Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

340 команд приняли участие в фестивале «Осень «Уральского следопыта»

Суббота – тот самый долгожданный выходной, когда можно поспать в свое удовольствие и никуда не спешить. Но нет, когда «Уральский следопыт» проводит квест с широким ассортиментом физических и умственных дисциплин, жителям Екатеринбурга точно не до сна.

Читать полностью

Вот и успешно дебютировавшая в мае команда «Неуловимых» снова вышла на старт в обновленном составе, чтобы посмотреть свежим взглядом: какая она – дорога к финишу. Извилистая и заковыристая – это на первый взгляд. Увлекательная своим разнообразием и притягательная своей атмосферой единства и заинтересованности. Именно с такими качествами команда делала уверенные шаги от станции к станции, набирая заветные баллы.

Наверное, правильно в начале пути оценить готовность к труду и обороне. Так, «Неуловимые» сдали нормы ГТО по прыжкам, наклонам и отжиманиям, что, безусловно, помогло настроиться на ловкое преодоление станции «Бокс».

Хорошая физическая подготовка помогает и в делах интеллектуальных. Изобразить первобытный рисунок, а тем более угадать, какие материалы не использовались в древности, – задача не из легких, но и с ней коллективный разум справился достойно.

 

Законы взаимовыручки и логики оказались как нельзя кстати в определении географических координат стран и континентов земного шара. После такого задания любое путешествие по силам. Впрочем, даже самый небольшой маршрут предполагает знание основ безопасности жизнедеятельности.

За этим и отправились к специалистам по теплу, где узнали, что делать, если впереди открытый люк, а затем получили высокую оценку за ответы по верному использованию тепловой энергии.

Удовлетворенные своей осведомленностью и осчастливленные полученными сувенирами ребята получили еще одну порцию знаний по устройству пожарной машины и пошли работать с лесом.

На станции «Юный геодезист» смелые и решительные ознакомились с принципом действия теодолита и выполнили необходимые измерения. Далее тропа занимательных приключений напрямик привела к таксакции леса.

 

Это только звучит жутковато, на самом деле с помощью данного термина определяют нужные критерии дерева, например, объем его вырубки. Не менее важный навык, который, к сожалению, всем и каждому может пригодиться – тушение лесных пожаров. «Неуловимые» и с этим отлично справились.

Наполненный энергией жизни и тягой к постижению нового квест завершился для команды решением очередной интересной задачи: по костям и скелету определить животное.

Что ж, вряд ли без прохождения этапов друзья увидели бы останки мамонта и вряд ли без данного мероприятия та самая долгожданная суббота осталась бы в памяти столь завораживающей… Благодарим за привлечение «Неуловимых» к активному образу жизни редакцию журнала «Уральский следопыт» и ждем новых незабываемых стартов!

 

Вернуться в Содержание журнала


– Берём?

Небрежный кивок.

Я знаю, что я хочу. У меня всё распланировано. «Потребляю – значит, существую» –девиз современности. Я соответствую ему на все сто. И мне нужна помощь, звено в этой сложной цепи, пока ещё отсутствующий элемент.

11:06 выходного дня.

– Антивирус оформим?

У продавца – россыпь рыжих веснушек по скулам и хитрая, с лисьим прищуром, улыбка. Не доверяю любителям впаривать лишнее. Мне положен антивирус бесплатный, облегчённая версия. Зачем платить больше, когда можно обойтись наименьшими тратами?

Читать полностью

Навязчивый сервис – бич современности. Защита от спама – невозмутимость. Я щёлкаю картой по кассовой стойке.

– Нет, благодарю. Сколько с учётом доставки?

Глаза продавца холодеют, улыбка съезжает в поникшую скобочку. Программа снова сбоит? Эти бот-продавцы так одинаковы, что даже скучны.

– Двенадцать деньго-единиц. На какое время вам будет удобно?..

Сегодня. Сейчас. Я не люблю ожидания.

11:29 выходного дня.

Скорость – достоинство современности. Я пью кофе в изысканном кожаном кресле (пятнадцать деньго-единиц), на ногах моих мягкие тёплые тапочки (одна деньго-единица, со скидкой), напротив меня – монтажные роботы собирают Доставщик.

Снимают плиту со стены, шурупами крепят светло-голубую панель. Больше мне не придётся затрачивать время на посещение магазинов и болтовню с бот-продаванами, пытающимися развести меня на покупки. Время дорого. Моё – так уж точно.

– Закончили-вышли… – бубню я под нос. – Вышли – и не мешаем, топаем по своим делам… Ать-два!

Дверь за спиной последнего из монтажников отдаёт укоризненным скрипом. Я один. Тишина. Привкус кофе на языке.

12:03 выходного дня.

Я неторопливо встаю. Приближаюсь к Доставщику. Хлопаю по-хозяйски по блестящему боку. Изысканно. Стильно. Гармонирует с мебелью в доме.

– Фуа-гра с ананасами! – сообщаю я в чёрный помутневший экран. – И ликёрчику. Для аппетита.

Последняя фраза излишня. Неинформативна, глупа… но у меня выходной. Я могу позволить себе разные глупости.

Дверца открывается настежь. Чересчур широко для подноса с фуа-гра… успеваю краешком мысли заметить я… успеваю, прежде чем…

– Сегодня в нашем супермаркете акция – закажи товара на две деньго-единицы – и получи на одну деньго-единицу в подарок! – радостно говорит спамо-бот, выходя из-за дверцы. – Мы думаем о наших покупателях! Трам-па-рам! – в его животе играет весёлая музыка. Рот раскрыт глуповатой улыбкой. Зубы спамера безупречно белы.

– Мы делаем вам уникальное предложение! – отскакивает от зубов.

Я начинаю злиться.

– Пшёл вон! – рычу я, впиваясь глазами в румяные щёчки бесстыжего спамо-бота. – Р-развернулся и вышел, откуда зашёл!

Спамо-бот исчезает, обдав комнату шлейфом рекламного одеколона. Из дверцы ползёт фуа-гра на тарелке. Я жую, не чувствуя вкуса. Настроенье изгажено.

12:10 выходного дня.

– Безобразие! – ворчу я под нос. – Сколько же развелось рекламного мусора… Антивирус – какого чёрта он это вообще пропускает?

Доставщик стыдливо кряхтит.

– Бесплатная версия даёт урезанную защиту… – доносят динамики. – Она избавляет от троянов на девяносто девять процентов, вирусов – девяносто шесть, червей – девяносто четыре, спам-сообщений – тринадцать… Для более надёжной защиты советую вам приобрести платную версию…

Я скриплю зубами. Доставщик замолкает. Предупредительность – плюс современной техники… А спам – её совершеннейший минус.

– Тринадцать процентов! Да её, считай, и нету совсем! Вы издеваетесь?

Вопрос риторический. Ответа не требует. Но Доставщик всё равно отвечает – щелчком раскрываемой дверцы.

– В инструкции пользователя нет пункта об издевательствах… – бубнит голос Доставщика, и матовая, с радужными переливами, табличка инструкции лезет из дверцы прямо в мои дрожащие руки. – Просьба внимательно изучить, прежде чем предъявлять претензии изготовителю.

Я закипаю и с шумом взрываюсь.

– Да пошёл ты! И твой изготовитель – туда же! – ору я в полуоткрытую дверцу. – Жить людям спокойно не даёте! Пособники спамерья… а-а… я-а…

Что-то грызёт меня за ногу. Округлыми, твёрдыми зубками. Я опускаю глаза. По полу тянется гусеница. Мерзко-зелёного цвета, с сотнями шевелящихся лап на слизнявых присосках – лезет и лезет из дверцы.

«Червей – девяносто четыре процента», – отчаянно думаю я. Дальнейшие мысли мои нецензурны.

Меланхолично пыхтя, червь обвивает себя вокруг кресла. Впивается жвалами в кожу обивки. Пятнадцать деньго-единиц! Сколько же будет стоить ремонт?!

– Сволочь! Убью! – надсаженным голосом рыкаю я. В руке моей появляется льдисто-хрустальная ваза (семь деньго-единиц), что так гармонирует… гармонировала… решила не гармонировать… с шифоньером у кресла. – Х-хэк!

Опускаю хрусталь на извивисто-змейное, гадко-зелёное тело червя. Червь шипит и исходит предсмертною слизью. Ваза трескается. Слизь на ковре. Погрызено кресло. Мне нанесён ущерб и компенсации не предвидится.

– Приобретайте страховку на случай неожиданностей! – хулигански, с вызовом, доносится из Доставщика. – Застрахуйте себя от вирусов, троянов, червей, спам-рассылки быстро и без колебаний! Годовая стоимость – полторы деньго-единицы! Только сегодня! Цены по акции!

12:50 выходного дня.

Я бессильно падаю в кресло. У меня болит голова. Я не хочу страховаться. Я хочу отдохнуть. У меня отняли отдых и навязали взамен омерзейшего спама вкупе с разрушительной вирусней. Где мой потерявшийся позитив? Кто посмел так бездушно отнять его?

– Детективчик, пожалуйста. Какого-нибудь современного автора. Что-нибудь… лёгонькое, мозги разгрузить, – говорю я Доставщику. В своём голосе я чувствую осторожность и страх. И это мне очень не нравится. – Поменьше кровищи, побольше интеллектуальных загадок. Чтоб не «убийца-садовник», а…

Дверца распахивается так широко, как только можно. Из недр Доставщика рвётся бодрая музыка, фиолетово-жёлтые шарят софиты по комнате. Ослепительно. Резко. Навязчиво. Я закрываю руками лицо.

– Я свободе-ен, словно птица в небесах! – радостно выводит рулады плохо поставленный голос. – А-а… я свободен, я забыл, что значит страх!

В комнату впрыгивает разукрашенный блёстками спамо-бот, с лакированно-чёрной гитарой под мышкой и приклеенной намертво диковатой улыбкой.

– Я свободе-ен! С диким ветром наравне! – музыкальный спамо-бот дефилирует к креслу. Блёстки с гладких бёдер его осыпаются в пол. – Я свободен наяву, а не во сне! – орёт он мне прямо в ухо, терзая гитару. – Бесплатный концерт от исполнителей из Доставщика! Зацените между чтением детективов! – развязно подмигивает он, дёргая шеей.

Я бью его кулаком, с маху, прямо в наглую спамо-морду. Отбиваю кулак о синтетик. Визжу. Добавляю хук справа. Музыкальный спам-ботер крепко стоит на ногах. Его зубы белы, как фарфор, дорогой, не менее трёх деньго-единиц за штуку. Его улыбка призывна и вдохновенна. Его желание петь сносит скалы. Я отступаю к стене, разгоняясь. Бегу на спамо-бота, выставив голову, точно бык на корриде. Торможу в спам-живот. Обнимаясь, мы падаем. Пол заслизен червём и скрипуч.

– Н-на… сволочь навязчивая… получи… – взгромоздившись на спамо-бота верхом, я работаю кулаками. Он поёт про свободу, подобную птице, и улыбка не сходит с надтреснутых уст его. Наконец с пяти… десятым ударом он, хрюкнув, обращается в мерзкую слизнякастую лужу.

Я свободен… Чёрт, вот же прилипчивый мотивчик!

– Убрать здесь всё! – командую я домашнему роботу. Он приступает к уборке. Я валюсь в кресло, точно скошенный сноп. Доставщик, с уваженьем гудя, подаёт мне детектив на подносе. Я листаю, не глядя. Вор в чёрной маске лезет в окно. Блондинка целится из револьвера… Благословенные старые времена, когда не было в природе Доставщиков! Доставщики – боль современности.

13:17 выходного дня.

Пора проверять рабочую почту. Экран Доставщика загорается розово-красным.

– Вам поступило отличное деловое предложение! – выбивает звуками он. – На ваше резюме «Ищу работу тестировщика» от двадцать пятого ноль восьмого две тысячи двести тридцатого года. Фирма «Сирин и Ко» готова принять вас на работу хоть завтра! Пройдите, пожалуйста, виртуальное собеседование!

Я расслабленно выдыхаю. Работа – это деньго-единицы. Это возможность жить. Возможность дышать. Возможность потреблять фуа-гра и детективы. Я лишился её три дня назад и хочу наконец-то найти. Время – деньги. Они утекают.

Дверца раскрывается тихо и важно. За ней – бот-интервьюер. Он гладко выбрит и безупречно серьёзен.

– Вам нужна работа, – задушевно говорит он, обращаясь ко мне.

Я недоуменно киваю. Да, разумеется. Иначе я бы не давал объявление.

– Вам о-очень нужна работа, – нежно улыбается бот, доверительно взяв меня за руку. – Очень-очень. И наша фирма готова предложить вам её! – жестом фокусника он извлекает из кармана буклетик. – Живой стриптиз в ночном клубе «Сирин и Ко»! Набираем только людей! Нам не нужны боты-раздевальщики! Только реальные люди! Конечно, это не совсем законно, но… – он замолкает, обдав кресло лучами улыбки.

Я сатанею. Опять чёртов спам! Да ещё и с предложениями нелегальной работы! Я хорошо знаю, сколько деньго-единиц поднимают за сутки стриптиз-работники подобного плана, пока их конторки не схлопываются… и хорошо понимаю, кто на эту работу идёт. Люди с нулевым уровнем квалификации. Изгои. Бесполезные члены общества, не имеющие возможности заработать легально. Без опыта. Без образования. Самое дно.

Да меня оскорбили!

– Пош-шёл ты… обратно в Доставщик, бандюга! – исхожу я белёсою пеной у рта. – Чтоб тебя… так и разэтак…

– От моего предложения не так просто отказаться, – подмигивает бот-интервьюер. Раз и другой, и третий-четвёртый.

Мой глаз дёргается вслед за ним. Спамо-бот довольно кивает.

– Сейчас вы хорошенько изучите все условия, – мягко мурлычет он, вкладывая мне в руки буклетик, – а завтра я снова приду и спрошу – а согласны ли вы? И вы ответите: «Да! О, да!», или я приду послезавтра… и через неделю… – он удаляется, подмигнув напоследок из недр Доставщика.

Я обессиленно падаю на пол, чистый до зеркального блеска.

Ботам пора запретить вести себя настолько развязно… А кто им запретит?

13:49 выходного дня.

Я уже ничего не хочу. Сколько деньго-единиц я потратил сегодня с новым Доставщиком? Добавим в актив кресло, вазу и работу по убиранию пола. Ах да, и моё бесценное время, потраченное на вычистку спама.

– Ваш финансовый отчёт! – голосом мажордома объявляет Доставщик. Его экран делается скучнеюще-серым. Дверца открывается…

Нет!

Я бью рукою по воздуху, но слишком поздно.

Троян-похититель! Подлый спамо-ворюга!

Он прыгает в комнату, точно злодей в чёрной маске из детектива. На левой руке у него десять пальцев, на правой – в два раза побольше. Чпок! Левая рука вцепляется в стенку Доставщика, намертво, как прилипала. Ш-шурх! Правая рука пробегает по клавишам, точно молния шарового разряда. Цифры на экране испуганно мечутся. Вж-жух! Истираются в голый, беззащитно, страдающе-круглый, ноль-бублик по центру экрана. Я потею от ужаса. Всё пропало. «Убийца-Доставщик!» А-ха-ха-ха, злодей современности! Я ведь заказал современного автора! А-а…

Я теряю сознание, не вставая из положения лёжа. Это непросто, но у меня получается.

14:49 выходного дня.

Я прихожу в себя. В комнате пусто.

– Прослушайте информацию о состоянии вашего счёта! – повторяет и повторяет Доставщик. – На вашем счету – ноль целых и ноль десятых деньго-единиц. Будете пополнять счёт? Рекомендую кредитную карту.

Кредиты – беда современности. При наших постоянных расходах без них не прожить. При нашей системе безопасности Доставщиков – не прожить тем более. Скупой платит дважды. Дважды скупой платит трижды… А я больше платить не хочу.

– Какой мне положен лимит? – улыбаясь, точно оживший вдруг спамо-бот, задаю я вопрос. – Ответствуй, о, великий Доставщик!

Склоняюсь пред ним до земли, истинным владыкой двадцать третьего века. Тот магазин, в котором я купил его, – последний в округе ещё работающий магазин. А я – один из последних в квартале, кто приобрел себе на дом Доставщик. Тянул, выжидал, берёг крохи спокойствия. Ретроград. Противник новинок. Король осторожности. Я был прав. О-о, как я был прав, ожидая какой-то подлянки!

– Двадцать четыре деньго-единицы! – важно объявляет Доставщик, мой повелитель и бог.

Чудесно. Просто волшебно. Как раз хватит на то, чтоб купить лицензированный антивирус, отсекающий спам, вредоносные письма, трояны, червей и рекламные баннеры на все 100 процентов!

На фуа-гра и детективы уже не хватает. Ну и… Доставщик с ними! Поголодаю, пока работа для меня не подыщется. Я – тестировщик первого класса, не стриптизёр какой-то, не продаван, не распространитель рекламных листовок! Меня спамо-ботом не заменить!

Человек – это звучит гордо!

– Кредит одобрен! – раздаётся из чёрного недра Доставщика. – А это вам в бонус!

И жиром лоснящееся фуа-гра скользит ко мне на стеклянном, изысканном блюде.

15:00 выходного, столь тяжкого дня.

Я рыдаю от счастья. И ем фуа-гра.

 

Вернуться в Содержание журнала


Кто бы другой рассказал – не поверил. Но Лёнечка…

Лёню я знаю с детства. Можно сказать, всю жизнь знаю. Мы и жили по соседству. Вместе учились, вместе отдыхали. Играли в футбол, ходили на рыбалку. Помню, когда Лёнечке подарили на день рождения велосипед, первое, что он сделал, это предложил мне прокатиться. Никогда он не был жмотом. И дураком тоже не был. Сколько себя помню, он всегда стремился быть первым: и в учёбе, и в спорте, и вообще.

Наверное, поэтому он и женился самым первым из нас. На красивой и статной девушке по имени Светлана, с глазами, словно два бездонных голубых омута с весёлыми искорками в глубине. И, как водится, поначалу всё у них было хорошо. Шли годы. Мы стали реже видеться. Вскоре и я остепенился, обзавёлся семьёй. И только через пару лет заметил, что мой друг Лёнька начал меняться.

Куда только делся его задор? Всегда лёгкий на подъём, теперь он стал угрюмым и неразговорчивым. У меня уже подрастали двое сорванцов, а Лёнька так и не обзавёлся настоящей семьёй. У них почему-то не было детей. Может, поэтому он начал пить. А однажды, когда я пришёл проведать его дома, дверь мне открыла Света и глаза у неё были на мокром месте. Очевидно, дело шло к разводу.

В тот день я напился. Купил по дороге домой бутылку водки, колбасы с помидорами и, ничего не говоря, просто заглянув в глаза жене, ушёл в гараж. Мы никогда с ней об этом не говорили, но, мне кажется, она всё тогда поняла…

Читать полностью

В общем, я не удивился, когда снова увидел Лёнечку пьяным. Но то, что он говорил… Это было немыслимо. Помню, я тогда подумал про белую горячку. Да и было с чего! Какие-то стены, какие-то тайные двери. Скорее из жалости, я согласился пройтись с ним до Ситцкого сада.

