали. По стенам прыгали синие всполохи. «Сейчас же источник искать будут. На меня выйдут – за ложный вызов платить заставят. Надо выйти со всеми, потереться внизу, типа сам не в теме», – подумал Егор, надел кроссовки и вышел из квартиры.
Демон не зря упомянул про взятку. Егор действительно как-то передавал представителю застройщика свёрток за то, чтобы в новостройке стояли именно их лифты. Лифты были отстойные, Егор это знал, но моральная сторона вопроса его совершенно не волновала. Зато свёрток увесистый.
Откуда про это прознала служба безопасности застройщика – неизвестно. Отмазаться удалось чудом и ещё парой пухлых конвертов. Компания не стала сливать свою шестёрку, опасаясь, что тот заложит остальных. Зато с тех пор Егор стал куда осторожнее. Обжегшись на молоке, знаете ли… Вызовов демонов это, правда, не касалось.
Лифты в подъезде не работали, хотя сигналку уже отключили. Спускаться предстояло пешком. Не то чтобы было так уж высоко – восьмой этаж всего – но Егор не очень любил напрягаться, а как представишь, что ещё вверх идти… Но надо – значит, надо. Он вздохнул и пошёл вниз.
Этаже на четвёртом Егор нагнал пожилую женщину, прислонившуюся к стене.
– Вам помочь? – спросил он машинально. Обычно он не лез с таким предложением к посторонним людям. Даже в голову не приходило. Считал, что это не его дело. Но она мешала проходу, да и вряд ли кто-то будет докапываться до человека, который, вот, старушке помог. Отличное прикрытие.
– Ой, если вам не трудно, – интеллигентно ответила та. Егор подхватил её под локоть и осторожно повёл вниз.
Они вышли в тёплый майский вечер. Мигалки все так же освещали улицу и всех, кто толпился перед домом. Кто-то показывал пожарным, откуда, по их мнению, шёл дым (в стороне от его окна, к счастью), остальные просто возбуждённо переговаривались. На Егора никто не обратил внимания.
– Спасибо большое, молодой человек. Что-то переволновалась я. Один раз пожар пережила – страшное дело. И тут вот опять перепугалась.
Благодарность оказалась неожиданно приятной. Егор даже как-то немного смутился и махнул рукой, мол пустяки, каждый на его месте…
Потолкавшись ещё минут двадцать и увидев, что пожарные засобирались уезжать, Егор пошёл обратно домой. Лифты так и не включили, но торчать на улице хотелось ещё меньше, чем идти пешком.
Егор буквально ввалился в квартиру. От непривычной нагрузки сердце бухало в ушах, грудь тяжело поднималась, дыхание стало натужным, а ноги еле волокли тело. И захотелось спать, но сначала поесть.
Егор на автомате съел какие-то бутеры, оставшиеся с утра, выпил утренний же чай и поплёлся чистить зубы. Посмотрел на себя в зеркало. Худое лицо, тощая шея, торчащая из воротника поло. Где-то он сегодня такую видел. А, ну да… Криво улыбнулся и пошёл спать.
Сон долго не шёл. В комнате всё ещё висел едва заметный запах серы. Егор снова и снова прокручивал слова демона и заводился. Тоже мне, ценитель душ! Сам небось какой-нибудь старший помощник младшего продавца, вот на остальных и отыгрывается. Кто его вообще спросил? Есть душа – бери. Твоя задача купить, а не взвешивать.
Но переубедить демона, кажется, не получится. Значит, что? Егор вдруг рывком сел на кровати. Выход оказался таким очевидным. Нужно было просто увеличить стоимость души. Только как?
Спать он уже не мог. Мысли калейдоскопными стёклышками метались по голове, никак не складываясь в узор. Он подумал о том, что можно было бы стать настоящим злодеем. Этаким плохим парнем, который… что? На ум приходили только киношные плохиши из фильмов Тарантино, которые сурово ходят с большими стволами и красиво говорят. Хорошей эта идея не выглядела. Егор вспомнил женщину, которой помог спуститься по лестнице, то, как она его благодарила, и как ему стало от этого неожиданно приятно. Всё-таки доброе дело сделал.
«Стоп, – вдруг подумал он. – А что там демон говорил насчёт праведников? Ну ладно, может, праведники и перебор, но, если начать делать какие-то добрые дела… Только какие? Не старушек же на улицах караулить. А что, можно потом – Егор хохотнул – отметки на стене рисовать. Одна старушка – одна палочка. Десять набрал – палочки перечеркнул.» Он покачал головой и потянулся к телефону полазить по соцсетям.
На глаза попалась какая-то социальная реклама, благотворительный фонд «Подари тепло добра» или что-то в этом роде. Егор задумался. Кажется, это было получше, чем бабушки. Можно пожертвовать денег. Хотя нет, денег жалко, а вот одежду сдать нуждающимся – вполне можно. Завалялось у него несколько старых кофт и неудачные джинсы. Да, пожалуй, с этого и стоило начать. Прямо с утра.
Довольный собой Егор наконец начал проваливаться в сон. Последняя мысль, которую он запомнил, была «ну черти, я вам ещё покажу». А во сне он стоял внутри горящей пентаграммы, огромный, как дом, и, нависая над щуплым демоном, басом хохотал, размахивая контрактом.
***
– Ну что, Азанотик, как клиент? Перспективный?
Группа демонов у ресепшн заржала, попыхивая дымом. Азанот не удостоил их ответом, гордо пройдя на своё место. Сами только вчера права на мелкие рога получили, а гонору, как у мастер-демонов. Но задело, задело. На каждом совещании слышно: «Азанот у нас – точка роста». Какого роста? Что ни лид, то запросы такие – за три души много. А гонору, как у титанов духа. И хрен переубедишь. Ну как же, это же душа. А каждому третьему, ну вот как этому Егору, сразу отказ: убыточный контракт, как ни крути. С другой стороны, если эта точка расти не будет – не видать ему более жирных клиентов, как своих рогов. Да и своих рогов, к слову, тоже не видать. Даже мелких. Так и будет всякая мелюзга ржать в спину. Те, что повыше рангом, даже и ржать не будут: им на пустое место обращать внимание не по чину.
– Эй, Азанот, тебя начальник вызывает, – крикнула ему затянутая в черный латекс секретарша из младших служек Лилит (и чего они все в этот латекс затягиваются?).
Ну всё, пошёл огонь по трубам. Сейчас за что-нибудь взгреют.
– Вызывали, о Великий? – робко просовываясь в дверь, произнёс он.
Стоящий у кофейного столика «колобок» в деловом сером костюме и с рогами в полметра высотой обернулся. Говорят, ещё до того, как стать Директором департамента контрактов, он сам лично работал в «полях» и специализировался на голодающих или держащих строгий обет монахах, и упитанный вид здорово помогал ему в переговорах.
– Присядь, – мягко сказал он и протянул Азаноту чашку с кофе. Сказать, что Азанот был удивлён – ничего не сказать. Начальство вспоминало о нём только на общих собраниях, а так просто в кабинет не звало и уж тем более кофе не угощало, так что теперь совершенно непонятно было, как себя вести.
– К вашим услугам, о Великий, – сказал Азанот и принял чашку.
– Да, услуги, кстати о них. Да ты пей, пей. Так вот. Ты же знаешь, что твоё направление мы рассматриваем как точку роста. Да-да, знаю, есть скепсис у некоторых на этот счёт. Мол, души малоценные, затрат на них много, на грани рентабельности. Так?
– Да, о Великий, вот буквально вчера…
– Стой-стой, дослушай. Так вот, всё это конечно правда. Но есть одно «но». Этих душ – много. Очень много. А количество, как мы все знаем, со временем имеет свойство перерастать в качество. А рентабельность… В конце концов, цена контракта – вопрос переговоров. Сила убеждения, знаешь ли… Вот и вчерашний. Ведь он мог стать нашим…
– Но регламент…
– …Нашим. Надо было только убедить, найти подход, так сказать. Знаешь, сейчас на земле опять в моде религия, да и вообще, все эти гуманистические тренды… Риск не получить душу после смерти повышается. Так вот, возвращаясь к услугам.
Азанот не понял, что его больше оглушило: трубный рев, в который превратился голос Директора департамента, или огромная огненная фигура, в которую превратился сам «колобок».
– Окажи услугу, увеличь конверсию в клиентов! А то пойдёшь чернорабочим в самую гнусную щель на девятом круге!