– Ну, – спросил я, когда мы остановились у входа, – где твоя волшебная дверь?

Лёнечка воровато оглянулся, выискивая кого-то среди прохожих, и, схватив меня за рукав, потащил через главные ворота внутрь. Мамы и бабушки, пришедшие со своими чадами в этот парк отдыха, провожали нас подозрительным взглядом. Но Лёню было не остановить.

– Я тебе вот что скажу, дружище, – немного волнуясь, сбивчиво говорил он… – Сперва ты должен убедиться, что никакого потайного лаза тут нет. В смысле, с обратной стороны.

Он подвёл меня к дальней стене сада, что скрывалась за искусственным прудом и редкими кустами. Ткнул пальцем на покрытую белой штукатуркой стенку высотой мне по пояс, которая продолжалась вверх ажурной решёткой:

– Что видишь?

– Стену вижу, – терпеливо сказал я.

– И больше ничего? – уточнил Лёня.

– Больше ничего.

– Отлично! – воскликнул он и потащил меня назад, к воротам.

Решив не задавать лишних вопросов, я последовал за ним. Мы вышли наружу и, обойдя сад, подошли к той самой стенке с другой стороны. На ней чьей-то аккуратной рукой действительно была нарисована небольшая зелёная дверца. Скруглённая верхняя часть, массивные резные петли, как будто из металла, и даже большое массивное кольцо вместо ручки.

Я восхитился:

– Лёнь, ты классно рисуешь!

– Да это не я, – он даже пихнул меня локтем, словно приводя в чувство. – Ты что, не помнишь мои оценки по рисованию?

– А кто же тогда? – Я подошёл ближе и присел на корточки. – Выглядит очень натурально.

– Да неважно, кто! – Он присел рядом и заглянул мне в глаза. – Важно, что из этой двери сегодня вылез какой-то старик!

Я промолчал, внимательно разглядывая его опухшее лицо.

– Чем хочешь могу поклясться! – дохнул он перегаром.

Я медленно поднялся.

Лёня вскочил следом:

– Геша, я всё понимаю! Я понимаю, как это звучит. Но я ещё не сошёл с ума.

– Ты ведь в запое, – с сомнением сказал я.

– Да при чём здесь это! – воскликнул он. – Я никогда не допивался до… до…

Он посмотрел на зелёную дверь долгим, задумчивым взглядом. Потом решительно повернулся ко мне и где-то в глубине его серых, подёрнутых тоской глаз на миг промелькнул прежний, озорной и решительный, Лёнечка.

– Давай сделаем так… – предложил он. – Того старика я видел сегодня примерно час назад, то есть в шесть вечера. Значит, завтра в пять зайду за тобой. Идёт?

Трудно сказать человеку, что он неправ. Тем более, если знаешь его с детства.

– Интересное предложение… – вздохнул я. – А если..?

– А если его не будет, я забуду об этой дурацкой двери.

– Идёт!

Мы ударили по рукам.

 

В назначенный час меня дома не оказалось – пришлось задержаться на работе. Да и, если честно, я совсем забыл о данном обещании. Вернулся полшестого, тут жена и спрашивает, не видал ли я Лёнечку, а то он недавно заходил.

Ох, давно мне не было так стыдно! Схватил со стола бутерброд с колбасой, сказал, что Лёньку надо спасать, и был таков. До Ситцкого сада дошёл минут за 15, благо, город маленький. Смотрю, Лёня на корточках у двери этой нарисованной сидит. Точнее, у стены, потому что никакой двери на той стене уже не было.

– Здорово, – говорю, – Лёнь. Ты зачем дверь стёр?

Лёнька вздрогнул от неожиданности, поднялся и говорит:

– А, Геша… – вроде как и не обиделся на моё опоздание, только носом так странно повёл. – А я тут весь день в засаде просидел и знаешь что?

– Что? – спрашиваю.

– Проголодался я – вот что. Нет у тебя чего пожевать?

– Держи, – достал я из кармана бутерброд в целлофановом пакетике.

Лёнька принялся уминать бутерброд, а сам в сторонку отходит и меня за собой зовёт:

– Давай-ка мы с тобой в засаде посидим. Ни к чему, чтобы он нас видел.

– В какой засаде, Лёнь? Двери-то нет.

Лёнька только ухмыльнулся загадочно, но ничего не сказал. Ладно. Спрятались мы в кустах и стали ждать. Лёнька бутерброд свой хомячит, а я сижу и слюни пускаю. Всё-таки с обеда ничего не ел, а тут салями с чёрным хлебушком… Но, думаю, ладно. Не бутербродом единым. Отвлёкся, в общем. Вдруг чувствую, Лёнька меня за рукав дёргает, а сам смотрит, не отрываясь, на стену и глаза у него как плошки огромные.

Посмотрел и я.

Смотрю и чувствую, как волосы на затылке начинают шевелиться: на белой стене, где секунду назад ещё ничего не было, проступило, словно из глубины, изображение той самой двери. Дверь распахнулась, а из неё на четвереньках вылез какой-то старик. А дверь-то нарисованная! Старик по сторонам зыркнул внимательно, дверцу за собой прикрыл и как ни в чём не бывало пошёл себе, посвистывая.

Вылезли мы из кустов. Я отряхиваю брюки, а руки дрожат. Ясное дело, надо выпить. Но Лёнька божится, что нет у него ничего. Второй день, мол, не употребляет. А ещё друг называется…

– Веришь теперь мне? – спрашивает.

Я только плечами повёл, то ли от холода, то ли от жути:

– Тут и не захочешь, да поверишь. Только как же это, а?

– Ты погоди, Геша, самое интересное то, как он эту дверку открывал.

Лёня снова присел перед дверцей на корточки. Стал рукой по стене водить. Рукой шарит, а сам комментирует:

– Понимаешь, старик, он вот так же сидел. Только у него сразу получилось: присел, руку протянул, и кольцо вот это самое у него в руке оказалось.

Я бесцеремонно отодвинул Лёню в сторону. В душе бурлила какая-то удивительная сила.

– Дай-ка! – Я присел на корточки рядом с дверью.

Оглядел её внимательно и попытался ухватить рукой за нарисованное кольцо. Ага. Только Лёнечку рассмешил. Я задумчиво так на дверцу эту зелёную посмотрел, а на самом деле сквозь неё, куда-то вдаль. И в этот миг мне вдруг показалось, что дверь вовсе не нарисована на стене, что она самая что ни на есть настоящая, и если прикоснуться к ней, то можно ощутить шероховатость струганого дерева и холод железных петель. И, конечно, тяжёлую чугунную ручку тоже можно ощутить…

Были в моём детстве такие странные рисунки на обложках тетрадей: если смотреть не мигая сквозь них, то можно увидеть какую-нибудь объёмную картинку. Не помню, как это называлось. Мне эти фокусы всегда давались легко, а вот Лёньку они только злили. У него это никогда не получалось.

Я протянул руку и, взявшись за тяжёлое кольцо, потянул дверцу на себя. Медленно и совершенно беззвучно она открылась. Лёнечка ахнул и, упав на четвереньки, заглянул внутрь…

 

За дверцей открывался небольшой туннель, который метра через два терялся в густом зелёном тумане. Я удивлённо поднялся и посмотрел на стену. Толщина её была всего сантиметров сорок. Честно говоря, весь лимит удивления на сегодня был уже мною исчерпан. Но тут сюрприз преподнёс Лёнечка. Он, недолго думая, залез в туннель и на четвереньках засеменил на другую сторону.

– Куда?! – зашипел я, но было поздно.

Пытаясь вернуть его, полез следом.

Конечно, не успел. Вывалился из стены на той стороне, больно стукнувшись обо что-то коленкой. Лёни рядом не было. Только детсадовский малыш стоял неподалёку, внимательно меня разглядывая. Кое-как поднявшись, я посмотрел на дверь. Удивительным образом она стала значительно больше. Да и стена, что раньше едва доставала мне до пояса, теперь была выше меня.

Это навело на мысль: а в том ли самом саду мы очутились? Может, это какой-то параллельный мир, другое измерение? Или что там в таких случаях бывает? Как-то непроизвольно захотелось домой. Я уже собрался было залезть обратно, наплевав и на Лёнечку, и на всяческие тайны, как вдруг услышал насмешливый детский голос:

– Геша, я не узнаю вас в гриме.

Медленно обернувшись, я увидел всё того же мальчонку. Только теперь он стоял, уперев руки в боки, и на губах его блуждала улыбка. И вот что странно: я видел его глаза на уровне своих глаз, а ведь смотрел с высоты роста взрослого человека. Или… Страшное подозрение закралось в душу. Медленно опустив голову, я оглядел себя. Куда только делся мой деловой костюм… А руки? Почему они такие маленькие?!

Ещё раз недоверчиво оглядев себя, я перевёл взгляд на мальчика напротив и вдруг что-то знакомое почудилось мне в его облике. Очень-очень знакомое! Совсем позабытое.

– Лёня? – спросил я тоненьким голоском.

– Ага! – довольно кивнул мальчуган.

Дальше не помню. Кажется, я потерял сознание…

 

– Милый, вставай! Завтрак готов.

Ещё не проснувшись окончательно, я сладко потянулся под тонким летним одеялом. Как хорошо! Лето. Отпуск. Любящая жена. И дети в деревне у бабушки.

Лена приоткрыла дверь в комнату:

– Евгеша, я на работу. Завтрак на столе. Не жди, пока всё остынет.

– Спасибо, зая, – улыбнулся я, не открывая глаз.

– Я ушла.

Сквозь дрёму я слышал, как хлопнула входная дверь. Но сразу вставать не спешил. Так и лежал с закрытыми глазами, вспоминая наши с Лёней приключения. Та странная дверь оказалась не просто дверцей в стене. В зависимости от того, в какую сторону проходить, эффект получался разным. Проходящий снаружи сада взрослый становился ребёнком и наоборот.

А ещё каким-то образом исчезала взрослая одежда и появлялась одежда детская. И не абы какая! Одежда была только той, что мы носили в своём детстве. Поэтому на нас так удивлённо сперва и смотрели молодые сотрудники парка, что подрабатывали в нём во время летних каникул. Но только сперва: одежда у нас всегда была чистая, вели мы себя прилично, да и деньги у нас на всякие батуты, катамараны и карусели всегда были. Не сразу, но мы догадались заранее перебрасывать их через ограду.

Сперва мы приходили вечерами, после того, как уйдёт старик. Но потом у меня начался отпуск, а Лёне вообще было всё равно. И стали мы задерживаться в детстве всё дольше и дольше. Тогда и начались у нас проблемы. Помню, мы на качелях качались, когда Лёня как-то странно на меня посмотрел и, схватив за руку, потащил вглубь сада. Не сразу, но он убедил меня залезть в этот туннель за зелёной дверцей.

Несколько минут потом я приходил в себя. А когда понял, что произошло, меня прошиб пот. Ведь я почти забыл себя – взрослого! Почти забыл, кто я такой, всю свою жизнь! И жену, и детей… Меня как холодной водой окатили. Несколько дней потом я не поддавался ни на какие уговоры и на пушечный выстрел к Ситцкому саду не подходил. С Лёней всё было понятно: он и рад бы всё забыть, но я совершенно не горел желанием начинать жизнь заново в какой-нибудь приёмной семье.

Нет уж! Сегодняшний день был решающим. Сегодня я научу Лёнечку открывать зелёные двери и наши пути разойдутся окончательно. Час-другой в детстве прекрасно снимают стресс, позволяют взглянуть на жизнь по-новому и, может, делают ещё много полезного, но есть и обратная сторона. Если заиграться, можно потерять себя, забыв, кто ты есть на самом деле. Всё забыв. Этого я боялся больше всего. Мне было что терять.

Решено!

Я наконец поднялся и босиком прошлёпал на кухню, влекомый запахом ароматного кофе…

 

– Всё понял? – спросил я в очередной раз.

Лёня нахмурился.

– Дай, – он отодвинул меня от дверцы и вперил в неё недовольный взгляд.

Мы занимались уже полчаса, а толку не было. Лёня пыхтел, хмурился и кусал губы, но ничего не мог поделать. Не давалась ему проклятая дверь, хоть тресни. Я готов был потратить ещё полчаса и даже больше, если придётся, но мой педагогический порыв прервал сам Лёня.

– Это судьба, – вздохнул он.

– Какая судьба, ты о чём?

– Ты понимаешь, старик, я сегодня утром загадал: если получится у меня дверь эту открыть, значит, всё останется как есть.

– А если нет?

– Если нет… – он посмотрел куда-то сквозь меня. – Геша, ты ведь знаешь, у нас со Светой нет детей.

Я кивнул:

– Это беда, но так бывает. Я знаю, как вы друг друга любили. Вы и до сих пор не разошлись только поэтому. Но вы могли бы…

– Нет, Геша, – Лёнечка положил мне руку на плечо и заглянул в глаза. – Не могли бы. Ты знаешь, я давно об этом думал. Быть может, с самого первого дня… Больше всего на свете я хочу видеть Светку счастливой. И теперь я, кажется, знаю, что надо сделать…

Я ахнул, начиная понимать:

– Лёня, опомнись! Ты ничего не увидишь! Всё забудется, ты даже не вспомнишь, кем ты был!

Он упрямо качнул головой:

– Это неважно. А может, так будет лучше. Мне больно вспоминать слёзы на её щеках.

– А вдруг она догадается? Увидит там, не знаю, старые твои фотографии или ещё что?

– А ты бы догадался? Нет, Геша, это выше нашего понимания, ведь так на самом деле не бывает. Она решит, что это просто маленький мальчик. Потерявшийся маленький мальчик, которому очень нужна мама…

Я не нашёл, что ему возразить.

 

Как-то в декабре, ближе к Новому году, мы встретились случайно. Они шли, закутанные в шубки. Снег покрывал их плечи и шапки, лез в глаза, но они, казалось, ничего этого не замечали. Просто шли сквозь вьюгу, крепко держась за руки. Лёнечка наверняка мечтал о сладком подарке от Деда Мороза. О чём ещё могут думать дети в его возрасте? А Света… Быть может, мне показалось, но в её бездонных голубых глазах вновь горели озорные искорки и плескалось почти позабытое, почти потерянное счастье.

А что касается той маленькой зелёной дверцы в стене… Когда на следующий год я случайно проходил мимо, то увидел, что рядом с массивным нарисованным кольцом появилась такая же нарисованная замочная скважина. Волшебная дверца в детство закрылась для меня окончательно. И теперь, если когда-нибудь, ближе к старости, мне вдруг захочется снова туда вернуться, я уже не смогу этого сделать.

Ведь у меня нет ключа.

 

Вернуться в Содержание журнала

 


Он стоял у избы. Капли дождя, залетавшие под напуск тесовой крыши, расползались по отмостке, словно капли времени, овладевавшие его звездолётом. Тогда он вот так же стоял, прижавшись спиной к экранолокатору, гасящему чужие вибрации, и капли времени, словно капли дождя, обходя его, овладевали земным пространством.

Это пространство в безднах чужих галактик было меньше самой маленькой капли. И он понимал, что, как только эта капля исчезнет, исчезнет и он, и все земные предметы, и сам корабль, этот звездолёт – чудо земной технической мысли, предметно воспроизводимой лишь на уровне генных нанотехнологий. Всё это исчезнет. То есть приобретёт другие, несвойственные им вибрации и выпадет из земного времени. И, стало быть, навсегда утратятся для самих себя. То есть станут другими, как и он, научившийся не только различать напряжённость космических вибраций, но и чувствовать неуловимое веяние света, всегда направленное в сторону Главного Аттрактора. Это новое чувство ему подарил Космос.

Читать полностью

Отмостка всё более и более темнела, а на душе становилось пустынно и одиноко.

Он почувствовал, что звездолёт, исполненный как продолжение его органов чувств, стал энергетически сдуваться, словно проколотый мяч. Всё вокруг уменьшилось и продолжало уменьшаться, и только земное время, бегущее в корабельном хронометре, каким-то образом проникало в его мозг и, словно бы усилившись, спешило обратно на пульт управления.

– Осталось семь секунд. Одна сто шестнадцатая минуты…. Одна девятнадцатидесятитысячная часа…. Одна…

– Погоди, хронометр, ты умеешь говорить человеческим языком?

– Здесь все предметы с Земли сейчас могут говорить всеми человеческими языками, потому что языки умерли. Мы вернулись или приблизились ко времени, когда слов не было, а было состояние понимания, которым человек воспользовался – придумал слова, сосредоточил на себе планетарное сознание и земное время.

– Да-да, это Бог привлёк человека, чтобы он дал имя каждому животному и каждому предмету и мог на равных входить с ними в общение. Это была большая победа.

– Но и большое поражение, потому что в скорлупе своего времени язык таил преграду инопланетному пониманию. А сейчас мы вырвались из заточения земного времени, заключённого в сосудах слов, и говорим на одинаково нисходящей волне энергии космоса, то есть мы обесточиваемся до вселенского уровня.

– Но почему так медлительны секунды, как будто в них дни или даже года?

– Это потому, что, обесточиваясь, земную последнюю каплю времени звездолёт отдаёт тебе. Для твоего последнего желания, в котором все земные предметы надеются состояться.

– Выходит, есть надежда, что через семь секунд звёздолёт  преодолеет чужой временной барьер и мы в итоге найдём дорогу домой?

– Нет, это твоё время. Твои последние семь секунд, которые ты волен использовать по своему усмотрению.

– Хорошо-хорошо, поспеши на пульт.

– Но в этом нет необходимости. Осталось три секунды земного времени, а мне, как хронометру, надо на одну десятую больше, чтобы ещё раз вернуться и донести всем предметам твоё последнее желание. Потому что, оберегаемые мною, они уже давно ждут тебя, они ждут, чтобы стать неопровержимой временной сущностью звездолёта.

– Выходит, есть надежда, а стало быть, и вера в меня?

– Да, мы, неодушевлённые предметы, верим в тебя, потому что одухотворены тобою. Мы избрали твою позицию, позицию верующего человека. Она представляется нам твёрже позиции атеиста. Все наши выкладки подтверждают, что лучше иметь надежду и обещание, чем не иметь и этого.

– Но что можно сделать за три секунды?

– Последние секунды состоят из земной материи, и они действительно длиннее дня, потому что твоя мысль быстрее скорости света и быстрее времени.

– Нет-нет, хронометр, то, что ты имеешь в виду, – это вездесущность, а она подвластна только Богу.

– В последнюю долю секунды Ты станешь Богом, потому что круг твоей жизни сожмётся в такую маленькую точку, в которой даже самому ничтожному насекомому не составит труда стать вездесущим. В последний момент его лапки будут видны за линией горизонта и предстанут многотонными столпами великана, спустившегося с небес. А ты – Человек, твои чувства и мысли будут изливаться в чужие миры из этой маленькой точки, словно из переполненной чаши. Та же теория большого взрыва, в которой плотью вещества, расширяющего пространство, предстанут не материальные субстанции, а магнетизм сознания, улавливающего излучение бегущей мысли.