– Ну там поубедительнее что ли будь, а? Ну, как тебе кофе? Лучшая бразильская арабика, – «колобок» как ни в чём не бывало улыбнулся. – Ну, иди, иди. Нас ждут великие дела!
Демон вышел из кабинета и, все ещё оглушённый, медленно побрёл на свое место.
– Азанот! Эй, Азанот! – голос с ресепшна он услышал, как сквозь ватное одеяло. Машинально повернулся и двинул на звук. На ресепшн та же секретарша небрежно толкнула ему стопку книг:
– Ты вчера в комнате вызовов забыл.
– Но это не моё…
– Твоё-твоё, кроме тебя никого не призывали.
Азанот перебрал книги. «Договориться можно обо всём», «Гарвардская школа переговоров», «Умение убеждать», «Техники манипулирования». Похоже, вчера у этого гнуса зацепил, когда портал схлопывал. Он ещё раз пересмотрел книги. А что? Всё равно других вариантов нет. Может, хоть с этим получится. Демон сгрёб книги и торопливо пошёл к своему месту. Секретарша его уход даже не заметила.
***
Утреннее майское солнце светило на удивление жарко, под ноги то и дело попадали почему-то не высохшие под таким солнцем лужи от позавчерашнего дождя, а тюк был нетяжёлым, но объемным, и неприятно бил по ногам все пару километров, которые Егор шел до ближайшего пункта приёма на территории храма неподалёку. Поэтому в ворота храма он вошел красный, потный и в объяснимо раздражённом состоянии. Тут же наткнулся на маленькую старушку в платке, длинной юбке, с внимательным взглядом на приветливом лице.
– Бабуль, не подскажешь, где здесь вещи на благотворительность принимают?
– Доброго утречка. Да вот тут и принимают, – старушка указала на небольшое строение на территории. – Пойдём, добрая душа, я и приму, коли подходящая.
Они вместе вошли в домик, и старушка указала, куда можно выложить вещи. Егор рывком поднял тюк на стол и гордо выложил из него принесённое богатство.
– Ой, милок, – взмахнула руками и певуче протянула старушка, посмотрев на дары, – да как же мы такое примем? Они же и не почищенные, и мятые, да и поношенные порядком. Не могу я такое взять, не гоже.
– То есть как «не гоже»? Бабуль, ты чего, в магазине? Я же их даром принёс, нуждающимся. Они что, ещё разбирать будут, что там им гоже, а что нет?
– Они, конечно, нуждающиеся, а тоже люди. Зачем их обносками унижать, когда хороших чистых вещей хватает?
– Ну ты погляди, пришёл добро людям делать, да оказывается, недостаточно доброты, а? – Егор в изумлении почти перешел на крик.
– А ты не серчай, милок, не серчай. Хорошо добром-то прикрываться, да много ли добра хлам нам принести вместо того, чтобы на мусорку выбросить? Людям вещи выкидывать жалко, а хранить негде, вот и несут нам. Так хоть в нормальном виде!
– И куда мне теперь с этим? – раздраженно спросил Егор. Сходу в святость въехать не вышло.
– А вон за углом контейнер стоит, так в него, милок. А если действительно хочешь добрым делом помочь, так приходи к нам на кухню для бездомных. Там вечно рук не хватает, вот и поможешь.
Егор сложил обноски обратно в мешок и потащил его по асфальту.
– Уважаемый, где тут ближайшая мусорка? – спросил он на выходе у сторожа. Тот неопределенно махнул рукой и чиркнул спичкой, прикуривая сигарету. Знакомый запах пощекотал Егору ноздри.
«Кухня, значит? Для бездомных? – подумал он зло. – Ну, демон, готовься, я это в ценник включу».
***
– Послушай, я понимаю, ты же сейчас не кроссовки палёные на барахолке продаёшь, а душу. Да? – вкрадчиво проговорил Азанот.
– Ну да, прикинь, а она у меня одна. Поэтому давай ещё раз: сто миллионов долларов, яхту, остров Эпштейна… – яростно торговался очередной продавец.
– Остров-то зачем?
– Оргии устраивать.
– А, ну да. Слушай, а кто тебе квартиру обставлял? Как с картинок в инстаграме.
– Круто, да? Я сам! У меня с детства вкус хороший, ещё мама говорила.
– Мама была права. С таким вкусом ты бы из острова конечно… Так вот о душе. Одна, бесценная, твоя, да?
– Ну да.