– Я никогда не стану Богом. И смею полагать, что человек никогда не станет Богом. И, слава богу, что я это понимаю. Человек может только приблизиться к Богу, именно это, хронометр, стало ловушкой твоим расчётам, ты слишком уверовал в бесконечность движения и в бесконечность времени. Но именно здесь и явствует великая истинность апории Зенона Элейского, что быстроногий Ахиллес никогда не догонит неторопливую черепаху. И всё же я верю твоим расчётам – у меня уйма времени?

– Да, у тебя уйма времени, – не колеблясь, возвестил хронометр.

Он усмехнулся.

– В таком случае, и ты, и все предметы, не пропустите заветной встречи с Богом. А мне самое время уяснить – к чему тяготеет душа, когда ей дана вездесущность.

И ушло изображение хронометра и пульта, и самого звездолёта под какими-то движущимися световыми арками, заполненными серебристыми облаками, в пространстве которых вспыхивали как бы блуждающие огни фейерверка.

И он почувствовал – время исчезло. Так было и прежде, когда являлась она. Так произошло и сейчас.

Он увидел её. Она стояла возле новогодней ёлки в окружении подруг. На ней было золотистое атласное платье в лепестках повилики, собранной в венки, на которых мелкие ярко-белые цветики сияли словно россыпи звёзд. Белые туфли и белый широкий пояс по талии. Такие же белые шёлковые перчатки и чёрная сверкающая алмазами полумаска, сдвинутая на туго затянутый узел светло-русых волос.

Слушая подруг, она улыбалась, и вдруг глаза их встретились. Между ними словно пробежал электрический импульс. И они, как два сомнамбула, ведомые необъяснимым магнетизмом, потянулись друг к другу. Нет-нет, ещё не здесь, а там, в отдалённых потоках сознания. Да-да, что-то помимо их воли сообщилось, и сердце воскликнуло:

– Ты есть! И это ты!

– Да, я есть! Да, это я! – отозвалась она с такой радостью, что он почувствовал в себе как бы эхо её восторга. Эхо, которое вдруг наполнилось радостью узнавания, что она – это она. Узнавания, которое вдруг раздвинуло мир, и он почувствовал, что у мира нет границ, но душа легко охватывает его, потому что сама неохватна.

Что это было? Необъятное пространство? Или пространство всех возможных пространств, пронизанное и сотканное из вещества сознания?

– Ты есть! И это ты!

– Да, я есть! Да, это я!

Словно блики света, они неслись навстречу друг другу и, сталкиваясь, радужно рассыпались по веществу, сделанному из таких же, как и они, бликов. Бликов, почему-то уснувших и вдруг отозвавшихся на их электрический импульс. Это был танец движения света, когда на затемнённом зеркальном глобусе блики вспыхивали и исчезали, вспыхивали и исчезали, и вдруг вновь рождались и, сталкиваясь, рассыпались на множество разноцветных лучей.

А здесь, под новогодней ёлкой, в актовом зале института, ударник джазового оркестра как бы пробежал дробью по головам и зыкнул тарелками.

И на затемнённом глобусе разом активировались и засияли все блики. Они засияли словно солнце.

«О, я люблю тебя, Вишнёвый сад», – запели кларнеты студенческого джаза. И маски, плотной стеной отозвавшиеся на музыку, бесцеремонно подтолкнули его, и он сказал – разрешите! Она в ответ засмеялась, и этот смех ослепил его, то есть там, где пребывало сознание, он увидел прямо перед собой солнце.

Подруги ретировались, и они в этом переполненном актовом зале вдруг остались одни. (Два космических блика – нежданно-негаданно слетевших с небес.)

– Вы всех так бесцеремонно приглашаете? – спросила она и, чтобы он не увидел её необъяснимой радости, тут же опустила сверкающую полумаску на глаза.

– Да, он такой, всех так бесцеремонно приглашает, – сказал он о себе в третьем лице.

И стал заливать, то есть врать, как врут завзятые рыбаки и охотники.

Она узнала, что он опаснейший сердцеед, перед которым все донжуаны мира есть только бледная тень. Он заливал весело, с поговорками и пословицами, и отчётливо видел (полумаска не могла скрыть), что она не верит ни единому его слову. И это особенно пленило и воспламеняло. Он шутил, смеялся над своими вымышленными победами, а когда иссякал, она неожиданно остроумно подыгрывала ему – «О, есть у нас Вишнёвый старый сад – зовёт под розовую тень!».

Когда музыка закончилась и по правилам приличия он должен был расстаться с нею в угоду подружкам, нетерпеливо подзывавшим её, он неожиданно для себя сорвал с ёлки игрушку – серебряную белочку, грызущую золотые орешки на фоне зелёного кедрового домика.

– Пожалуйста, примите эту кражу со взломом, – умоляюще сказал он.

И она испугалась.

– Мы что же, никогда больше не встретимся?!

Он поднял голову. Сквозь облачные расслоения вырывались штандарты солнечных лучей. Вдали на тёмно-синей полосе горизонта зажглись две прямых коротких радуги. Такое впечатление, будто стоят два человека, объятые аурой, – взрослый мужчина и мальчик, приготовишка. И он вспомнил, как много-много лет назад его сын нарисовал точно такие радуги и сказал:

– Это ты и я – мы на новом небе новой земли.

В единый миг он почувствовал и горечь, и радость – сын понимает его. Он тогда улетал на Проксиму Центавры на поиски так называемых кочующих планет. Тогда никто не предполагал, что они созданы искусственным разумом. Более того, не было никаких свидетельств, что они вообще существуют.

Радуги стали, как бы выцветая, бледнеть и наконец исчезли. Горизонт, вспухая, приблизился, и капли, налившись, замерли. Ни ветерка, ни шороха. Всё умерло. И вдруг ветер мощным порывом пробежал по макушкам деревьев и сгас. День потемнел, и сразу раздался приближающийся рокот грома. В стригущем движении молний свод неба задрожал и, словно сорвавшись с цепей, обрушился белым ливнем.

Направляясь к беседке, увитой плющом, он съёжился, представил, как холодные ручейки побегут за шиворот. Но ливень не коснулся его. Он словно бы находился под прозрачным стеклянным куполом.

Служба охраны интеллектуальной собственности, СОИС, использует возможности его звездолёта так, словно это не Земля, а какая-то чужая планета. Они всё знают о нём и почему-то не отпускают его. Нет-нет, они не нарушают его свободы воли, считаются с законами, которые были выработаны для таких, как он, исследователей дальнего космоса. Со временем эти законы стали основой нравственных тяготений. Но он не исключал и того, что человеческие возможности, в том числе и биологические, с тех пор значительно возросли. Во всяком случае, неминуемо претерпели изменения, и, возможно, его нравственные тяготения не вписываются в нынешние постулаты. Всё как бы то же самое, но на другой ступени понимания. Они говорят, что по биологическому времени ему шестьсот лет, а по старому земному летоисчислению более десяти тысяч. За свою жизнь он насмотрелся всего, его невозможно удивить. И всё же он удивился. Оказывается, по земному сегодняшнему времени ему всего пять лет. Впрочем, как раз в этом нет ничего удивительного, ведь со времён его отсутствия летоисчисление на Земле менялось трижды.

Он вошёл в пространство беседки к плетённому из прутьев шезлонгу-качалке. Ему нравилось, покачиваясь в нём, слушать, как вода позванивает в водосточных трубах и, булькая, изливается в каменный жёлоб. У так называемой водонапорной башни (отрезок металлической трубы, выдвинутый из другого пространства и висящий в воздухе) вода разбегалась на сеть мельчайших ручейков, которые за счёт искусственной гравитации текли вверх и вниз, орошая каждое дерево дендропарка.

Он бывал здесь с нею. Когда никто и слыхом не слыхивал, что гравитация создаётся в том числе и психической энергией и, может, как статичное электричество, использоваться на бытовом уровне. Впрочем, разве комфорта было меньше, оттого что деревья орошались в согласии с простой непреложной истиной – вода всегда течёт вниз.

Он улыбнулся – ему пять лет. И всё же в биологические пять лет он был полон вопросов, ему до всего было дело. А сейчас даже представить не может, что могло бы его заинтересовать. Он прислушался к себе как корабельному хронометру. Увы, он не слышал ничего. В электронном чреве корабля, неразрывно связанном с ним психической энергией, сейчас на все его вопросы возникают молниеносные ответы, опережая и исчерпывая самую возможность вопросов.

Да, это так. Все вопросы гасятся знаниями космоса, в который благодаря проекту поиска искусственных планет была принята Земля. Его сравнивают с Юрием Гагариным – первооткрыватель эры Космического Сознания, в котором нет степеней: этот выше, а этот ниже. Этот живёт в особом доме, имеет особую ракету, летает какими-то особыми путями, так что все преклоняются перед ним. Нет! У всех равнозначная работа, а высшее благо – Любовь.

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто»*.

И он опять увидел её. Она стояла вдали, в глубине колоннады, прислонясь к колонне. Её не должно было быть, они условились, что на причал расставаний она не придёт. Они отвезут сына к бабушке и, как обычно, разъедутся – она поедет в институт, а он сюда, чтобы следовать к звездолёту и отчалить, как она говорила, в свой дальний космос.

Народу было слишком много. Все теснились к машинам сопровождения. Выступления первых лиц проекта. Краткие, пафосные напутствия. А особенно восторженные взгляды многочисленных почитателей, обращённые в его сторону, не оставляли времени ни на что личное. Впрочем, всё это они предвидели, когда решили, что она не придёт на причал. Но даже не это было главным. Оберегая её и сына, он пытался придать расставанию статус обычного, незначительного, как бы несвязанного с дальним космосом. И вдруг – она здесь. Он совершенно случайно посмотрел вглубь колоннады. Он не должен был туда смотреть. Тем более что

____________________________________________

  • * 1-е коринфянам, гл. Х111, 1,2.

его приглашали сняться в коллективном фото рядом с президентом. Но он посмотрел, и между ними пробежал внезапный импульс. Какой-то внешний, как будто бы к нему не относящийся. Он опустил глаза. И вдруг увидел солнце, и всё в нём вскинулось – «О, я люблю тебя, Вишнёвый сад!». Блики света вошли друг в друга, и, кажется, она вскрикнула или ему показалось?!

Он поднял глаза и на экранолокаторе увидел её всю-всю из той первой встречи. Она летела к нему радостным бликом его очнувшегося сознания.

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,

Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

Не радуется неправде, а сорадуется истине;

Всё покрывает, всему верит, на всё надеется, всё переносит.

Любовь никогда не кончается…»**

Он увидел себя с новогодней игрушкой серебряной белки и услышал её: «Мы что же, никогда больше не встретимся?!»

Он стоял возле экранолокатора и чувствовал себя растерзанным. Потом, отделяя каждое слово выверенными паузами, исключающими иное толкование, он приказал весь запас времени, имеющийся у звездолёта, употребить на исправление своего поведения на причале. Хронометр не возражал, но сообщил, что изменённое поведение никоим образом не скажется на исчезающем времени и лишь понапрасну истратит его. Дальний космос поглотит их, они не успеют даже вымолвить, что они с планеты Земля.

На экранолокаторе появились очертания каменной колоннады и – она. И сразу – он. Он не позволил ей испугаться: «О, я люблю тебя, Вишнёвый сад!»

На ней было золотистое атласное платье в лепестках повилики, белые туфли и белый широкий пояс по талии. Такие же белые шёлковые перчатки и чёрная сверкающая алмазами полумаска, сдвинутая на туго затянутый узел светло-русых волос.

Слушая подруг, она улыбалась, и вдруг глаза их встретились. И он почувствовал, что они рядом, что они вместе, что они одно целое. «О, есть у нас Вишнёвый старый сад – зовёт под розовую тень!».

Он шагнул в пространство экранолокатора и уже не мог видеть, что глобус хронометра, вдруг солнечно вспыхнув, стал темнеть. Темнеть и таять, сжимаясь в плазменный шар. Шар уменьшался и оттого как бы прибавлял яркости – противление света, пожирающей сути хаоса. Последний пронзающий блик и – взрыв.

– Ты – есть! И ты есть – я!

Почувствовав эхо её восторга, он пришёл в себя. Сколько пребывал в забытьи – не помнил. Хронометр бесстрастно повторял, что они преодолели временной барьер и со скоростью мысли возвращаются домой, на родную Землю.

Он окинул рассеянным взглядом мокнущее пространство сада и, слегка качнувшись, почувствовал ребристую твёрдость подлокотников.

Наверное, уют земного дома – и в этой беседке, и в этом плетённом из ивовых прутьев шезлонге? Во всяком случае, у него есть возможность поселиться в любом уголке своей памяти.

Он улыбнулся и прежде, чем подумал об адресе, услышал музыку студенческого джаза «О, я люблю тебя, Вишнёвый сад!..»

______________________________________________

** 1-е коринфянам, гл. Х111, 4-8.

 

Вернуться в Содержание журнала


Укрыться б мне в шатре тумана,
Дружить бы с ветром и луной
И встретить старость без недугов
В сей век великой тишины.

Ли Хван

 

Хотя орбитальный обстрел ещё не завершился и планетарную оборону не подавили, рой десантных капсул, отсоединившись от фрегата, вошёл в атмосферу Даруго. Лейтенант Вэлкор Старридж ощутил резкий толчок от запуска двигателей, а вместе с ним знакомый трепет и прилив адреналина. В кормовом иллюминаторе сначала исчезли далёкие звёзды, потом алое свечение застлало факелы крейсеров и пронзительный блеск голубого карлика. Миссия – его миссия – началась! Возвышаясь над головами сидящих рядом, он оглядел свой взвод: новобранцы, первый год в рейнджерах, но держатся молодцом. Вот только проку от них будет немного: пушечное мясо в лёгкой броне. Сегодня погибнут тысячи, даже не зная, ради чего сражаются. Только Старридж знал секретный приказ лидер-консула.

Читать полностью

Их капсула имитировала повреждение, вошла в управляемый штопор и приземлилась, пропахав грунт, на опушке перелеска, вдали от основных сил. Сил, которым суждено погибнуть в атаке на столицу лишь для того, чтобы обмануть врага и облегчить его взводу выполнение задания. Лейтенант первым отстегнул ремни, нажал рычаг трапа и подал команду на выход. Бойцы высыпали на обожжённую траву, построились. Пройдясь вдоль двойной шеренги, Вэлкор приказал поправить снаряжение и достал командный планшет:

– Наша цель – научный комплекс, точнее, лаборатории под главным зданием. Местоположение – вон за теми холмами. Первое отделение – в авангард, третье прикрывает. Я со вторым. Ухо держать востро! Включаем камуфляж и выдвигаемся!

«Цель миссии – лаборатории. Сказал. Задача… известна только мне, – на бегу думал Старридж, огромная тень среди десятка призраков, поднимающихся на холм. – Где-то в подвалах держат ингарийского профессора, который решил проблему бессмертия. Нужно захватить его самого, результаты исследований, образцы сыворотки. И вернуться обратно. Любой ценой».

До комплекса добрались незамеченными, залегли. Лейтенант на планшете передал приказ сапёрам подорвать в двух местах забор. Как только отгрохотали взрывы, бойцы бросились в пролом. И тут же были вынуждены залечь под плотным огнём. Старридж раздосадованно зашипел:

– Салаги…

Он встал и пошёл первым, короткими очередями кося противников одного за другим. Вражеские энергоимпульсы хлестали по его модифицированной броне, не нанося ощутимого урона, а монитор на лицевом щитке подсказывал цели и порядок их уничтожения. Ни с чем не сравнить возбуждение от ближнего боя. Как художник пишет картину, а композитор сочиняет пьесу, так лейтенант вдохновенно создавал эпическое батальное полотно – здесь и сейчас. И купался от переполнявших эмоций в этом море всполохов и трассеров, разрывов и криков.

Добравшись до ворот главного здания, он подозвал оставшихся в живых рейнджеров, а затем через планшет взломал систему охраны. Двери начали медленно открываться. Старридж перезарядил винтовку, готовясь броситься внутрь. И свет померк.

 

***

Симуляция закончилась. Пак Ян Квон очнулся на кушетке в тесной переговорной кабинке. Над ним склонился менеджер пенсионного фонда.

– Ещё пять минут, пожалуйста, ­– сказал Пак, облизав сухие губы.

– Сожалею, но это весь ознакомительный фрагмент, господин Пак, – ответил менеджер и отсоединил кабель от шейного нейроинтерфейса.

– У вас лежанка, как прокрустово ложе. – Пак потёр бритый затылок и поднялся с кушетки, которая была на четверть метра короче его роста, зато вполовину шире.

– Что, простите? – Менеджеру, низенькому и пухлому, кушетка пришлась бы впору.

– Это из греческих мифов.

– Греческих, говорите? Извините, не читал. Я со школы только к азиатской культуре расположен. – Менеджер слегка поклонился и, явно тяготясь, спросил: – Надеюсь, вы довольны?

– Очень хорошо. Как будто на самом деле.

– Также наш пенсионный фонд может предложить другие варианты дожития из доступных вам: современный Мегаполис дожития с периодом бодрствования до шести часов в сутки, дожитие в стиле буддистских медитаций, размещение на морском…

– Не люблю море, – перебил менеджера Пак.

– Я понял вас. Вы выбираете игровую симуляцию?

– Да. Скажите, а передача избирательных прав не повышает срок дожития?

– Сожалею, но нет. У нейратов ограниченный пакет. И избирательное право у вас вместе с накоплениями переходит от работодателя к пенсионному фонду по истечении срока трудовой активности.

– Понятно. – Приложив большой палец с чипом к экрану монитора, Пак подписал соглашение.

– Я очень рад, что вы выбрали наш фонд, и лично благодарю, что обратились ко мне. – Менеджер снова едва заметно поклонился и проводил к выходу.

От небоскрёба, где размещался фонд, Пак Ян Квон отправился на другой конец Инчхона. Он включил музыку, и наушниками, этой великой звуковой стеной, отгородился от орд уличных кочевников. Пока шёл к метро по вечерним улицам, сине-зелёным от ярких вывесок и витрин, сколько мог уворачивался от рекламных голограмм, чьи фигуры, как изумрудные призраки, принимали разные обличья. Они, словно неискренние души, улыбались и раскрывали объятья, заметив нового пешехода, ускорялись навстречу, затем будто входили в тебя, внушая мысль зайти в магазинчик, обратить внимание или сделать выбор. И покидали, идентифицировав новую жертву. В эту игру не хотелось играть.

Около спуска в подземку Пак натянул капюшон форменной ветровки, чтобы укрыть нейроинтерфейс на бритой голове, и невольно ссутулился, стараясь казаться ниже, позволил гомонящей воронке втянуть себя. Этот людской поток, давя и толкая на эскалаторе, в переходах и вестибюле, отпустил его лишь на платформе, возле гермошлюзов вакуумного тоннеля. В безлокомотивном вагоне Пак пробрался к застеклённому торцу и стал смотреть, как магнитные рамы в красных огоньках подсветки пропадают вдали. Добравшись до Сити Холла, пересел на оранжевую линию Суин, тоже в торец, и всё время до конечной провёл, смотря из хвоста поезда.