– Только вот и покупатель тоже один. И тут, понимаешь, надо какое-то взаимовыгодное решение искать. Win-win, ферштейн?
– Но тебе же нужна душа?
– Ну-у-у-у, да, но за такую цену… Я сто других куплю, понимаешь? Не таких, конечно, как твоя, но сто! Как говорится, Маша — это Маша, но два раза – это два раза.
– Ну хорошо, двадцать миллионов и дом на Рублевке.
– Два миллиона и … ну пускай, дом, скажем, в Новой Москве. Соглашайся, правда, это хорошее предложение. А я тебе бонусом флакон феромонов дам. Все девки твои, ещё и сэкономишь.
– Правда?
– Нет, конечно. Шутка. Нет таких феромонов.
– Жаль… А не обманешь, бес?
– Ну, во-первых, не бес, а демон. Ты давай, не плюй в руку дающего, а то могу и передумать. А во-вторых, зачем мне тебя обманывать? Расторжением контракта рисковать? Решайся уже, до восхода всего ничего…
***
Офис только начал наполняться возвращающимися с полевых выездов. Азанот сдал подписанный контракт на ресепшн. Секретарша убрала его в общую папку и, очаровательно улыбнувшись, промурчала:
– Тебя шеф ждёт.
Азанот прошёл через офис к кабинету шефа, попутно здороваясь с присутствующими. Что-то часто здороваться начали. Раньше хорошо, если головой кивнут. И секретарша опять же…
Кабинет шефа был открыт, из него раздалось:
– Заходи, заходи, не стесняйся.
– Знаешь, Азанот, – начал директор, когда тот присел на стул и принял чашку с кофе, – твои успехи прямо-таки поражают. Такой рост закрытых контрактов! Да, некрупных, но зато с каким дисконтом, и как много!
– Спасибо, о Великий.
– Уж не знаю, то ли наш с тобой разговор повлиял, то ли ты свою мотивацию нашёл, но молодец, молодец. Ты пей, пей кофе. Вкусный.
– Да, о Великий, замечательный кофе.
– Лучший, да. Дак вот, я решил тебя повысить.
– Я перейду на грешников посерьезнее, о Великий?
– Нет, там и так все в порядке. А вот на работу с условно «хорошими» нам сотрудников категорически не хватает. Помнишь, я тебе про тренды говорил? Всё больше людей предпочитают жить, избегая греха. Экологично, как они это называют. За карму переживают, ха-ха!
«Колобок» потрясся некоторое время в хохоте, но скоро продолжил:
– Так вот, надо их перехватывать и заранее к нам переманивать. Там, знаешь, и бюджеты побольше, и ценность души повыше. Однако, одними бюджетами не отделаешься: они же идейные. Нужны твои навыки. В переговорах, я смотрю, ты поднатаскался, так ведь?
– Да, о Великий, спасибо, о, Великий.
– Ну так иди, проявляй себя! – Огонь ослепил, а трубный рёв заставил волосы шевелиться сразу по всему телу. И уже снова обычным голосом:
– Сертификат на рога первой степени получишь на ресепшн. Да, сразу первой, ты же теперь важный сотрудник. Ну и костюм там, остальное… Ну иди, иди.
И директор отвернулся.
***
Кухня располагалась не у церкви, а на окраине города, за жилыми кварталами. Видимо, местные даже храму не могли позволить собирать бездомных в районе своего проживания. Да и кто бы их обвинил?
За пару месяцев, что Егор туда катался, он уже привык к маршруту. Привыкнуть к запаху столовой так и не получилось. И кормили бомжей вроде не отвратно, но запах стоял невыносимо противный. Почему-то на общественных кухнях всегда так пахло, это он помнил ещё по школе. А на выдаче этот запах сменяла вонь клиентуры.
Иногда, когда дышать этим коктейлем становилось совсем невмоготу, он задавал себе вопрос «зачем?», но потом вспоминал брезгливое лицо демона, и со злостью возвращалась решимость.
Впрочем, довольно скоро у Егора даже завелись приятели из постоянного контингента. Ну как – приятели? Не самые мерзкие и вонючие из бомжей, с кем можно было перекинуться парой слов. С персоналом болтать как-то не хотелось: те как будто чувствовали, что Егор не из их тусовки, и сторонились его.