Когда Пак снова оказался на поверхности, ему пришлось некоторое время вспоминать, в каких закоулках – так долго он здесь не был – находится колумбарий [1]. Пока его очередь усталой многоножкой медленно тащилась к лифту, оплатил в терминале хранение на весь срок дожития, затем опустился до минус шестого этажа и по полутёмным коридорам с очень низкими потолками, почти гусиным шагом следуя за мигающими бледно-жёлтыми стрелками, добрался до своих. Он протёр пыльные мониторчики, касанием большого пальца активировал их, и на экране появился отец, седой, со строгим, даже угрюмым выражением лица – его единственная сохранившаяся анимка – смотрел прямо, не мигая. На другом – мать: волосы под косынкой, доверчивое, открытое лицо, подавала тыквенный пирог. На третьем –­ весёлая, тогда весёлая, сестра беззаботно смеялась, прикрывая ладошкой рот.

Руки сами собой сложились в анджали [2], и он опустился на колени, поклонился, коснувшись лбом грязного бетонного пола:

– Я успел. Теперь наша семья не имеет неоплаченных долгов. И пусть вы, уважаемые родители, и ты, нуна [3], с моей смертью примете новое воплощение, исполненное сил и не сулящее тягот. Может, мы и встретимся. В другом мире.

Воздух наверху, не затхлый и стоячий, как в подземных лабиринтах, а чистый, без пыли, обвевая прохладными волнами, освежал. Его хотелось набрать полную грудь и просто задержать дыхание. Искорки звёзд с ясного небосклона будто смотрели без укора, ободряли, мол, выпрямься, расправь плечи, несовершенное дитя человеческое, улыбнись, доживай свой полувек на Земле, а космос оставь нам.

В кармане завибрировал телефон – звонок с униномера, наверняка какое-то рекламное предложение. Пак ответил:

– Слушаю.

– Вы идентифицированы как Пак Ян Квон, – раздался монотонный синтиголос. А потом уже явно живой человек, что было необычно, продолжил: – Кх-м, простите. Добрый вечер, господин Пак. Я представляю пенсионный фонд «Ин’тай», и мы рады предложить вам двойное дожитие…

– Благодарю, – перебил Пак, – но я уже заключил контракт.

– Позвольте мне…

– Да и недоступно мне двойное дожитие. Спасибо. – Пак нажал на красную иконку отбоя.

Он немного постоял с телефоном в руках, а потом, придя в себя, сунул его в накладной карман потёртых карго и двинулся к набережной, где в ряд расположились передвижные ресторанчики, тут же готовившие блюда на любой вкус. У откидных столов по приставным скамейкам расселись посетители: клерки в деловой одежде и работяги в комбинезонах. Кто поодиночке, но больше группками они активно заказывали, с аппетитом ели, пили и дозаказывали, обменивались новостями и мнениями, просто судачили. Кого ещё присоединит Азиатский Пояс вслед за Вьетнамом, как достали беженцы и всякие лишенцы – на окраинах не протолкнуться, кто куда поедет отдыхать после открытия Тихоокеанского моста и всякое разное.

Выбрав тот фудтрак, где можно сесть спиной к морю, сделал заказ. Пока готовилась еда, рассматривал огромный валун с латунной табличкой на корейском и каком-то незнакомом языке со странными письменами. Что-то о двух кораблях, которые когда-то в этой бухте отвергли требование капитулировать и приняли отчаянный, безнадёжный бой против превосходящих сил врага. А международная эскадра отошла на безопасное расстояние и безразлично наблюдала со стороны за расправой.

Раздался звоночек, и повар подал разделённую надвое миску с рыбной лапшой, напротив которой, на второй половине, устланной фольгой, дымилась горячая куриная грудка с пячукимчи и шариком риса. Пак снял капюшон, а повар, подавая двумя руками бумажный стаканчик с соджу, сдвинул левую руку от запястья к локтю правой. Не обращая внимания, Пак заплатил в один щелчок пальцами и принялся за ужин.

Лента магнитного тротуара пустовала, в корзинах около остановки кучей лежали муниципальные ферроборды. До общежития на таком можно добраться минут за десять. Но стоило прогуляться. Лёгкий ветер с моря единой холодящей волной накатывал на набережную, но потом врезался в дома, которые, как ветрорезы, заставляли бриз распадаться, крутиться вихрями в тесных улочках.

К общежитию Пак добрался основательно продрогшим. И первым делом, схватив полотенце с верхней койки двухъярусной кровати и нашарив вьетнамки под нижней, отправился в душ на этаже – греться под горячими струями. Вернувшись, залез на своё место, достал из-под подушки допотопный планшет, запустил  бесплатную стрелялку и поиграл, пока его аккаунт в полдвенадцатого не отключили, как того требовал трудовой контракт. Когда вернулся сосед, Пак уже спал, поджав ноги на короткой кровати.

Так завершился единственный выходной перед последней рабочей шестидневкой. А дальше – «почётное» дожитие сроком на пять лет.

 

***

Утром корпоративный автобус забрал у общежития дневную смену и по «зелёному коридору» через четверть часа доставил в порт, на контейнерный терминал, где с плаката их приветствовал Яо Дзаньхуа, глава филиала «OOCL» [4] в Жёлтом море. Двери открылись точно у медпункта, и все отправились на осмотр. Пак, поёживаясь от утренней прохлады, в который раз читал слоган «OOCL: Мы не тратим время на риск» над фотографией босса и думал, что девяностопятилетний господин Дзаньхуа выглядит моложе него. Когда подошёл черёд, у Пака взяли мазок, прикрепили датчик аппарата, проверяющего жизненные показатели, к виску, после чего прибор, дважды пикнув, выдал допуск. На выходе обязательный стаканчик с К-тоником – причём сестра проследит, чтобы работник выпил всё до капли, – и запертый двухсекционный ланчбокс с таймером на замке, который срабатывает раз в четыре часа. И с горьким, едким привкусом элеутерококка, разведённого отбросами химлаборатории, во рту отправился к крану. Вчерашний ужин, аромат курицы с терпкими приправами словно остались в другой жизни.

Раньше в работе крановщиков было меньше правил, регламентов и инструкций. Но с увеличением экономической мощи Азиатского пояса вырос и объем грузоперевозок, потребовалось сократить время, которое корабли проводили у причалов. Крановщиков не хватало, а те, что работали, буквально жили в кабине. Это привело к дополнительным инцидентам и простоям: кто-то задевал надстройки, кто-то ронял груз, кто-то не мог попасть в фитинги, кто-то – в направляющие и гнул контейнеры, кто-то умудрялся сшибать тягачи на берегу. Стали привлекать нейратов – они чутко реагировали на качку, ветер, попадали в направляющие и «твистлоки» с первого раза. Поэтому их держали за рычагами сутками на специальном напитке для концентрации внимания. Всё это продолжалось до тех пор, пока один крановщик в порту Шанхая не слетел с катушек и не принялся швырять контейнеры в разные стороны, после чего зацепился спредером [5] за мостик, уронил на него кран, а сам за кабель вырвал себе шейный нейроинтерфейс и бросился в море.

Кадры трагедии с корабельных камер видеонаблюдения облетели всю планету. И правительство ограничило рабочие часы, ввело обязательный независимый медосмотр, установило нормы питания и предельный возраст, по достижении которого списывали даже тех нейратов, кто ошибок не допускал. Чтобы не рисковать.

Внизу, у опор кранового лифта, уже ждал напарник. Они перекинулись парой дежурных фраз, Пак забрал рацию и отметился в сменном журнале. Из кабины козлового «Борт-берег» под рампой солнца, низкого в зимний рассвет, открывался вид на залив Канхваман, на рейде которого замерла в ожидании пара десятков судов, ещё дюжина расходилась в стороне, и прибывающие семафорили тем, кто уплывал. В пересменок буксир оттёр от причала разгруженный контейнеровоз и шустро подогнал другой, на погрузку.

Пак любил именно погрузку, по скорости он был одним из лучших не только в терминале, но и во всём порту. Грузчики, «штангисты», да и экипажи поругивали его в рацию, что, мол, они тут все в мыле, но он не замечал ни ворчания скачущих, как бешеные кузнечики, фигурок в оранжевых и белых касках, ни похвал от бригадира. Заполнять пустоту куда приятнее, чем монотонно разбирать штабеля. Усевшись в подвижное кресло, оператор пристегнулся и подключил кабель к нейроинтерфейсу. Быстрый запуск софта, и мир обрёл параметры очерёдности, цветовые градиенты веса, углы крена и указующие стре́лки с расстояниями до фитингов и направляющих. Ожил и вестибулярный аппарат – теперь через перчатки можно чувствовать сорокафутовые контейнеры. Так канатоходец чувствует балансир, наклоняясь влево или вправо, чуть назад или вперёд. Появилось ощущение ветра и качки, с ними оператор не боролся, не соперничал, наоборот, они помогали плавными движениями переносить груз, будто люльку с ребёнком, люльку за люлькой, сотни люлек, поскорее с тягача на корабль, который отвезёт их в безопасное место.

Когда смена подходила к концу, диспетчер по общему каналу сообщил, что Пак должен задержаться – к нему есть вопросы у кадровиков, которые вот-вот подъедут. У автобусной остановки царило оживление. Грузчики выставили голографический мемоглиф в виде человечка с двумя задницами, символ репатрианта, которому и тут, и там дали ногой по мягкому месту. Мол, сейчас тебя в третий раз турнут, и не доработаешь свой срок, останешься без дожития. В ответ Пак высветил «так же смешно, как и прежде», только верхом вниз.

Стемнело. За час, который он провёл, сидя на корточках возле медпункта и кутаясь в ветровку, подумалось о многом. Какую пакость может выкинуть компания, на которую пахал столько лет? И что он сможет с этим сделать? По истечении предельного срока податься особо некуда. Раньше нейраты были в дефиците. Из жителей Кореи, да и Китая, само собой, мало кто хотел делать себе дырку у основания черепа. Поэтому некоторым не оставляли выбора. Официально процедура установки нейроинтерфейса добровольная, однако ж коль нужно разрешение на работу, то будь добр соглашайся. Если молодой, то орёл и решка: приживётся или не приживётся. А вот у человека в возрасте шансов маловато. Да и ещё долг за вживление родне платить.

Наконец в воротах терминала показался представительский Haval с белой эмблемой компании на лазурном капоте. Автопилот аккуратно притормозил, и из седана вылезла сотрудница, видимо, не из последних: уж больно холёное лицо, убранные по последней дорамной моде короткие осветлённые волосы. Она одёрнула дорогой деловой костюмчик, оправила юбку. Поднимаясь ей навстречу, Пак отряхнул, будто он был в крошках, комбинезон.

– Вы господин Пак Ян Квон? – Кажется, обращение «господин» далось ей нелегко.

Пак кивнул и поклонился.

– Меня зовут Сон Су Хён, я здесь по поручению господина Яо Дзаньхуа.

Пак снова поклонился, пониже.

– Господин Дзаньхуа выражает благодарность за верную, ответственную службу на благо компании и всего Азиатского пояса. И в знак признательности просит принять заслуженный подарок.

У Пака отлегло от сердца.

– Вы один из лучших работников компании на Жёлтом море, за время службы не допустили ни одной ошибки. Поэтому компания награждает вас премией. Допустим, в виде оплаченного путешествия по Храмам трёх драгоценностей. Но, главное, компания профинансирует двойное дожитие в достойном пенсионном фонде.

Пак вздохнул.

– Что-то не так? – спросила госпожа Сон.

– Понимаете… Прошу меня простить, но я уже дал согласие другому фонду. И отозвать не смогу.

– О, это ничего страшного. Вы подпишете заявление… – Госпожа Сон вернулась к машине, взяла с сиденья корпоративный планшет и показала, где подписать документ. – А остальное мы уладим. Вам придёт уведомление с адресом, датой и временем.

– Если так, то я, конечно, согласен. – Пак, не глядя на текст, приложил большой палец к планшету.

– Хорошо. А теперь я подвезу вас к дому.

– Неудобно, наверное? Да и поздно уже.

– Компания ценит достойных работников. Садитесь, – тоном человека, привыкшего распоряжаться, сказала госпожа Сон.

Пак сел следом за госпожой Сон на заднее сиденье и закрыл дверь. Тут же включилась мягкая подсветка и заиграла музыка, старомодное фортепьяно, что-то похожее на Ли Руму. В салоне пахло жасмином, и, смешиваясь с лавандовыми духами госпожи Сон, аромат оживлял воспоминания о сказках про долины Алмазных гор, которые мама рассказывала им с сестрой в детстве.

Haval плавно катил по городу, суматошная многоголосица которого не проникала внутрь, а свет и блики приглушались, отчего окно выглядело точно анимированные картины в затемнённых залах галереи современного искусства. Они ехали молча. Госпожа Сон сидела, смотря в своё окно. Пак украдкой взглянул на неё, потом отвернулся, но через некоторое время, поборов нерешительность, спросил:

– Извините, госпожа Сон, а не могу ли я иначе распорядиться премией?

Она оторвалась от окна:

– Как будет угодно. Сумма будет переведена на вашу карту вместе с окончательным расчётом.

– Спасибо вам большое… И господину Дзаньхуа передайте мою благодарность. Если будет возможность.

Госпожа Сон кивнула и снова повернулась к окну.

 

***

Пак приехал на час раньше назначенного времени, посетив до этого колумбарий, немного посидел на скамейке у центрального входа и отправился прогуляться по окрестностям. Здание клиники из двух строений, соединённых переходом, располагалось у самого подножия Мухаксан. Благодаря экоархитектурным изыскам: каскадной форме и зелёно-коричневой гамме стен, фасад, если взглянуть с другого конца города, сливался со склоном горы.

Минут через сорок Пак вернулся к центральному входу и, скинув одну из лямок рюкзака, в котором уместились все нехитрые пожитки, вошёл в холл. Лишённое острых углов пространство, словно пещера подземных царей, блистало самоцветными жилами стен и потолка. Сразу за дверьми стоял терминал с приветственной эмблемой «Превосходное дожитие Ин’тай». Пак коснулся чипом экрана, и на нём загорелась надпись: «Добро пожаловать, господин Пак Ян Квон. Ожидайте. К вам сейчас выйдут».

И, действительно, к нему тут же подошла смуглая, крепкого сложения, видно, выросшая в деревне, медсестра в бледно-васильковом, без единой складки халате. Она поклонилась:

– Здравствуйте. Меня зовут сестра Ю-джон. Я рада приветствовать вас в нашей клинике. Благодарю, что выбрали фонд «Ин’тай». Я провожу вас в ваш номер. Сегодняшний день будет посвящён обследованию, но уже завтра состоится первое подключение.

В лифте, а потом идя по извилистым коридорам, сестра Ю-джон рассказывала, что эта клиника – самая передовая, её только построили, она даже наполовину не заполнилась. Те клиенты, которые выбрали игровые симуляции, находятся на подключении гораздо дольше, причём без потери физических кондиций – за счёт костюмов электромагнитной стимуляции мышц и подачи особых питательных веществ, в том числе сразу в кровь. Мониторинг за состоянием осуществляется круглосуточно. Качество же игровых симуляций превосходит самые смелые ожидания. Некоторые граждане, у которых приближается период дожития, посмотрев ознакомительные фрагменты, специально устанавливают нейроинтерфейс. А те клиенты, которые уже находятся у нас, возвращаясь в реальность, требуют быстрее проводить осмотры и загружать их обратно. А когда срок дожития истекает, то игра предполагает величественную концовку.

В каждом слове, каждом жесте сестры Ю-джон проявлялись серьёзность и ответственность. Она всем своим видом показывала, что гордится такой престижной работой и, понятно, дорожит ею. Остановившись у одной из многочисленных дверей, медсестра повела рукавом вдоль электронного замка и приглашающим жестом предложила зайти внутрь. В номере, который хоть и был размером с комнату в общежитии, около узкого высокого окна стояла лишь одна кровать, точнее, специальная длинная кушетка. От неё к изголовью, где крепился стенд для подключения, шли разноцветные провода и матовые трубки. Медсестра достала из шкафа футболку, свободные бежевые штаны, того же оттенка куртку на молнии и мягкие туфли-шанхайки с эмблемой клиники:

– Переоденьтесь. А вашу одежду я заберу: она вам больше не потребуется. Личные вещи можете оставить. И ещё: придумайте, как будут звать вашего героя.

Пак безропотно подчинился, отдал поношенную одежду вместе с рюкзаком, оставив только одну семейную фотографию.

 

***

Когда сестра Ю-джон говорила, что симуляция превосходит ожидания, скорее скрывала достоинства игры, чем приукрашивала.

Пак не спешил идти к хижине на опушке вслед за манящей стрелкой. Хотелось насладиться красотой вокруг. Деревья волшебного леса, с их яркой, до невозможности гармоничной и насыщенной красками листвой, то возносились вверх остроконечными мачтами, то преграждали дорогу неохватными стволами, а крона их ду́хами природы колыхались над головой. Он буквально впитывал запах, который с летучим ветром лучше всяких благовоний освежал тело, внимал, как тихой, нежной музыкой шелестит по корням палая листва. Потом пил и не мог напиться водой из ручья – холодной, чуть сладкой, с персиковой ноткой, прозрачной, но, как молоко, густой. Лишь попривыкнув немного к красотам сказочного мира, Пак отправился к первой точке.

Вблизи хижина оказалась никакой не лачугой, а дымчатым шатром из непрозрачных, но проницаемых, как густой туман, завес. Сидевший на циновке седобородый иягикун [6] в белоснежных одеждах всплеснул руками:

– Столько лет молил я небеса о герое, и они меня услышали. Кто ты, юноша? Маг или воин?

В зеркальном щите, который висел на стене позади старика, отражался высокий мускулистый юноша в шёлковом ханбоке, чёрные до плеч волосы стягивала лиловая лента, а взгляд разноцветных глаз – карего и голубого – был внимателен и строг.

– Я воин, – ответил Пак. И на теле, как и на отражении, появился пластинчатый доспех.

– Очень хорошо. А как зовут тебя?

– Хон Тиль Дон.

– Очень, очень хорошо, юный воин. Мне нужно многое рассказать тебе. И многому научить. А времени так мало…

Старик покачал головой. Тут же на периферии зрения возникли полупрозрачные символы, подсказки, чтобы продолжить диалог.

– Скажите, кто вы и что здесь случилось?

– О, моё имя Амудо. Я – создатель тысяч сказок и сотен легенд. Каждый раз, когда я сочиняю, в мечтах блуждая по волшебному лесу, возникает тропинка в новый, только что рождённый мир со своими землями и морями, растениями и животными, людьми и совершенно на них непохожими, но столь же разумными сущностями. Но горе мне, горе… На свою беду я открыл путь в царство демонов, и оттуда вырвался Имуги, мой злейший враг. И теперь он подчиняет себе мир за миром, искажает природу, превращает животных в чудовищ, а разумных созданий обращает в рабство. Я стар, и мне его не одолеть.

Амудо снова замер.

– Что я должен делать? –­ спросил Пак.