– Здорово, Егорчик! Мне – как обычно, – осклабился беззубым ртом невысокий, коренастый и загорелый до черноты весельчак с лохматой седой головой.
– Привет, Морячок. Где пропадал?
– Да у бабы гостил. В Лосином.
– О, боевую подругу завёл? Поздравляю!
– Расстались уже. Разными курсами пошли, она налево, я – направо.
– Быстро вы. – сказал Егор Морячку, когда после обеда оба вышли на улицу: Морячок покурить, а Егор просто за компанию постоять. Сам он не курил, и на других даже посматривал свысока, но на этой работе вдруг начал прихватывать с собой пачку-другую сигарет получше, чтобы угостить «клиентов». Да, вредно для здоровья. Но много ли у этих людей радости? Пусть хоть травятся с удовольствием.
– Ну, не мое, видимо, так чего мучиться? – пожал плечами Морячок, – бывает. Ты вон тоже дело не свое выбрал, соскочишь скоро.
– Это почему? – удивился Егор то ли проницательности Морячка, то ли протесту, которое у него вызвало это предположение.
– Слушай, я тут не первый год столуюсь. Разные люди тут работают. Кто-то хочет себе лучше казаться. Кто-то социально значимым хочет быть, какой-то смысл в жизнь привнести. Кто-то как будто отмаливает чего. Есть жалостливые очень – те долго не задерживаются: не выносят. Есть те, для кого помогать – призвание. Они тоже тут ненадолго. Выше идут, на более ответственные работы. Сбор помощи и так далее. А ты… ты никуда не подходишь. Ты тут наказание отбываешь? Да вроде нет. Но зачем-то тебе тут быть надо. Когда это «надо» закончится – ты уйдешь.
– Уж больно ты умный для бомжа-то, – беззлобно пошутил Егор.
Морячок ухмыльнулся.
– Так я не обычным морячком был. Главным инженером ходил. Это уж потом скатился. Жена ушла, одно, другое… Нас тут таких знаешь сколько, умных-то? Хорошее образование, блестящие перспективы, а потом бац – и жизнь под откос.
– Знаю, навидался уже.
Он и правда навидался. Был тут даже один бывший профессор. Правда недолго, исчез быстро. Егор даже не успел спросить, был ли он действительно профессором. Собственно, для таких Егор и прихватывал сигареты, а то и конфеты, а иногда что-то покупал для быта. Бомжи бомжами, а мелкие бытовые потребности и у них были.
Впрочем, Морячок и правда, как в воду глядел. Егор действительно решил именно сегодня, можно сказать, соскочить. Свечи, текст вызова, чертёж пентаграммы – все было с собой, жгло карман. Он даже заприметил пустырь недалеко от кухни, на котором устроили стихийную свалку, про которую потом благополучно забыли. Ловить там давно уже было нечего даже бомжам. Повторять фокус с вызовом дома Егор не хотел.
***
В прозрачном ночном воздухе растекся запах серы, свечи суматошно затрепетали.
– Опять ты? – удивленно протянул знакомый демон в костюме. Костюм, правда, теперь сидел куда лучше, а на голове красовались рога сантиметров по десять длиной.
– Ах да, ты же, наверное, так на мне и числишься. Перевести забыли. Ну, чего хотел?
– Да все то же, душу продать. Я тут, знаешь ли, работу над ошибками проделал, прокачался немного. Думаю, нам есть чем друг друга заинтересовать.
– Вы, люди, смешные такие. Один грешит на всю получку, а потом миллион пожертвований заносит и думает, что очистился. Ты вон побежал наносить добро и причинять пользу, чтобы что? Ценник поднять? А искренность где? Ну хотя ладно, у тебя вон, – демон удивленно разглядывал личное дело Егора, – реально и эмпатия прокачалась, и сострадание. И правда, от сердца помогал, ну иногда. Что, сам удивлен?
– Ты душу брать будешь, демон? Ты только посмотри, какой товар: и эмпатия тебе, и сострадание. А то смотри, как вконец освятею, пойду сострадать и эмпатировать направо и налево – будешь локти кусать, да поздно.
– Для тебя – Азанот. Заслужил. Работу гигантскую проделал, уважаю. Это с нуля-то. Но, сорян, я теперь по сложным случаям работаю. Где переговорный процесс, скажем так, нетривиальный. Спасибо за книжки, кстати, помогли. Верну при случае.