– Никто, кроме тебя, не смог сюда попасть, а это значит, что ты – Избранный. О, ты будешь стоять во главе армий, сам будешь принимать тяжёлый бой, обретёшь могущество низвергать демонов во тьму и выводить на свет других воинов и магов. А пока тебе нужно тренироваться, много тренироваться. И учиться. Указующий луч направит тебя. Заходи сюда, когда будет нужно. Я всегда буду рад тебе. Но где бы ты ни был, слушай ветер и луну, они подскажут, что делать. А пока – вот мой тебе подарок.

Старик указал на накрытую рогожей корзинку в углу. Пак снял тряпку, и там оказался лисёнок – совсем маленький, янтарно-рыжий. Тот открыл глаза, умильно зевнул и завилял девятью хвостами.

– Будет тебе верным спутником, – сказал старик, – а теперь ступай.

И Пак-Хон со рвением принялся учиться искусству обращения с мечом и луком, копьём и щитом, стал вникать в основы магии, открыл для себя, как проходить по тропинкам из одного мира в другой. И везде его сопровождал весёлый лисёнок.

 

***

Пак открыл глаза: его номер, только шторы задёрнуты, в полумраке над стендом склонилась Ю-Джон:

­– Добрый день! Пришло время планового осмотра, – медсестра принялась деловито отсоединять от ЭМС-костюма провода, потом занялась трубками.

Будто цепляясь за призрачные одежды уходящего сна, сознание нехотя примирялось с возвращением в реальный мир:

– Добрый… А какой сейчас… Сколько времени прошло?

– Пять дней. Как и планировалось. Как вы себя чувствуете?

Пошевелив конечностями, Пак попробовал, как отзываются мышцы лица, и с удивлением заметил:

­– Отлично! Словно только что прилёг.

­– А как вам симуляция, понравилась?

­­– О, выше всяких похвал.

– Всем нравится. Раз всё хорошо, переодевайтесь. – Подала униформу с оттиснутым игровым ником и отвернулась к окну.

Медсестра быстро шла впереди, а Пак, стараясь не отставать, следовал за ней. Пройдя через переход, они поднялись на верхний этаж. В пустынных коридорах только изредка встречались другие клиенты в сопровождении медсестёр, но никто из них на любопытный взгляд взаимностью не отвечал. У кабинета напротив холла с узкими окнами, выходившими на город, сестра Ю-Джон остановилась и постучала в дверь:

– Доктор Мун, разрешите?

– Да, заходите, – раздалось оттуда.

Они вошли. За столом на широком кожаном кресле сидел худощавый малаец лет пятидесяти на вид, пристальный взгляд поверх очков в золотой оправе изучающе прошёлся по новоприбывшему:

– Как зовут?

– Пак Ян Квон, – ответил Пак.

Сестра Ю-Джон поправила:

– Хон Тиль Дон.

– Занимательно. Знакомы с европейской культурой? – спросил доктор.

– Знаком немного, – ответил Пак.

– Хорошо. А я доктор Мун, заместитель главного врача. – Малаец указал на стул с высокой спинкой. – Присаживайтесь, господин Хон.

Встав над Паком, врач ощупал нейроинтерфейс:

– Не больно?

– Нет.

– Хорошо, – сказал доктор. – Активировать голосовое управление. Свет, индикатор.

– Что, простите? – Пак не заметил, как из медицинского халата доктора выдвинулся щуп индикатора, а рядом, в районе ключицы, включилась лампа.

– Ничего. Сидите смирно.

Некоторое время спустя доктор Мун удовлетворённо кивнул, отключил приборы халата, повесил его на спинку кресла и сходил в смежную комнату помыть руки. Вернувшись, он подошёл вплотную к Паку:

– Ну что ж, несмотря на длительную активность, воспаления рядом с портом нет. Как впечатления от симуляции?

– Потрясающие. Очень понравилось.

– Вижу, – доктор улыбнулся, – хотите поскорей вернуться?

– Да, вы правы, доктор Мун. Извините, пожалуйста, а беспроводные нейроинтерфейсы так и не разрешили?

– Ну, – доктор снял очки и потёр переносицу, – это не совсем моя область, но там по-прежнему производители не могут добиться полной передачи данных, без проскоков. Поэтому правительство подобное не лицензирует. Сестра, результаты анализов есть?

Ю-джон с готовностью ответила:

– Конечно, доктор Мун.

Тот вернулся за стол и, водя пальцами перед проектором, проглядел голограммы результатов:

– Так, тонус мышц очень хороший, пищеварение – в норме, текущая активность мозга соответствует предыдущему, здесь… Да, и это тоже в порядке. Единственное, хочу предупредить, что вы будете ощущать некоторую апатию и расстройство внимания при пробуждении. Это побочка из-за многолетнего употребления психостимуляторов.

– Но я ничего такого… Никаких запрещённых веществ, – недоумённо сказал Пак.

– Это средство для концентрации внимания, тоник ваш. Так он называется в обиходе?

– А, да. Теперь понимаю.

– Что ж, – сказал доктор, подводя итог, – я разрешаю увеличить Хон Тиль Дону время симуляции до двенадцати суток.

­– Большое спасибо, доктор Мун, – обрадованно сказал Пак и в сопровождении медсестры вернулся в свой номер, чтобы скорее подключиться к симуляции.

 

***

Доктор Мун оказался прав. Пробуждаясь, Пак после ярких красок и нежных, изысканных звуков симуляции, насыщенной приключениями, загадочными событиями и жестокими схватками, чувствовал отстранённость, даже отвращение к реальности с её приглушённым светом, землистыми тонами в интерьере, раздражающими шумами. Не сравнить лязг мечей с грубым стуком закрывшейся двери, а пение стрелы – с деловитым жужжанием лифта!

Кроме Ю-Джон и доктора Муна, Пак ни с кем не разговаривал. Те, с кем он встречался: другие клиенты и сопровождающие их медсёстры, молчаливые техники, менявшие в кушетке трубки и проверявшие управляющий стенд, да сурового вида безопасники, делавшие обход, интереса к общению не проявляли. В симуляции же с новым витком сюжета появлялись занимательные персонажи, и к каждому стоило найти свой подход. Разговорить, чтобы понять, друг он тебе или враг. Что лучше: подчинить его силой или со всем уважением предложить идти в бой вместе как товарищи? До армий Пак-Хон ещё не дорос, но с ним уже был разномастный отряд, вместе с которыми стало возможно одолевать грозных демонов.

Верный лисёнок постепенно вырос и превратился в хитрющую и проказливую лисицу, которая никогда не давала скучать. Можно было часами наблюдать, как она забавляется, гоняясь за бабочками или просто играя со своими девятью хвостами.

Тропинки поражали не меньше. Пусть только часть их них была открыта, но некоторые задания, где требовалось пересекать границы между мирами, дарили непередаваемые впечатления. Только что ты шагал по волшебному лесу, а вот ты уже в горах, и тебя окружают высокие пики в снежных шапках. А свернёшь не туда и окажешься в сумрачных подземельях или посреди безжизненной пустыни.

А от того коридоры, что всегда приводили лишь туда, куда ты отправился, а потом обратно, нагоняли тоску. Пак привык во время короткого бодрствования мало разговаривать, отвечал односложно, и думал только о том, как лучше выполнить очередной квест. Хотелось поскорей отделаться от обследований, чтобы вновь окунуться в приключения. Так и сегодня сестра Ю-Джон опять провела его через переход, а затем знакомым путём к смотровому кабинету. Остановившись у двери, она постучала, но никто не отозвался. Медсестра обернулась:

– Доктора Муна сейчас нет на месте. Я скоро вернусь. А вы, господин Хон, подождите тут. Только никуда не уходите.

Пак некоторое время стоял около кабинета, а потом обернулся к окну в холле напротив. За ним раскинулся Инчхон. Город и его люди, у которых есть жизнь до дожития и у которых кто-то есть. Там, внизу, эти люди работали, ели и спали, ездили туда-сюда, разговаривали друг с другом и молчали, слушая, или, не слушая, молчали. Странное чувство: Пак будто соскучился по городу, который до того не любил. По порту, морю, уличной толчее. Наверно, хорошо бы ещё разок пройтись. Лишь бы не одному, а с кем-то близким. Посмотреть, как по дорогам снуют машины, как разгружают и загружают суда, как в уличных кафешках готовят еду, как в парках распускаются цветы. Ему даже почудился аромат, словно поблизости на самом деле была клумба. Он подошёл к окну, чтобы поближе взглянуть на город.

Из-за двери рядом с окном послышался голос доктора Муна, ему ответил кто-то ­– возмущённо, срываясь на фальцет. Пак прислушался.

– Со всем уважением, доктор. Какой каспаза-8, какой попадоз…

– Апоптоз, ­– спокойно поправил доктор Мун.

­– Да без разницы. За что я должен платить полтора миллиона юаней? Госпожа Сон, может, вы мне растолкуете?

Тут Пак понял, что это был за цветочный запах. Госпожа Сон спокойно ответила вопросом на вопрос:

– Разве в вашем круге общения нет никого, кто уже пользуется нашими услугами?

– Есть, безусловно, есть. Потому я и здесь. Но мне нужно понять, за что вам капнет такая сумма. Объясните нормальными словами.

– Не мы устанавливаем цену. Но укол стоит таких денег. Да, я же говорила, что полтора миллиона – это только за одну инъекцию. А делать их нужно каждые девять месяцев.

– Господин Шим, – снова взял слово доктор, – я не мастер объяснять на пальцах. А презентаций, сами понимаете, у нас нет. Но если говорить просто, то… Каждый день в человеческом организме умирает около четырёх миллиардов клеток. И на смену им рождаются новые. Для разного вида клеток – свой срок. Скажем, эритроциты живут сто двадцать дней­. Чтобы работал такой механизм, в клетке есть нечто, отвечающее за самоуничтожение. Клетка буквально запрограммирована родиться, функционировать и умереть. Весь комплекс однотипных клеток обновляется через каскад самоуничтожения. В организме имеется баланс замещения, но с возрастом он смещается, и старые клетки начинают превалировать над молодыми.

­– Ну, это очевидно. Я по себе замечаю. Но при чём тут эйфория? Один наш общий знакомый после инъекции как под кайфом ходит. Даже с дофаминовой помпой не сравнить.

– Да. Я как раз об этом хотел сказать. Во-первых, наша инъекция, точнее подкожное введение микрокапсулы пролонгированного действия, помогает сместить баланс в сторону молодых клеток. После введения микрокапсулы с субстратом тау-каспаза-8, полученным из плазмы крови донора, у реципиента инициируется апоптоз, и за счёт разрушения митохондрии…

– Опять вы незнакомыми словами сыпете!

– Простите. В общем, после укола происходит медленное расщепление действующего вещества, начинается более интенсивное обновление клеток, причём не только мягких тканей. И, как следствие, омоложению организма сопутствует интенсивная выработка дофамина, адреналина, прочих житейских гормонов, так сказать. Всё как в молодости. И показатели когнитивных способностей, регенерации тканей также заметно растут.

– Ну, хоть что-то я стал понимать.

– Хорошо. Причём эта выработка идёт без высокой амплитуды. И без гормонального шторма. Всё в умеренном диапазоне. Я не поэт. И не рекламщик. Но мы тут привыкли считать, что у нас покупают не укол, а свет молодости. Юный бодр и волен, старый вял и болен, старость – мрак, а юность – свет [7].

– Неплохо сказано. А что это за доноры?

– Пусть вас это не беспокоит. Законов мы не нарушаем. Просто доноры – это не совсем, в моём понимании, люди. В их телах есть инородные устройства, отчего процесс образования новых клеток ускоряется, как и выработка специального фермента, того самого тау-каспаза-8. Просто представьте, что некий суррогатный пьяница готов вместо вас страдать от похмелья, тогда как вы будете наслаждаться приподнятым настроением, куражом без…

Заслушавшись, Пак не заметил, как подошла медсестра, и вздрогнул от её слов:

– Господин Хон! Я же просила вас никуда не уходить.

Доктор Мун, проводив посетителей, подошёл к смотровому кабинету и движением руки около электронного замка открыл дверь.

Всё как всегда за этот год: нейроинтерфейс, анализы, холодные напутственные слова из смежной комнаты под шум льющейся воды:

– Желаю успехов в ваших приключениях, господин Хон.

– Извините, доктор. Но я Пак. Такая уж фамилия досталась мне от родителей. А родителей надо чтить.

– Знаете, – доктор встал в дверях, вытирая полотенцем руки, – всем воздастся по мечтам. Жизнь настоящая, она там, где вы живёте. И настоящее имя оно там же. А что касается ваших родителей… Вы, конечно, любопытный человек. Я ознакомился с вашим профайлом. Вы не стали напоследок от жизни откусывать кусок повкуснее. Вместо этого оплатили колумбарий до конца своего дожития. Хотя могли гульнуть.

– Пока я жив…

– Ерунда это всё, – доктор Мун, словно услышав очевидную глупость от нежеланного и недалёкого собеседника, перебил его. – В колумбарии может находиться прах людей, у которых жив хоть один близкий родственник. Но, поскольку колумбарии переполнены, правительство недавно заменило «жив» на «активен». А те, кто вступил в фазу дожития, к таким не относятся. Так что прах ваших родных уже развеян над морем. А вы теперь свободны от обязательств. Можете наслаждаться дожитием.

– Что? – Пак хватанул ртом воздух. – Доктор, как же…

Тот безразлично пожал плечами:

– От чего вы всполошились? Не переживайте так. Это всё равно когда-нибудь случилось бы.

Что-то поднялось внутри, – резкий вдох и выдох, вдох и выдох, ­– волна за волной накатывало под стук в висках и стало биться, захлёстывая плотину смирения: один, на веки вечные один.

– Донор, я для всех вас только донор. Аккумулятор для… света молодости.

Доктор Мун вопросительно взглянул на сестру Ю-джон, та, покраснев, лишь виновато смотрела в пол.

– Слушайте, господин Хон…

– Пак! Я – Пак!

– Хорошо, господин Пак, как скажете.

– Не хорошо, это очень не хорошо! Я всё-таки… А вы… Вы… – Пак не смог подобрать слов. И от этого бессилия, невозможности высказаться, выразить звуком боль, а значит, быть услышанным, оглушить криком несправедливость, он принялся затравленно озираться по сторонам. Чтобы сделать что-то, раз не получается веско выразиться. Тут его взгляд упал на кресло.

Пак схватил оттуда халат и, выскочив из кабинета, бросился в направлении перехода, чтобы вырваться в город. Но с другой стороны коридора уже шли два безопасника с дубинками. Увидев беспокойного клиента, те прибавили шаг. Один показывал, что нужно остановиться. Другой угрожающе стучал дубинкой по ладони. Пак развернулся и кинулся обратно. В дверях смотрового кабинета стоял доктор Мун, с укором смотря на подопечного. Пак свернул в холл, к окну. Удар ногой, плечом, ещё плечом, сильнее – до хруста, но бесполезно. Окно не поддавалось. Тогда Пак прислонил рукав халата к электронному замку около кабинета, где невольно подслушал разговор, и заскочил внутрь. Тут же постучал рукавом с картой доступа часто-часто по считывателю изнутри, и тот, среагировав на панику нервной дроби, заблокировался. Ручка дёрнулась, потом затряслась, как в припадке. Снаружи рявкнул грубый голос:

– А ну открывай. Мы всё равно дверь сломаем. И тебе кое-чего.

Потом раздался спокойный голос доктора Муна:

– Не надо дурить. Сбежать не получится. Ничего не изменишь. Все документы вы подписали.

Пак стал озираться: окно сплошное, без створок. Не выбраться. Дверь. Как в смотровой – смежная комната. Подбежал и схватился за ручку: закрыто. Прислонил рукав халата. Дверь открылась. Сам собой включился свет. Окон нет, только ряды каких-то шкафов на таких же электронных замках со стеклянными створками, внутри, на заиндевелых полках, ровными рядами расставлены упаковки ампул с крохотными жемчужинками на дне. Пак прислонил рукав ко всем шкафам. Замки запищали, и двери стали открываться.

– Эй, что вы там делаете? – встревоженно закричал доктор Мун. – Не смейте! Это очень дорогое лекарство. Слышите?

И в сторону:

– Ломайте дверь. Быстрее. Он же там всё разгромит.

В дверь замолотили чем-то тяжёлым. Полотно треснуло.

Пак посмотрел на упаковки, потом на дверь, в которой уже образовалась прореха. И начал сбрасывать содержимое шкафов на пол, наслаждаясь этой божественной музыкой, пиццикато падающих ампул. Потом прошёлся туфлями с эмблемой клиники по тем, которые не разбились, чуть пританцовывая под лёгший на душу ритм, туда и обратно, туда и обратно, растягивая оставшуюся ему часть вечности. Мир не изменился, но его ощущение стало совершенно иным. Внутри бурлила жизнь. Жизнь яркая, вольная и бодрая. Настоящая жизнь, вечная жизнь. И это были мгновения бессмертия. Его, Пака, бессмертия.

Дыру расширили, и в пролом влез охранник, бросился в ярости к Паку, закричал, замахнулся дубинкой.

И свет померк.

 

***

Как только отгрохотали взрывы, в образовавшиеся проломы бросились первоконсульские головорезы. Охране удалось прижать их к земле плотным огнём, но ненадолго: следом шагнула громадная фигура и направилась к главному зданию. Энергоимпульсы хлестали по модифицированной броне, не нанося ощутимого урона. Зато защитники падали один за другим.

Понимая, что времени осталось мало, Морисанти увёл ингарийского профессора ко входу в катакомбы, дал навигатор, который указывал путь на поверхность и дальше, к шаттлу, пожелал удачи, а сам бегом направился к главному входу.

Нужно задержать этих безжалостных убийц. Любой ценой. Секрет бессмертия не должен попасть в руки спятившего Первого консула. Даругиец снял винтовку с предохранителя, и, присев, стал из-за угла следить за дверью. Как только та стала открываться, он выстрелил, потом снова и снова. Перевёл дух, всмотрелся: вроде бы никого. Но тут же в проём влетела шоковая граната.

Последнее, что увидел Морисанти, была стоящая над ним огромная фигура, которая наводила дуло винтовки прямо в лоб.

 

***

Как только отгрохотали взрывы, в образовавшиеся проломы бросились первоконсульские головорезы. Охране удалось прижать их к земле плотным огнём, но ненадолго: следом шагнула громадная фигура и направилась к главному зданию. Энергоимпульсы хлестали по модифицированной броне, не нанося ощутимого урона. Зато защитники падали один за другим.

Понимая, что времени осталось мало, Морисанти увёл ингарийского профессора ко входу в катакомбы, дал навигатор, который указывал путь на поверхность и дальше, к шаттлу, пожелал удачи, а сам бегом направился к главному входу.

Нужно задержать этих безжалостных убийц. Любой ценой. Секрет бессмертия не должен попасть в руки спятившего Первого консула. Даругиец снял винтовку с предохранителя, и, присев, стал из-за угла следить за дверью. Как только та стала открываться, он выстрелил, потом снова и снова. Перевёл дух, всмотрелся: вроде бы никого. Но тут же в проём влетела шоковая граната.

Последнее, что увидел Морисанти, была стоящая над ним огромная фигура, которая наводила дуло винтовки прямо в лоб.

 

***

Как только отгрохотали взрывы, в образовавшиеся проломы бросились первоконсульские головорезы. Охране удалось прижать их к земле плотным огнём, но ненадолго: следом шагнула громадная фигура и направилась к главному зданию. Энергоимпульсы хлестали по модифицированной броне, не нанося ощутимого урона. Зато защитники падали один за другим.

Понимая, что времени осталось мало, Морисанти увёл ингарийского профессора ко входу в катакомбы, дал навигатор, который указывал путь на поверхность и дальше, к шаттлу, пожелал удачи, а сам бегом направился к главному входу.

Нужно задержать этих безжалостных убийц. Любой ценой. Секрет бессмертия не должен попасть в руки спятившего Первого консула. Даругиец снял винтовку с предохранителя и, присев, стал из-за угла следить за дверью. Как только та стала открываться, он выстрелил, потом снова и снова. Перевёл дух, всмотрелся: вроде бы никого. Но тут же в проём влетела шоковая граната.

Последнее, что увидел Морисанти, была стоящая над ним огромная фигура, которая наводила дуло винтовки прямо в лоб.

 

***

Как только отгрохотали взрывы, в образовавшиеся проломы…

 

Примечания.

  1. Учреждение, где хранятся после кремации урны с прахом.
  2. Мудра (ритуальный жест), обозначающий в данном случае одновременно приветствие и благодарность.
  3. Обращение младшего брата к старшей сестре в Корее.
  4. Orient Overseas Container Line. Трансконтинентальный морской перевозчик и логистический оператор, управляющий портовыми терминалами и складскими комплексами.
  5. В данном случае элемент портового козлового крана, устройство для захвата контейнеров.
  6. Старик-сказочник в корейском фольклоре. Иногда совмещается с образом хенина, мудреца, наставника.
  7. Уильям Шекспир. Страстный пилигрим, ч. 12. В пер. В. Левика

 

Вернуться в Содержание журнала


Девяностые Екатеринбурга рождались в восьмидесятых Свердловска.  Доперестроечные предчувствия и ожидания породили в различных областях культуры и общественной жизни города немало ярких явлений и личностей.

Теплов Вл. июль 1987

 

 Пролог

В это время споры «демократов» и «патриотов» о векторах развития страны на дискуссионной трибуне собирали полные залы. В 1986 году в музыкальной жизни были легализованы рок-клубы. Первые открытые выступления проводили «Наутилус», «Чайф», «Настя» и другие группы. Поэт и публицист Илья Кормильцев успел демонстративно отказаться от премии Ленинского комсомола. Александра Пантыкина в узких кругах уже называли дедушкой русского рока. Режиссер Николай Коляда написал свои первые пьесы и мечтал о создании нового театра, приближенного к настоящей жизни. Поэты вручную издавали самиздатом книжки, собирались в «нехороших» квартирах и читали свои стихи, часто ночи напролет. Поэт Евгений Касимов так и назвал одну из своих книжек: «Нехорошая квартира». У него часто собирались поэты, художники и музыканты. Свердловское подполье было артистичным, оно выглядывало на улицы, а его лидеры становились слышны и видны.

Читать полностью

В складках индустриального города прятались острова бесхозных и незаконных «вороньих слободок», домов «под снос» и «бараков», где незаконно селились или законно жили «вольные» молодые художники, куда любили захаживать поэты и философы, наведывались начинающие кинематографисты. Местом паломничества неформалов стали обиталища художника-сюрреалиста Валерия Гаврилова (бревенчатая развалюха на Горького, 22), «старика Б.У. Кашкина» (дворницкая на улице Толмачёва, 5), Виктора Махотина (барак на Ирбитской, 10).

творческая интеллигенция на фольк вечере 1990-е

 

Художники-нонконформисты, альтернативные театры, барды-диссиденты, музыкальные хулиганы, рок-музыка, патриоты и политпесенники, открытые и закрытые кинопоказы – сообщества возникали, перемешивались и сплачивались на разного рода конфликтных, дискуссионных и альтернативных площадках.

Очагами, в которых вызревали новые общественные практики, социальные движения и народная активность, были разного рода конфликтные коллизии, в первую очередь – охрана памятников, неофициальные арт-активности и альтернативное образование. Первое заседание Дискуссионной трибуны было посвящено охране памятников истории и культуры Свердловска. В начало девяностых свердловчане, ощутив политическую субъектность, входили опьяненными маленькими победами и завоеваниями – состоялось несколько резонансных неподцензурных выставок, родились политически активные альтернативные художественные сообщества и площадки.

Эти условия определили облик и стилистику рождающихся институтов и практик, в том числе фольклорных, народных. Десятки бардов, кээспешников и политпесенников создавали актуальный фольклор и эпос времени. На улицы вышел художественный андеграунд. Художественная жизнь становится публичной, а уличная жизнь становится художественной, игровой, спектакулярной. Для самодеятельных песенных коллективов андеграундом был аутентичный фольклор. В 1980-х в УрГУ создавался клуб и ансамбль политической песни «Варшавянка», который после нескольких поездок на зарубежные фестивали и с приходом в ансамбль выпускника консерватории Владимира Теплова обрёл фольклорную окраску.

вечерка 1987 06

 

Дух этого движения несколько сумбурно выражают тогдашние студенты – активисты уличных акций: «Фольклор – наши духовные корни, связь времен, наша память. Не представляя, не понимая этого, легко оказаться человеком, «не помнящим родства», космополитом, которому безразлично, что носить, что слушать и защищать. Интернациональная песня, зовущая к равенству, братству, солидарности, лучше всего может  быть решена на национальной, народной основе». (Лохтин Е.).

фолк экспедиция 1987 фото И.Подвысоцкий

 

Филологи, музыканты и художники, недавно отстоявшие исторические здания в центре города, отправились в фольклорные экспедиции на Русский Север с А.М. Мехнецовым (известный фольклорист, профессор Санкт-Петербургской консерватории), а затем и в уральскую глубинку – самостоятельно.

запись 1987 зима фото И.Подвысоцкого

 

И появляется интуиция того, что фольклор – это не столько язык улицы, и уж, конечно, не репертуар концертных выступлений, а мировоззренческая система, аксиология, онтология, этика и эстетика отечественной культуры.

январь 91 Большая Коча дом Андр гагарина

 

Участники клуба «Варшавянка», ансамбля политической песни «Смена» и фольклорного ансамбля УрГУ, отстоявшие «дом Фальковского», после нескольких фольклорно-этнографических экспедиций при содействии Г. Бурбулиса создают государственное учреждение культуры «Свердловский областной дом фольклора» в 1988 году.

Дом фольклора в середине 90-х размещался в бывшем особняке купцов Степановых (ул.Горького,33).

 

Дом фольклора

Свердловский областной Дом фольклора стал крупнейшим методическим центром по традиционной народной культуре, в который пришли работать участники описанных выше событий рубежа десятилетий, выпускники УрГУ и консерватории, филологи, лингвисты, музыканты и инженеры. Самими активистами молодёжного фольклорного движения факт создания Дома фольклора оценивался почти как чудо.

В Свердловске и уже в Екатеринбурге, в 1989-1991 годах, появляются несколько площадок, решающих сходные задачи: какими способами приобщать детей и взрослых к незнакомому миру традиционной крестьянской культуры? Каким образом создать благоприятную среду для естественного функционирования фольклорных произведений и непринужденного усвоения их детьми? Как передать эмоциональный полевой опыт, инсайты, полученные в экспедициях?

Старославянский алфавит

 

Вскоре перед фольклористами возникают новые задачи и появляются новые тенденции: обучение детей, сформулированное как «освоение» народной культуры как этике и способу социальной организации, становится комплексным, оно оснащается методическим инструментарием и обогащается методологической рефлексией. Возникает проект специализированной «Школы народной культуры». К середине 1990-х годов педагогическое направление, ориентированное на традиционную культуру в России, сложилось во вполне самостоятельную область социокультурной деятельности, со своим кругом общения, проблемами, публикациями, конференциями и семинарами.

занятия в ШНК 1993

 

Острота социально-политического высказывания неформальных художников разного рода постепенно сошла на нет, творческие поиски вернулись в эстетическое русло, бывшие бунтари и ниспровергатели влились в институциализированное пространство.

 

Кредо педагога

Я пришёл, а вернее – приехал, в Школу народной культуры в 1992 году. В новосибирском Академгородке я работал в детском саду, сотрудничал с несколькими педагогическими лабораториями, входил в правление творческого союза учителей и разрабатывал модель национально-ориентированной школы. В Новосибирске активно действовал Фонд педагогических инициатив, в Доме ученых выступали педагоги-новаторы – Виктор Шаталов, Ольга Лысенкова, супруги Никитины, Шалва Амонашвили, общение с которыми высекло из меня искру собственного творчества. В Академгородке проходили фольклорные фестивали, в Академгородке ансамбль «КрАсота» начал создавать особую социальность – среду  фольклорного сообщества, я следил за тем, что на этой поляне происходит в Красноярске, Вологде, Москве, Питере. К приезду в Екатеринбург я в общих чертах сформировал своё педагогическое кредо и основные направления концепции, ориентировавшие образовательный процесс на зримый практический результат и осмысленность существования ребёнка и взрослого в совместной деятельности. Так, например, в моём классе работа с текстами воплощалась в журналах и книгах, к концу четвёртого класса мы поставили «Алкесту» Еврипида,  а климатические изменения не вычитывали из учебника «Природоведение», а наблюдали, нюхали и грызли в лесу.

театр ШНК на ярмарке фото И.Боченина

 

Первый контакт со Школой у каждого педагога начинался с разговора с Владимиром Тепловым, инициатором школы. Неправильно было бы называть его автором школы – авторами были все: и учителя, и родители, и дети, но Володя обладал неким магнетическим даром, когда в итоге общения с ним каждый педагог понимал: «Я хочу здесь работать, именно об этом я мечтал, и здесь воплотятся мои мечты и замыслы». При этом каждый мог видеть разное своё, а Володя ничего не объяснял, а эманировал ожидания. После такого многочасового разговора с Тепловым через месяц я поехал в Екатеринбург «на смотрины», а ещё через несколько был принят в школу учителем, а в трудовой книжке осталась запись «руководитель опытно-экспериментальной работы».

с детьми

 

Говорят, первые впечатления – самые верные. Меня порадовало то, что увидел, как в Школе воплощена идея Френе «школа без стен и потолков», создающая совсем другую атмосферу и придающая другой смысл и общению, и обучению. Совсем другая роль родителей в школе создавала пространство «клубности» по Щедровицкому, обеспечивавшее зону актуального развития. В Школе было много практики, дети занимались самообеспечением, пилили и кололи дрова в лесу (попутно осваивая свойства веществ и материалов), добывали воду и съедобные дикоросы, сажали сад во дворе «Дома на Набережной», стряпали и пекли еду в русской печи, осваивали навыки полевой этнографии, по возможности реконструировали промыслы (так, в Полдневой мы разузнали об исчезнувшем гончарном промысле, расспросили информантов, узнали, где добывать глину, соорудили гончарный круг, крутили посуду и лепили игрушки).

мастер класс

 

Там же в Полдневой исследовали мраморный карьер, изучая осадочные породы минералов, биоценоз карьера и прочая, и прочая. Каждый год по нескольку раз мы ездили в экспедиции и даже строили этнокультурный комплекс в Деево, и жили там по нескольку недель,  сажали огород и сад, добывали бересту и делали украшения, изучали биологию, астрономию, физику и основы медпомощи, топили берёзку на Семик, играли в лапту на Троицу. В городе по вечерам родители собирались на вечёрки и разучивали кадрили и хороводные игры. А какой в народных играх психотерапевтический потенциал – никакие Т-группы и тренинги не нужны!

педколлектив

 

Жизнь в Школе была организована на основе народного календаря – от Симеона Столпника до Троицы, и это не было тупое копирование месяцеслова, а осмысленное внедрение ритма труда и праздников как рефлексии трудовых (учебных) действий – на ярмарках демонстрировались плоды учебных трудов, осмысливались  и фиксировались в мыследеятельности смыслы и символы культуры и общества.

Покровская ярмарка фото И. Боченина

 

К сожалению, у Школы не было своего помещения, занятия проходили в арендованных классах – в «кораблике» на «Динамо», в школах №№ 10 и 106, в вечерней №28. Самое тёплое и дорогое место для всех ШНКовцев – это домик с садом на Набережной Рабочей молодёжи, 24, но там было всего три классных комнаты и столовая у печи в цокольном этаже, поэтому ярмарки и праздники проходили в ДК Автомобилистов и ДРИ на Пушкина.

Учитель(Тихомиров)

 

Впоследствии школе предоставили помещение бывшего детского сада на Фрезеровщиков,  у детей и педколлектива в просторах помещений начали раскрываться крылья  с мечтами о реализации грандиозных замыслов…

ШНК021

 

В самом начале было создано 4 класса начальной школы, затем с каждым годом добавлялось по одному классу.  В программе обучения, кроме общеобразовательных предметов, были такие, как «Славянская азбука», «Фольклор», «Народное ремесло».    Главными внеклассными мероприятиями были традиционные народные праздники, вечёрки, ярмарки, фольклорные фестивали.  Очень скоро у всех преподавателей, детей, родителей были настоящие, своими руками шитые народные костюмы, которые они с удовольствием надевали на все значимые события народного календаря. Пели песни, водили хороводы, на переменах играли в народные игры… Все это были плоды семейного, теплого, душевного единения.  Всей школой совершались выезды в села Свердловской области – Красная Слобода, Таволги, Деево – на традиционные народные праздники: Рождество, Масленицу, Троицу. 

Родители в Деево на празднике Троицы. Касимова и Востриковы. Ныне отец Олег и его матушка Ирина 1995

 

 Всенепременными участниками таких экспедиций были дети, учителя, родители, работники Областного Дома фольклора. И вот в деревне мы погружались в среду народной жизни во всей полноте.  Ходили в гости к деревенским жителям, знакомились с их бытом, укладом жизни, постигали секреты ремесленного мастерства гончаров, ткачих, плотников. А вечером пели народные песни, играли в игры. Самым ценным, на мой взгляд, в этом педагогическом эксперименте была его живая, искренняя ориентация на погружение в истоки народной жизни.  (Касимова Е.)

Оксана Волкова руководжитель фольк.ансабля Воля в ШНК

 

Тепловы в итоге кардинально поменяли сферу деятельности и уехали из Екатеринбурга. Назначили нового директора со стороны, затем другого (бывшего военного). Затем областной Минкульт потерял право создавать и курировать общеобразовательные школы. ШНК передали в муниципалитет, а это уже другой масштаб и формат. Мы восемь лет плыли против течения, ведь «русское» и «народная культура» в первой половине 90-х были не в чести, а когда наступили «патриотические» времена, опыт подобного воспитания никого не заинтересовал… Школа имела период бурного становления, пережила свой расцвет, затем кризис и новое становление, когда ее ученики стали побеждать на городских олимпиадах в гуманитарных и естественных дисциплинах.

хороводы

 

Но в «период укрупнения образовательных учреждений» ШНК окончательно потеряла свою самостоятельность, войдя в структуру гимназии «Арт-Этюд».

Реконструкция набережной. Снос здания школы.

 

В моем компьютере хранится «концепция русской национальной школы», которая, надеюсь, ещё будет востребована. И каждый год по нескольку раз я бормочу стихотворение Саши Чёрного «Дом в Монморанси»:

занятия уральской росписью с Бисеровой Г.Н. 5 класс

 

Дом – как ковчег. Фасад – кормой широкой.
По сторонам молчат стволы в плюще,
У стенки – кролики, площадка для песка,
Вдали полого-изумрудная лужайка…

***

Кружились дети легким хороводом
И пели песни. Русские слова…
Так дружно топотали башмачки,
И, так старательно напев, сплетали губы.

***

И что сказать? Дом этот общий – наш,
В нем русская надежда зацветает.
Во имя русских маленьких детей
Я пред тобой снимаю молча шляпу.

дмитриев день шнк фото Лузенина А.В.

 

Вернуться в Содержание журнала

 


Странное место

Это урочище называется Долиной Предков. Названия этого вы не найдете на карте, и вряд ли об этом вам расскажут местные жители. Да и какие тут жители – до ближайшего города, Инты – почти полторы сотни километров.

Тем не менее, название подходит месту как нельзя лучше. Здесь испытываешь странное чувство – как будто уже был здесь когда-то (в прошлой жизни?): покой, умиротворение… и в то же время странное ощущение присутствия рядом кого-то еще.

Читать полностью

А на деле вроде бы ничего особенного – ни цветочного ковра, ни ледников, ни водопадов. Наоборот: заболоченная, заросшая пушицей долина,  пройти по которой можно только в резиновых сапогах; несколько покосившихся полуразрушенных хижин, бывшего стойбища оленеводов, изрядно замусоренная поляна, в интерьер которой весомый вклад внесли туристы, завалив ямы и ямки баллонами, банками, каким-то рваньем… Картина, прямо скажем, неприглядная – пока не глянешь вверх и вперед, где красуются островерхие пики гор. Там – красота и величие…

Заболоченная долина заросла пушицей

 

У туристов, ежегодно сотнями проходящих здесь к Народной и Манараге, это место было известно как стоянка оленеводов на берегу озера Малое Балбанты, где до 2008 г. летом располагался чум первой бригады оленеводов из посёлка Саранпауль Тюменской области.

Вид со стойбища на массив Народной. 2006

 

Стойбище под Старухой историю имеет древнюю. О нем упоминали все путешественники, проходившие по этим местам. Здесь в июле 1850 г. останавливалась первая экспедиция Императорского географического общества Э.К.Гофмана. Сохранился рисунок, сделанный здесь художником экспедиции И. Бермелеевым.

 

Оленеводы под Старухой – рисунок художника экспедиции Гофмана (1850 г.).

 

А.Н. Алёшков, проходивший здесь с экспедицией в 1927 г., писал о семье оленеводов на Малом Балбанты, и даже приводил фото.

Туристы 1990-х хорошо помнят гостеприимную Анастасию Николаевну Валей, главу большой семьи и бригады «оленных людей», которую все звали «бабой Настей». Редкие туристы, проходившие мимо к Народной, упускали возможности пообщаться с оленеводами, погладить собак и оленей.

 

Чум под Старухой: «Баба Настя» – Анастасия Николаевна – встречает очередных гостей. Начало 2000-х

 

Старик со Старухой

Две островерхие горы обрамляют вход в Долину, формируя своеобразные «ворота»: Старик и Старуха, Нер-Ойка и Нер-Эква.

Вход в урочище Долина Предков охраняют Нер-Ойка и Нер-Эква – Старик и Старуха.

 

Вообще, «одушевление» гор и скал, представление о них как об окаменевших древних людях, стариках и старухах, встречается у многих народов, в том числе и у русского. Легенды о горах как окаменевших древних богах, людях, животных – самая распространенная тема мифологии всех горных районов.

Гора Старуха «с изнанки», с юга. Со стороны озера гора Старик имеет вытянутую форму, а Старуха – треугольную, а с верховьев Сюразь-рузь-вожа – зеркально наоборот.