– Слышь, Азанотик, – разъярился Егор, которому было уже все равно, демон перед ним стоял или нет, – ты совсем обалдел? То это не так, то это. Я тут жопу рву…
– Ты не забывайся давай, а то и правда порвешь. Я все-таки демон, – строго ответил Азанот и добавил уж мягче. – Ты пойми, у нас тоже правила. Сегментация базы между сотрудниками. Я тебя возьму по старой дружбе – а мне сверху прилетит. Я передам твой запрос, не переживай, его обработают. Ну все, пора мне, бывай.
И демон исчез.
«Ну нет, Азанотик, – бессильно сжимая и разжимая кулаки и пялясь на клубы серного дыма, думал Егор, – ты ко мне ещё прибежишь».
***
– Я тебе скажу, карьера у тебя просто летит. Прет в гору.
Директор встретил Азанота прямо у дверей, сходу вручив кашку кофе, и провел к креслу, покровительственно положив руку на плечо.
– Я вообще, честно говоря, не припомню, чтобы у кого-то она так пёрла. Ну кроме меня, конечно. Да ты пей кофе, пей. Вкусно? Бразильский, настоящая арабика. Так вот, некоторые на одном месте сидят, без перспектив, без надежды, а ты… Силён, силён, не поспоришь.
– Спасибо, о Великий. Рад стараться.
– Ну-ну, не тянись. Разговор у нас с тобой доверительный. Но очень серьёзный, да. И виды на тебя, хочу сказать, серьёзные. Понимаешь?
– Пока не очень, о Великий, – Азанот сидел в полной растерянности. – Но я постараюсь.
– Это хорошо. Так вот. Твои способности решено применить на куда более серьёзном уровне. Хватит тебе с мелочью возиться. Будешь работать с особо важным, но и особо тяжёлым контингентом: из благотворительности. Работа, сразу скажу, сложная. Там бессребреник на бессребренике сидит и альтруистом погоняет, хе-хе, – Директору очень понравилась собственная шутка.
– Но я же…
– Знаю, знаю всё, что скажешь. Молод, неопытен. Но и ты знай: надо брать амбициозные задачи. Талант есть, а опыта быстро наберёшься. Там, знаешь ли, для этого мотивационная схема очень подходящая.
— Да, о Великий.
— На клиентскую базу тебя на ресепшн переключат, личными делами снабдят. К этим ребятам без подготовки никак. Выявить потребности, оценить сильные и слабые стороны, выстроить стратегию переговоров. Понимаешь?
– Да, о Великий.
– Ну и отлично. Понравился кофе-то? Ну иди, иди.
Слушаюсь, о Великий, – ответил Азанот уже в спину «колобку».
К ресепшн он шёл, оглушенный новостью, не замечая заискивающие взгляды окружающих. Благотворительность… Это даже не духовенство, это вообще отдельная каста. В жизни все эти благотворители – организаторы, активные участники, главы инициативных групп – могли быть совсем не святошами. Но вот их фанатичное стремление помогать другим, даже животным, тяга к справедливости для обездоленных или просто попавших в трудную ситуацию, которая перекрывала почти все их недостатки (тем более, ничего катастрофического там обычно и не было), обеспечивало пропуск в очень приятную загробную жизнь. Перехватить их контрактом – это было высшим достижением. Очень сложным как раз ввиду фанатичности. Выше – только монахи-отшельники, но такие случаи вообще ходили в категории небылиц.
– Азанотик. Азанотик! Вот твои материалы, – донёсся до него заигрывающий голос с ресепшн.
– Спасибо, – машинально ответил Азанот и не глядя взял документы. Девочки обиженно фыркнули, но он этого даже не заметил.
Уже подходя к своему столу, он неожиданно остановился, улыбнулся и, подпрыгнув, ловко щелкнул каблуками.
***
Темнело уже рано, но фонари сквозь поредевшую листву неплохо освещали дорогу. Как будто прорубали тоннель среди густой мглы. Егор шёл, не поднимая головы, ориентируясь на светлую полоску асфальта.
Дела пошли неплохо: недавно удалось выбить у складского оператора хорошую скидку на хранение гумпомощи и договориться со смежниками о совместной доставке до места назначения. Не зря учился молоть языком – пригодилось. Да ещё пришли крупные суммы от жертвователей. С отчётами по тратам правда замучаешься, но лучше отчёты по деньгам, чем ни денег, ни отчётов.