На Урале много таких парных названий: Ойка-Сяхл – «Старик-Гора» и Эква-Сяхл – «Старуха-Гора» на хребте Ялпынг-Нёр в верховьях Вишеры, скалы Эква-Керас и Ойка-Керас (Старуха-Скала и Старик-Скала) на реке Лопсия, Старухина и Старикова горы на Пай-Хое, камни «Старики» – Старик и Старуха – на реке Нейва и т. д. Слово «ойка» имеет у манси еще одно значение: «хозяин, главный»; почти в каждом хребте был свой «ойка» – как правило, высшая вершина.

 

Вот такие здесь “дары природы” – необычное сочетание. Кристаллы хрусталя ведь тоже растут, как и грибы, только гораздо медленнее…

 

Сюрась-рузь

На коми-ижемском сюр – рог, рузь – дыра, проход. По долине речки-ручья Сюрасьрузь-вож издавна проходили пути оленеводов на восточный склон Урала. На картах долина ручья Сюрасьрузь-вож называется «урочище Дёля-Гладь», тоже от коми-ижемского: глад – равнина, дёля, дзёля – малый. Широкая ровная долина – отличное пастбище для оленей.

Долина стиснута с обеих сторон сглаженными столообразными хребтами; на склонах видны нитки старых вездеходных дорог, старые кварцевые штольни, большинство из которых завалено или закрыто льдом

На плато правого борта долины.

 

Вверх по р. Сюрасьрузь-вожу по широкой долине идет вездеходная дорога через перевал Некрещёный на восточный склон, на р.Северная Народа.

Ручей Сюрасьрузь, прорезая южный отрог г. Сураиз, образует живописнейший каньон – одну из главных достопримечательностей района.

 

Но центром района все же можно считать озеро Малое Балбан-ты, одно из цепочки озер Балбанью – Реки идолов. Небольшое, около километра длиной и глубиной до 10 метров, озеро с трех сторон густо заросло ерником, ивняком; берега его местами заболочены, хороший подход к озеру есть с юго-востока, где можно найти даже небольшие песчаные пляжи.

Почему же все-таки такое название – Долина Предков? Вообще-то на Урале так называли места с захоронениями. Примером тому – окрестности горы Ярута на Северном Урале: по сведениям местных жителей, там была местность с таким названием, где действительно когда-то были могилы, посещаемые манси ежегодно.

А о древнем названии и сакральном значении этой местности я узнала совсем недавно, из книги Татьяны Дмитриевны Слинкиной, исследовательницы культуры своего народа манси. В ее книге «Мансийские оронимы Урала» можно найти интереснейший материал не только по топонимике, но и по истории и мифологии Урала.

Она, кстати, пишет, что аномальные зоны (сакральные территории) у манси были в числе прочего местами сохранения генофонда хрупкой северной флоры и фауны, то есть, как сказали бы мы сегодня, заповедниками.

живописнейший каньон – одна из главных достопримечательностей района

 

Такие священные места были отмечены, в первую очередь, большим количеством запретов, в первую очередь на охоту и рыболовство; если во время охоты преследуемое животное забегало на священную территорию, охотник возвращался ни с чем. В районе озера Малое Балбанты, считавшегося священным, также было запрещено охотиться, ловить рыбу; не разрешалось даже пить воду из озера. По данным Т.Д. Слинкиной, эти табу строго соблюдались оленеводами до середины XX в. Позже коми-ижемцы рыбу в озере ловили.

Интересно, что в 1978 здесь был создан ботанический заказник Балбанью, где охранялись редкие и эндемичные виды растений: родиола розовая, родиола четырехчленная, ветреница пермская и другие. Вероятно, сама местность располагает к заповеданию: узкая долина, обрамленная островерхими горами, с великолепным видом на массив Народной впереди. Не случайно, видно, это место много лет назад было выбрано и оленеводами, всегда имевшими перед глазами реальный великолепный пейзаж – вместо постеров и календарей на стенах в наших городских квартирах

Вид с озера Малое Балбанты на массив Народы.

 

А старинные правила поведения в природе, – касающиеся воды, земли, растений, – неплохо бы, наверное, помнить современным туристам, в большом количестве проходящим здесь каждый сезон. Для начала хотя бы не бросать здесь мусор – ведь в шести километрах уже начинается дорога, по которой отходы можно вывезти в город.

 

Вернуться в Содержание журнала


Аркадий Кузовников упал на  обпятнанную солнцем желтую прибрежную гальку, натягивая на голову полы пиджака. Пригнулся под свистом лопастей вертолета тальник, шугнул рябь по заливчику… А мы уже ушли высоко. Халмерью стала темной ниткой, и только гигантская зеленая сопка, уже прожелтенная осенними березами, еще плыла в виду, пока и ее не заслонили синь гор и белизна забитых снегом морщин их…

Югыд Ва
Приполярный Урал

 

Читать полностью

Потом долгий месяц буду видеть памятью эту сопку; представится, что именно с нее сойдем к оставленным в диком месте Кузовникову и Кокину, но все случится иначе.

Как-то у Тургенева прочитал, что русский мужик в беде и сильном горе падает навзничь, тянет на головушку одежды Мы хоть и не в беде оставляли друзей, но в одиночестве…

На зов приполярных вершин

Настал черед подсобной четверки: Валеры Медведева, Бориса и Елены Рязановых, Наташи Бирюковой. Полетели из вертолета мешки с провизией; я успел запомнить только вросшие в траву тракторные сани; никто еще не знал, с каким недоумением и беспомощностью будем крутиться около этих саней в поисках продуктов.

Впрочем, интрига — не лучший способ увлечь за собой читателя; на момент забыли про оставленных друзей, когда взмыли высоко-высоко и узидели разом узел высочайших вершин Урала, мощные ветви Исследовательского хребта. Мы как бы принимали парад вершин, строго черных, с ослепительными манжетами снежников — пики Янченко, Манараги, Защиты, Народной и пока безымянную, похожую на каменную медузу с ее четырьмя отрогами вершину — будущий пик «Уральский следопыт». А когда вертолет выбросил нас в болотинку, под ногами хлюпнула холодная вода, загудели комары, мы быстро присмирели, потащили за собой скарб на сухой бережок.

1604
Гора Защита

Теперь бы и нашу шестерку кто пожалел — таким неуютом и необжитостью дохнул Приполярный Урал; на минуту я испытал вовсе не теоретическое одиночество: на сотню верст вокруг, возможно, ни жилья, ни души человеческой: три наши группы разбросаны по нитке в 180 километров.
Но под бережком шумела речка, на бережку зеленели лиственницы, а где вода и дерево — там и жизнь…

Итак, первого августа разбили двухпалаточный лагерь недалеко от подножий вершин хребта Колокольни, в устье реки Профиль Манараги. Как и почему мы здесь оказались?

Идея этой экспедиции, пожалуй, одной из самых сложных в истории свердловского туризма, принадлежит Владиславу Георгиевичу Карелину, заведующему лабораторией института теплотехники, мастеру спорта.

Воды, травы, камни Приполярного Урала давно уже испытывают предельную нагрузку от туристского паломничества со всех концов страны в любое время года. Причем влечет сюда именно сложность маршрутов, возможность практически за день пережить уникальную смену ландшафтов — от утопающих в цветах полян в нетронутых уголках низинной тайги до обледенелых стенок зубцов Сабли или Манараги на высоте под два километра со свистящим там ветром, густым облачным кружевом…

1601

Идут на Приполярный зимой, идут летом, пробираются осенью, пробиваются весной… Идут подготовленные группы и сами по себе, со спортивными целями и без особых целей.

Идея была простой — попытаться доказать возможность разгрузки низовых маршрутов, которые проложены, как правило, по речным долинам, вывести часть туристского потока к предвершинам, на траверсы горных пиков… Что этим достигается? Усложняются маршруты. На траверс пойдут более опытные, технически и, что особенно важно, экологически подготовленные группы. Неподготовленный турист — неряшливый турист. Он и мусорит, и дерево не то рубит, и палатку не там ставит. Это не всегда злонамерение, но всегда итог разжиженности цели похода или полное отсутствие ее.
Да что неподготовленный! Нынче зимой польские альпинисты совершили неслыханное по дерзости зимнее восхождение на высочайшую вершину — Эверест. Раньше подобное считалось невозможным из-за невыносимых морозов и ураганов, но альпинисты переступили порог невозможного… И казалось бы, этот ослепительный успех должен был затмить разговор о неприятных моментах. Но польский журналист, участник экспедиции, пишет: «Весь классический маршрут на Эверест походит на одну длинную свалку. Здесь оставлены тонны отходов. Трудно найти чистое место для палатки и чистый лед для приготовления воды. Его приходится носить издалека. На леднике Кхумбу на каждом шагу встречаются рваные веревки, палатки, ботинки и т. п. Весной, летом и осенью все прикрыто снегом, а зимой, когда сильные ветры его сдувают, свалка обнажает свое безобразное лицо…»
Для природы это — физически Сильный удар, для альпиниста и туриста — эмоциональный шок, порой отбирающий остатки сил. Помню, в самый сложный момент восхождения на Манарагу, когда встал вопрос идти вперед или вернуться, мы сошли с тропы, чтобы среди живой травы прийти к решению. И вдруг в этом, казалось бы, первобытно-глухом месте мы увидели развал консервных банок и подвешенную на веточку пустую бутылку из-под шампанского…

В другой, более щадящей ситуации это сошло бы за юмор, но нас вид свалки ошеломил, обидел. Днем раньше спускались с пика Свердловских туристов. Ничто не нарушало торжественности момента — шли только по камню, только по снегу, видели только вершины — и внизу, и далеко. И вдруг — красная обертка от шоколадной конфетки, которую обронил сам же при подъеме. Я оторопел: так быстро сошла торжественность, обертка заслонила сияние горы!

Идея Владислава Карелина впитывала еще одну тенденцию — соединение в наиболее сложных походах туризма и альпинизма. В спортивных целях был запланирован траверс высотной части Исследовательского хребта. Вот почему взятое нами снаряжение больше смахивало на альпинистское: на ногах — трикони (с подметкой, снабженной металлическими трезубыми пластинками), в руках — ледорубы, альпенштоки…

А вообще, горы по степени сложности подъема на них делятся (у туристов — маршруты) на 12 категорий: 1а, 16, 2а, 26 и самая трудная — шестерка.
На Приполярном Урале нет маршрутов ниже четвертой категории сложности, если совершено, конечно, восхождение. А какой смысл идти сюда, если не сходить на гору?

Национальный парк "Югыд Ва"

Наш маршрут, хотя он и экспедиционный, можно считать высшей категории сложности, ибо пешеходные «шестерки» вообще крайне редки. Экспедиция «Комсомольской правды» на Северный полюс — это «шестерка». Но ведь то полюс Земли!

По размаху, оснащению да и по значимости наша экспедиция не  ровня полюсной. Но как узнаются их переживания…

Вот что писал один из участников— Хмелевский— о пережитом на Северном полюсе: «У меня вдруг возникло острое чувство неотделимости от ребят, которые стояли рядом. Не потому, что они трижды вытаскивали меня из воды, и не потому, что мы закончили маршрут, одержали победу. А потому, наверное, что без них не было бы всего этого — этих прекрасных, мучительных, трудных 76 дней. У меня вдруг возникло острое, почти физическое чувство готовности пожертвовать своей жизнью за каждого из этих ребят…» И еще: «Я за то, чтобы замахиваться на дела большие, за то, чтобы переживания были глубокими. При таком подходе жизнь всегда содержательнее, интереснее, веселее. Полюс и передвижение к нему дали нам очень глубокие, сильные переживания. Эту ценность не купишь. И никто не сможет ее отнять. Это всегда будет с нами, что бы ни случилось…»
Я верю в нужность, искренность этих серьезных свидетельств.

Помню, перед погрузкой на вертолет мы присели на лавочке гостиницы в Печоре. Достали гитару. И песня, которую мы спели негромко, так удалась, так достала до сердца, что я в тот момент пережил нечто похожее на описанное Хмелевским…
Я любил всех и был готов на все для моих новых друзей.

И кроме главной цели — пика Масленникова, чисто спортивных, научных целей, которые мобилизовали и звали на лишения, у каждого была еще своя сокровенная и не всегда выразимая цель похода.

Приполярный Урал. Массив Колоколен

Знаменитый французский альпинист Параго говорил: «Совершать восхождения — это значит не только бороться с препятствиями, это искать смысл жизни…»

…И для каждого из нас экспедиция то продолжает, то венчает какие-то глубоко личные жизненные планы. Меня, конечно, волнует пик «Уральский следопыт». Станислав Карелин увековечит им своего наставника — первого мастера спота по туризму Евгения Масленникова,— в его рюкзаке металлическая плита, которая будет венчать пик вершины, под которой мы стоим.


Владимир Рыбин — врач. Он потихоньку за нами наблюдает, видно, ему для профессиональных целей нужно знать, как меняется характер человека в зависимости от продолжительных напряженных ситуаций, какими будут восхождения. Володя Суриков прилежный ученик Карелина. В этом походе он учится руководить, поэтому сам предельно собран. Да и вообще он немножко аскет. Внешне, по крайней мере. Николай Белобородов и Валерий Шляев спокойные, бывалые парни… Николай — опытный водник. Он предвкушает первосплав по Халмерью и поэтому терпит восхождения, которые, конечно, любит, но не самой отчаянной любовью.

Речка Приполярный Урал

…Наши палатки — на западном склоне. Он-то как раз самый дождливый — около 1000 миллиметров осадков. Высота лагеря — около 600 метров. Здесь так называемый подгольцовый пояс. Свыше 800 метров — горная пустыня. Из лагеря видим, где кончается зеленая зона, последние лиственницы. И конечно, к вечеру тянет сыростью, туманом. Стал накрапывать дождик. Мы укрылись в палатках. Началась туристская жизнь…

С первого же восхождения — на пик Свердловских туристов, где установили доску с эмблемой клуба,— возвращались с небольшой потерей. Под дождиком, который не перестал и утром, обронили металлическое острие от ледоруба — штычок. Карелин явно расстроен. Подъем идет часто по крутым снежным языкам, а без оснащенного ледоруба, на одних триконях, эта процедура небезопасна.

Зато вечером пьем чай с золотым корнем. На срезе он пахнет грибом, а чайный взвар дает нежнозолотистый цвет, мягкий вкус. Володя Рыбин сразу готовит запас, это немного в его духе — иметь не только на сегодня.

Национальный парк "Югыд Ва"

Пик Масленникова закрыт туманом. А нам он нужен свободный, солнечный, запланирован фильм об установлении мемориальной доски. Для Карелина вопрос о хорошей погоде для восхождения принципиален: доска в память первого мастера спорта по туризму на Урале Евгения Масленникова должна быть на вершине!

Евгений Масленников в уральском туризме фигура известная. Еще в 1945 году он плавал по Чусовой. Водил свердловских туристов на Алтай, Кавказ… Но родную сторону любил особенно. Его книга «Путешествия по Уралу», где описаны десятки, ставших хрестоматийными маршрутов,— настольная книга туристов.

В 1954 году он искал выходы на пик Колокольня. Но карта была крупномасштабная, группа ошиблась, и поднялась на пик Урал. И вдруг обнаружили, что рядом еще вершина, причем более высокая. Сам Масленников на нее не поднялся. Не поднялся он, взошли друзья.
Карелин тщательно пакует доску — все же нести ее на ближний свет.

А я запутался в тряпках. Брал вроде необходимое, а вот поди ж ты. Вообще же, полуторатонный экспедиционный груз насчитывает около 800 предметов. И это после тщательного отбора, Оставлено самое-самое необходимое. Ничего нельзя терять! Вот что, например, уместилось в моем рюкзаке: спальник, костюм штормовой, анорака, брюки, накидка, две рубашки, теплое белье, трусы, плавки, свитер (два), кроссовки, носки шерстяные (три пары), перчатки, рукавицы, накомарник, фляжка, носовые платки, тент для палатки, флакон ДЭТА, клей БФ-2, ремнабор, меховая подстилка, подтяжки, два полотенца, фотоаппарат с кассетами, поролон, чашка, ложка, кружка, дневник, томик Льва Толстого «Воскресение», это не считая  двух фляг бензина и нескольких килограммов продуктов. Рюкзак ворошится несколько раз в день, укладывается, уминается, чтобы имел и геометрически приятный вид и не смещал центр тяжести при ходьбе. Но это в идеале. Вид у рюкзака угрожающ…

Отдыхаем после первого восхождения. Ничего удивительного, что группа Масленникова перепутала вершину Колокольни с другой. На пике Свердловских туристов мы нашли записку туристов города Бендеры, которые искренне были убеждены, что взошли на Колокольню. А она — рядом, в трех километрах…

Кстати, «Уральский следопыт» печатал материалы по этому спорному вопросу: где же настоящая Колокольня? Мне было приятно удостовериться, что журнал дает точный адрес.

Туман висит низко, но в разрывах видим голубизну — признак, сулящий ясный день. После обеда исчез Володя Рыбин. Ушел якобы прогуляться. По времени мы догадывались, что он пошел разведать подступы к пику Масленникова. А все равно тревожно: чувство, что человеку, быть может, нужна помощь, а ты в неведении — самое тяжкое в горах.

Приполярный Урал.

Но можно понять и Володю — застоялись малость, так хочется размяться… Зов близкой горы в таком случае неодолим. Как бы там ни было, Рыбин зарабатывает по возвращении строгий взгляд Карелина. Мы же удовлетворились тем, что при восхождении Володя стыдился своих первопроходческих следов…

А назавтра в полдень млеем на пике Масленникова. Прекрасно виден почти весь Исследовательский хребет — Манарага, Янченко, Народная, Защита. Подъем был нелегкий. Вершинный конус, как пирамида, составлен из разнообразно торчащих громадных кубов и многогранников, их надо обходить, перелезать, брать в лоб.

Последний марш до вершины Карелин нес доску сам. Лица его не видел, но по движениям, несколько даже эффектированным, было ясно, что счастлив Карелин, счастлив. Увековечить память друга что-то да значит. Мы торжественно молчим и немного позируем для фильма Коле Белобородову.
Завораживает Манарага — одна из сложнейших вершин Приполярного Урала. И красивейших! Больше века назад, в 1850 году, здесь прокладывала путь Североуральская экспедиция русского географического общества под руководством Гофмана. Был в ней и художник И. Бармелеев. Он зарисовал Манарагу, но откуда — понять было трудно. И вот мы, кажется, отыскали место — очень похоже, что с пика Масленникова. Верно заметил Рерих, что везде что-то было. Даже дикие эти места имеют свою, достаточно населенную историю… Новгородцы уже в XII веке хаживали в бассейн Печоры. Летописцу Нестору, автору «Повести временных лет», новгородец Гюрата Рогович рассказывал: «Путь к тем горам непроходим из-за пропастей, снегов и лесов, так что не везде доходишь до них…» И о самих горах: «Удивительное мы встретили новое чудо, о котором до сих пор не слыхивали: есть горы, высота до небес…»

В 1465 году Иван III прибрал к рукам югорские земли. Князей югорских доставили в Москву, а сам Урал московитяне отобрали у новгородцев. Те сопротивлялись. Тогда Иван III послал рать и окончательно закрепил земли. Причем через хребты тащили флотилию. А Европа долго не верила, что там есть горы. В 1523 году посланник папы Климентия VII Компанеэе писал: «…во всей Московии не встретишь ни одного пригорка». Но скоро — в 1526 году — австрийский дипломат Герберштейн уточнил: «За этой рекой (Печорой) простираются до самых берегов ее высочайшие горы, вершины которых впоследствии непрерывных дуновений ветров лишены всякого леса и почти даже травы. Хотя они в разных местах имеют разные имена, однако называются Поясом Мира».

Возвращение приполярного оронима

Я вовсе не против, чтобы именно так назывался родной Приполярный Урал, я пока валюсь в высокую с жарким дурманным запахом траву, раздавленный рюкзаком и усталостью.

«Сделав», как говорят альпинисты, две вершины, мы сняли лагерь и через перевал направились к реке Косью, чтобы оттуда совершить радиальный выход на Манарагу и верхами подобраться к висячим озерам, над которыми стоит пик, так манящий меня. За день нужно перевалить хребет, спуститься в тайгу, переправиться через холодную и быструю Косью, встать лагерем.

Солнце не щадит. Места совсем нехоженные, Видно, как резвился медведь: примята трава, разворочен муравейник. Много завалов, из-под мха торчат острые сучья. В лицо лепится паутина, нудят комары.

Просто тяжко. Особенно первые часы. Бездорожье, пни, бурелом. Чужой мир… Какие там красоты, какой диалог с природой! Нарастает чувство тупой усталости, раздражения; и вдруг — тропа! Как немного надо для радости! Весело топаем, хотя и согбенные под копнами рюкзаков— тропа выведет куда надо. Когда слышите в песнях о чувствах человека, обретшего тропку, верьте искренности их…

Приполярный Урал. Манарага

Карелин на Манарагу не пошел — он был там и летом и зимой. Двинулись впятером. Очень некстати забусил дождь. Через час мы уже вымокли насквозь. А впереди еще переправа, болота, лес, обледенелые стенки предвершины. Мы остановились. И если бы не та злосчастная бутылка шампанского, мы, может быть, повернули. Обозлились и двинулись к цели… Слева тайга, мох, вышли на гольцы. Вершина стояла в густом тумане. Быть на Приполярном и не взойти на Манарагу — этого себе не простить. Но двенадцатикилометровый путь до предвершинных скал, конечно, поубавил сил.
Вперед уходит Шляев. Он уже бывал на Манараге. Скоро мы скрываемся в тумане, идем почти в молоке. Шляев не взял трикони, а в резиновых сапогах на мокрых камнях надо иметь отменную технику.

Валерий — одаренный альпинист и турист, Идет мягко, без устали, ведет нас не быстро, но, чувствуем, без плутаний. Предвершинная стенка действительно сложная, Продвигаемся осторожно. Внизу в страшном провале курится туман. Тропа идет как бы винтообразно. Скалы холодные и мокрые. Неуютно.

О чем думается на вершине? В металлическом пенале находим записку — молодой отец пишет своему сыну: «Когда взойдешь сюда, поймешь, что любил твой отец. Верю, что взойдешь…»

Тоже думаю о сыне. Ему десять лет и он морщится, когда приходится чуть переработать, услужить другому. Пойдет ли он в горы? Если человек ищет истину, горы он не обойдет. Достаточно посмотреть на лицо друга, вместе преодолевавшего лишения похода, чтобы понять: вершина — это честность. Это — правда. Сюда нельзя зайти никак иначе, только через личные усилие и сверхусилие.

Вспоминается судьба лучшего скалолаза страны Михаила Хергиани. По общему признанию мировой горновосходительной элиты, он был в свободном лазании одним из лучших восходителей всех лет. Альпинистский риск, полная самоотдача определили его блистательные успехи. Он был свободен от боязни смерти, переживая ощущения полной раскованности, немыслимой доселе. Он погиб на одном из сложнейших классических маршрутов Ливанос — Габриэль в Италии. Камень перебил страховую веревку…

Что доказал этот человек поразительной смелости? И что вообще доказывает смелость? И Хергиани земляки ставят гранитный бюст как герою… Смелые люди — драгоценное достояние нации.

Моему сыну пока ничего не грозит в этой жизни. Это приятно. Да только что за лето без гроз…

Шапка шевелящегося тумана так и осталась на вершине, а мы, чуя спинами сырое облако, смотрели игру солнца С голубой далью, Горами, лесом. Менялось освещение, плыли высокие облака, и было так много простора…

Приполярный Урал.

Зато тесная тропа, скользкая и сырая, отобрала остаток сил. Перед лагерем еще видение: в низине не тронутое ветром черное гладкое озеро. По нему плывет утенок, растягивая за собой идеальной геометрии треугольник. Сейчас, когда мне надо успокоиться, я включаю в памяти это озеро покоя…

…Разбередила нас Манарага. У костра говорим о жизни. После удачных восхождений хочется что-то изменить в лучшую сторону, исправить ошибки, избежать неправильного. Как хорошо принимается сердцем толстовская проза: «Это чувство как бы раскрыло в душе Нехлюдова поток любви, не находившей прежде исхода, а теперь направлявшейся на всех людей, с которыми он встречался».
Не захлопываю книгу, пока не замирает костер…

Девятое августа — самый сложный день. Вечером мы увидели пик «Уральский следопыт». Но до него — шествие по «верхам». Именно тот усложненный маршрут, который Экспедиция будет рекомендовать. Медленно набираем высоту. Напряжение предельное. Альпинисты идут не восхождение или без рюкзаков, или с не очень тяжелыми. У нас вес — под тридцать.,, А что такое идти по «верхам»? Сбегающие с перевалов речки промыли глубокие проемы. Их не обойти. Спуск — подъем, спуск — подъем. Сколько речек, столько спусков и подъемов. А речек никто не считал,..
Одно утешение, и то оно приходит позже,— это настоящий труд! Спуски по осыпям и плоским плитам совсем не просты и в техническом отношении. Поражает чутье Карелина. Он находит среди каменных глыб, валунов и скальных отвесов незаметные облегчающие тропки. Шесть часов тратим на спуски-подъемы, а затем скатываемся в долину реки Повсян-шор. Тут новые сложности: русло разделено на множество протоков, приходится либо проваливаться в мокрый мох, либо жаться к скалам. Проходим одно озеро, второе. Их четыре. Я уже не чаю увидеть пик. Отстал. Мысль одна: остановиться, сбросить рюкзак. Природа скудеет, все чаще попадается лед, исчезает трава. Мы вступаем в горную пустыню. Озера здесь густо-черные, лед — глубоко-голубой, снег — ослепительный.

верховья ручья Пывсян Шор у подножья пика “Уральский следопыт”

Я жмурюсь от прекрасного этого сочетания и не могу насмотреться на элегантный овал нашей горы, на которую еще никто из туристов не ступал. Что ж, ступим мы. Завтра, это будет завтра!

На седло поднялись без приключений. Шли, правда, не самым сложным путем — обогнули цирк, пересекли снежник, вышли на крутые, но вполне преодолимые скалы. И тут меня словно подмыло. Я пошел вперед один, понимая, что делаю неладное, все дальше отрываясь от остальных. Но чувство, что на вершину первым ступит кто-то другой и она не будет полновесным приобретением журнала, гнало вперед… Кто потом будет разбираться — этично я поступил или нет, убежав от группы, важно будет — сотрудник «Уральского следопыта» первым взошел на безымянную вершину или нет… И снова, в который раз, хлынул дождь.

С трудом поборол соблазн тщеславия, остановился. Кто первый взойдет на вершину — решит руководитель.

Сел на плиту, понимая, что выпускаю из рук альпинистское счастье быть первым; Так мало мест на земле, где это можно совершить!
Улыбающиеся Коля Белобородов и Валера Шляев подняли меня, подтолкнули в спину: «Иди, это твоя вершина».
Дождь и дождь. Негде скрыться на вершине… Написал традиционную записку, упрятал в тур. Будем ждать  ее в редакционный музей. Кто первый снимет?

Туман. Сырость. Траверсировали, начали спуск по восточному склону. От скальной стенки седла — гигантский крутой снежник. Бросили камень. Набирая скорость, шумя, он стремительно пошел вниз. Да, спуск непростой. Первым в снежном вихре умчался Шляев. Он уже внизу, похож на точку. Едза разбираем, что призывно машет руками. Скользим на альпенштоках и мы. И тут на минуту выступает солнце. Оно обливает вершину, снег. Блеск такой, что невозможно смотреть. Солнце — это жизнь! Поздравляют с солнцем почему-то меня, хотя подготовка экспедиции в основном лежала на их плечах. Но, видно, мокрый и уставший, я нуждался в поддержке, которую молча и с благодарностью принял…

Река Повсян-шор берет исток у голубого озера, окруженного замкнутым овалом скал. Выхода из него нет. Карелин с недоумением изучает подходы на перевал. Там, где раньше была доступная осыпь, нависают гладкие плиты. Скалы живут! Это открытие радует больше, чем наше тупиковое положение. Собственно, мы знали про это. Просто надо искать новый путь. И этот путь будет первопрохождением перевала. Кому идти в разведку?
— Пойдешь со мной? — спрашивает Карелин.

Я устал и секунду медлю с ответом. Шляев молниеносно разрешает ситуацию. Знает, что он самый сильный, разведку берет на себя. Снова с тревогой следим, как по скалам уходит разведка на перевал.

Нам, людям, почаще надо смотреть вослед уходящему. Как скоро подключается сердце к ожиданию! Как быстро начинаешь понимать — крепок камень, горячо солнце, живительна водя, но только человек ждет человека!

А разведки нет и нет. Вижу, как напрягается Карелин. В сущности, мы ничего не знаем про сюрпризы этих скал и ледовых лабиринтов. Случись что — рации у нас нет, на расстоянии двухсот километров реальной помощи тоже нет…

Вид на пик Уральский следопыт. Слева перевал №12, справа — №10

По шороху камней отыскиваем Шляева. Он спешит, заметно осунулся. А еще тащит вверх рюкзак. Но проход найден!..

Только горы умеют так щедро платить за любовь к ним. Трудный и опасный подъем вывел нас к восточному цирку. Здесь вершина Граничная, пик Свердлова… Острые их пики сторожат узкую долину с цепью голубых, как опустившихся на дно шароз, озер. Снова скользим по снежнику. Идем, прижимаясь к скалам, мимо голубейших чаш. Кое-где снежники уходят в воду и сияют голубыми же ломтями. За перегибом — первая заброска продуктов. Все находим, тормошим мешки. Сало, компот, тушенка. Чиню обувь — окованные трикони не рассчитаны на полумесячные, тем более месячные нагрузки, и чувствую, что починка теперь будет делом ежедневным…

Палатку поставили у огромного, с кузов самосвала, валуна. Скалы, вода, небо. Пошел снег. Мы приняли его за шутку — август все-таки. А он валил и валил, перечеркивая наши планы траверса еще одной горы — Защиты. Правда, на этом пике побывает наша вспомогательная группа, но продукты, заброшенные на гребень, нам уже не взять. Два дня хмуро пережидаем снег. Конца ему нет. Выйдешь из палатки — туман, белизна. Синичка качается на валуне. Ее-то бог откуда принес? Вспорхнет, улетит, опять одиночество. Уходит настроение, подтачиваются силы. Карелин дает сигнал сбора. У него на этот случай продуман вариант — спускаемся в долину, идем на вторую нашу заброску продуктов— к реке Северная Народа. Все вымокло. Рюкзаки не уминаются. Заснеженные скалы вдвойне опасны. Идем очень осторожно. Вот на поляне россыпь золотая. Горные цветы застал снег. Все ниже тропа. Часа через три ступаем на траву. Не верится, что в мире что-то зеленеет. Двигаемся уже тропой, но по валунам. Как семечки отщелкиваются от триконей пластинки, только что тщательно прибитые к подошвам. Мы переживаем неудачу. Все хмурые. На многие километры каменные надолбы, валуны. Они просто выматывают.

В горах не говорят о горах. Их впитывают. Разговоры и обобщения начинаются внизу, там снова и снова прокручиваются восхождения, берутся карнизы, траверсируются снежники. У Валеры Медведева на счету 50 вершин. «Помню каждую извилинку на каждой» — гордится он. Это понятно: купленное дорогой ценой всегда с тобой. В 1924 году на Приполярный Урал отправилась Североуральская комплексная экспедиция Академии наук СССР и Уралплана. Девять новых вершин получили имена. Небольшой отряд исследователя А. И. Алешкова открыл гору Народную.
Алешков записал:

«Кряж Исследователей Северного Урала XIX века… в нем горы Народная (1870 м), Карпинского (1793 м), Дидковского. С открытием их прекращается восточное первенство Сабли (1680 м)». Одна фраза по поводу крупнейшего открытия!

Тогда же по предложению участника экспедиции Б. И. Городкова часть Урала от пика Колокольни до реки Щугор получило название Приполярного.
Следуя великим образцам, коротко подытожим двухнедельное путешествие по узлу высочайших вершин Урала. Итак: установлены памятные доски на вновь поименованных вершинах имени Масленникова, имени Свердловских туристов, совершено первовосхождение на пик «Уральский следопыт», первопрохождение перевала.

Покорены пики Манарага, Народная, Защита. Две последние вершины взяли в непогоду и снежную вьюгу участники вспомогательной группы.
А вообще за месяц экспедиция пройдет более 400 километров, одолеет перевалы и таежные распадки, осуществит первосплав по горной реке Халмерью, разведает возможность байдарочных волоков через главный водораздел на реку Кожим…

А пока я брел самые длинные в моей жизни восемьсот метров. Именно на таком расстоянии была обещана Карелиным избушка. Переправа отобрала остаток тепла и сил, мы тащились по грязной тропе, ожидая за каждым поворотом кров и пищу.
Дома не было… Не стесняясь, сел ка тропу. Просто нечем идти. И куда? Не все ли равно, где раскинем палатки?
Как тут не подивиться чутью Карелина! Поднял нас, повел. Вдруг — видим дом! Но пустой, с выбитыми окнами. Метров через двести — еще дом, тоже необжитый.

Карелин неумолим: есть и жилой!

Да, судьба дарит нам еще дола, из которого пахнет жилым — остывшей печкой, слежавшимися одеялами…

Я иду за водой со Шляевым, опасливо оглядываясь на пышные кусты, высокую траву, какие-то желтые цветы, Валерий таинственно подступает ко мне и шепчет:
— Помнишь, где утром были?

Я бы да не помнил: серый камень, белый снег, скользкие скалы, напряженный спуск в Долину Смерти, узкое ущелье, в котором под завалами гибли то геологи, то стадо оленей, то туристы-одиночки…

Вот так: от снега до цветов — за один день.

Национальный парк "Югыд Ва"

После ужина рушимся на топчаны и в полудреме . слышим звяканье уздечек, храп лошадей, говор людской.
Мы ушли от людей, пришли к людям…

… Через две недели наш надувной плот утонет а мутной воде Хулги, мы едва успеем выброситься на берег к семье манси; оплывшая желтая шаньга надувника будет походить на спрута, а нас, отпоенных чаем, откормленных рыбой, хозяин посадит на тримаран, сооруженный из лодок, загруженных травой.

Молчаливая его жена обнесет по последней кружке, мы погрузимся на плавучий стог, покрытый брезентом, поплывем к последней нашей пристани Саранпаулю. Так сильно запахнет уральским сеном, и запах этот, живящий душу, будет запахом детства и родины.

А еще я поражусь строчкам суровой нитки, которыми ровно прошит многометровый грубый брезент, причем прошит руками маленькой женщины манси… Какая сила и аккуратность может быть в руках людских!

Земля возвращала к себе, к заботам насущным. Мчались моторки — за рулем парнишка, на носу — верный пес, гудели катера, на берегах кончался северный сенокос. Земля жила и властно стягивала с гор… Да, на земле живешь земным. Но горы не просят — приказывают смотреть острей и чище на привычное…

Откуда я плыл? Куда? И я был теперь уже крепко и сурово пришит каждым шагом к Приполярному Уралу.

…к тем перевалам от базы геологов Хобею до реки Северной Народы, куда нам помог добросить рюкзаки на терпеливых лошадях манси Саша; тревожному дню, когда долго не могли найти оставленные продукты и, оглушенные нелепостью ситуации, вытряхивали из карманов даже хлебную пыль, готовились голодать четыре таежных дня; перевалу Гранитный, с которого мы прощались с невыразимо прекрасной панорамой голубых, синих, золотистых гор, а вечером выщупывали подо мхом прохладные и прозрачные пальцы и друзы горного хрусталя; встрече с четверкой (помню яростно-счастливое лицо Бориса Рязанцева) — встрече, в сущности неожиданной, поразившей тем, что на стокилометровом пространстве нашлась же точка, где мы сошлись, чтобы снова разойтись, распрощаться,

…к тайге, по хлябам которой шли три дня, сидели на мхах, и жутковато было от близко шатающихся медведей, сладко от запашистой и нежной ягоды морошки, трудно от этих бессчетных километров, переправ по болотам; по-хорошему грустно от чаевничанья у молодого золотоискателя, который пел нам песни на слова Бояршиновой; весело, когда нас в каком-то чугунном корыте передернул через болото чудаковатый тракторист, и уже исчерпывающе хорошо от хариусов Аркадия Кузовникова на сплавной базе, где уже покачивались на зеленых волнах два плота…

…к воде, которая несла нас неделю, чистая, как слеза, голубел вкусная, текущая среди камней, песка, цветов, лесов, буйных зарослей и гигантских гарей, и сердце отказывалось верить в то, что ему может быть так долго хорошо, когда глубина реки, высота небесная составляли как бы плоть едину, а гигантские, не виданные никем, ничем никогда не тронутые цветные поляны как бы выстззляли себя напоказ, томясо и млея от бесполезности своей, не выказанной человеку чистоты и силы, которой ждали от человека же, а не того гангренного воспаления русла, поднявшегося уже до заповедных мест от Саранпауля: вода, рыба, водоросли задыхаются в бензиновых разводьях, масляной мути; и в те минуты было стыдно перед Хулгой…

Что касается меня, то на рейде Саранпауля вдруг потянуло, как по Тургеневу, упасть на берег и натянуть на голову капюшон анораки… Но земля была сырая от дождей, да и мы в прекрасном неодиночестве и среди людей…

Югыд Ва
ПриполярныйУрал

И сегодня я полон приполярных видений этого величественного Пояса Мира, ставших уже ведением души, уверенной в бесконечной бескорыстной щедрости к нам природы — не убежит от жаждущего родник, не отогнется от замерзшего сухой сук, не прыгнет из ладони проголодавшегося ягода; того светлого ведения души, когда ясно, что если в беднеющей природе останется единственный цветок, то он приклонится живому, имеющему право на него, ибо, как сказано древними: «Земля не вотще сотворена а, но для вселения…»

…Спасибо, вершина, что, имея право владеть сердцем, лечишь его в минуты трудные.
А светлые — отдаешь Земле, себе самому, вопросу извечному — как поступишь, человек, с последним цветком, потянется ли за ним твоя рука всеприбирающая?

Вернуться в Содержание журнала


Загрузка...
Перейти к верхней панели