Голова же висела вниз просто от усталости. День не просто пролетел: он грохнул по голове пыльным мешком и закончился, не успел ошарашенный Егор осознать, что тот вообще начался. И так почти каждый день с тех пор, как Егор увяз в делах благотворительного фонда по уши. Кто ж знал, что там столько работы? Целыми днями переговоры, сметы, отчёты, контракты. Круговорот дел затянул, не оставляя времени ни на что больше. Даже на себя. Иногда в офисе он, выкроив пять минут на кофе, смотрел в темное уже окно и пытался понять: зачем ему всё это надо? Деньги? Точно нет. Их тут отродясь не водилось. Ну то есть водились, но в карманах не оседали. Удовлетворение от причастности к чему-то большому, полезному? На офисной работе это было не так заметно. Иногда приходилось буквально убеждать себя, что все это действительно важно. А в поля он выезжал теперь редко. В общем ответа так и не нашлось.
Не находилось его и сегодня. Ни пока он шёл до дома, ни уже дома, пока грелся чайник.
Егор поставил на стол кружку и полез в шкаф за заваркой. На стол упал кем-то оставленный коробок спичек. Он машинально открыл коробок, уловил кисловатый запах спичечной головки, и вдруг вспомнил: «Ну что, демон, теперь я достаточно хорош для тебя?»
– Хорош, хорош, – раздалось вдруг, и посреди комнаты возник Азанот. В том же щегольском костюме, что и три года назад. Только сидел тот кривовато, да и сам демон был одновременно взъерошенный и какой-то поникший. Как в секунду потерявший все холёный трейдер из фильмов про Уолл Стрит. С рогами.
– Ты как тут оказался? – спросил Егор, не скрывая удивления.
– Ты меня вызвал! – как-то нарочито бодро ответил демон.
– Я тебя не вызывал.
– Ну как же? Ты спросил, достаточно ли ты теперь хорош. Задал мне вопрос. Я и пришёл на твой вызов.
Егор помотал головой.
– Постой, но в прошлые вызовы нужно было нарисовать пентаграмму, зачитать заклинание, свечи эти опять же…
Демон закатил глаза.
– Ой, ну перестань! Вся эта мишура – она для антуража. Ну, и чтобы не расслаблялись. Сам посуди: что бы это было, если бы мы прискакивали на каждое «демон, приди»? Ни торжественности момента, ни чувства важности принятого решения. Ты же, чёрт возьми, душу продаёшь, а не пирожок с капустой! Так напрягись, поищи заклятье, помучайся с символами. Раньше вон вообще безлюдный перекрёсток искал бы. И так жизнь упростили. В общем, это не нам нужно, это больше для вас. Да и потом, у нас с тобой связь особая. Не первый день знакомы, а? Ну, что, душу продавать будешь?
– Да я…, – Егор задумался. – Да, наверное, и нет.
– Как нет? – вскинулся демон. – Как нет? Ты же этого хотел! Ты шёл к этому, ты вон какую работу проделал. Ты же в элиту душ, можно сказать, вошёл. Чтобы вот сейчас сказать «нет»?
– Да чего ты разорался-то? Я вроде вообще не твой клиент. – Егор слишком устал чтобы выносить внезапные истерики демона.
– Мой, мой, – вдруг успокоившись и разом поникнув, ответил Азанот. – Меня как раз на таких вот, как ты, перевели. Повысили, так сказать.
– Каких – таких? – не понял Егор.
– Да вот таких. Защитников сирых и убогих. Гуманистов. Спасателей человечества. Трудный контингент.
– А я тут при чём? Я же…
– Я же, вы же, мы же, ты же, – съязвил демон. – Ты думаешь, ты ради контракта все это делаешь? Цену себе набиваешь? Ты вспомни, когда в последний раз меня вспоминал?
Егор задумался. И правда, а когда? Не мог вспомнить.
– Повысили, значит. Так чего ты не радуешься? — спросил он у демона.
– Да уж порадуешься тут, – угрюмо проговорил тот. – Я сначала чуть не плясал. Как же, такое доверие. А потом узнал: это игра на выбывание. Награда за каждую душу колоссальная, но за проигрыш… Пять провалов – младшим котельным на один из кругов. И там, пока низовая вакансия в офисе не откроется. А ты знаешь, что такое быть младшим котельным? Лучше тебе не знать. Немногим лучше, чем грешникам в этих самых котлах.
– И ты…
– И я четыре контракта уже провалил! – истерически захохотал демон и тут же жалобно проскулил. – Ну может всё-таки продашь? Ведь хотел же. Что хочешь проси!
Егор заколебался. В голове пронеслись воспоминания об унижении первого вызова, острая, азартная злость второго. Как толкала его вперёд эта одержимость утереть нос, доказать чванливому рогатому, что он достоин самого лучшего контракта, с самыми сладкими условиями. И вот теперь рогатый перед ним, сам униженный, раздавленный. И так почему-то его жалко! И ведь верно же, сам добивался, так что?
– Ну не знаю, а что ты предложишь? – спросил Егор.
Глаза демона полыхнули надеждой. Боясь упустить удачу, он заговорил жарко и торопливо:
– Да что угодно. Миллиард долларов, нет, два. И яхту. И девки все твои. Да что девки – вся страна. Хотя зачем она? Хлопоты, управлять ей ещё. А хочешь… Вот тут просил один, будешь как Эпштейн: со всеми знаком, везде связи. Это же самая большая власть – связи. Маск вон ракету построит – на Марс первым полетишь. Немного осталось, я знаю.
– Да зачем мне?
– С ума сошёл? Ты подумай… ну не себе, но ты подумай, сколько несчастных осчастливить сможешь! Ну и себя, конечно, не забудешь. Ну? Соглашайся.
В руках у Азанота появились контракт и перо.
– Вот, тут все написано, читай. Ну или не читай: у нас без обмана.
Егор машинально взял перо и вопросительно посмотрел на демона.
– В палец, в палец тыкай и расписывайся. Тут уж, извини, всё по старинке.
Егор ткнул пером в палец, поморщившись от боли, и поставил подпись внизу пергамента.
– И всё? – спросил он.
– И всё, – улыбнулся демон. Он расцвёл прямо на глазах. – Теперь…
Договорить он не успел. Рядом возник «колобок» в строгом сером костюме с чашкой кофе в руках.
– О, Великий…
– Помолчи. Эх. Блестящая, ведь блестящая карьера же. Жаль, что такая короткая.
– Но…
– Ты хоть понял, что подписал? – от грустного вкрадчивого голоса Директора у Азанота ослабли ноги.
– Я…контракт… на душу… благотворительность…
– Почитай! – голос в стенах небольшой квартирки громыхнул просто оглушительно, а от близкого жара огненной фигуры у Егора стянулась кожа на лице.
Азанот взял договор и начал изучать. В графе «Товар» все было как положено – стояла запись «бессмертная душа». А вот в графе оплата – «избавление демона Азанота от мук».
Азанот осел на пол и снизу вверх посмотрел на Директора. Тот уже снова превратился в «колобка».
– Да-да, – кивнул он, – самопожертвование. Лучше бы ты пять контрактов провалил, честное слово. Для тебя же лучше.
В словах Директора, кажется, проскользнуло неподдельное сочувствие.
– Пойдем, – сказал он и взял Азанота за руку. Тот с трудом поднялся.
– Что с ним будет? – спросил Егор.
– Это не твоя забота, – ответил Директор.
– А со мной?
– А это уже не наша забота, – Директор вздохнул и махнул головой в сторону откуда-то взявшейся фигуры в белом милитари. – Ты теперь в их юрисдикции.
И исчез вместе с Азанотом.
Егор вопросительно посмотрел на белого.
– А ты теперь, – белый сложил ладони на манер крыльев и помахал ими, – в хранители.
– Почему не в спасители? – вырвалось у Егора против его воли.
– Рано тебе в спасители. – серьезно ответил белый. – Квалификацией не вышел. В хранителях пока походи.
– Но я же живой, – возразил Егор и тут же услышал глухой стук об пол. Он посмотрел вниз и увидел себя, лежащего навзничь. Он как-то сразу понял, что тот он, что на полу – безнадежно мёртв.
– Перегрузка на работе, хроническое переутомление, стресс, недосып, что там ещё? Сердце не выдержало, бывает, – пожал плечами белый и протянул руку Егору. – Нам пора. Пошли.
Вернуться в Содержание журнала
31.03.2026





