Затылок всё ещё ласкало теплом полуденное, хоть и осеннее солнце. Оно легко скользило сквозь редкий лес. Под ним и мысли в голове текли приятные. Как же здорово, что Мирон прикупил в своё время единоличное право на долгую аренду именно этого куска леса. Живёт сейчас лучше всех, как положено, как раньше нормальные люди, не в бетонно-железном городе, а на живой земле. Жалко, что Галочка не дожила до этого, не может порадоваться вместе с мужем лесному счастью. Впрочем, кто знает, как бы сталось, будь ещё жива Галина тогда, когда он выиграл в лотерею свои феерические миллионы. Может и отговорила бы она его фукнуть весь выигрыш на покупку дикого леса? Мирон усмехнулся, вспомнив, как рычала родня и друзья не поняли. Да только старик никого не послушал, его ровно осенило, что именно так надо поступить. Разве было бы лучше – останься он в городе, где людей теперь встретишь реже, чем всех этих проклятых роботов, искинов, иномирцев? Спился бы от жизни этой, от тоски по жене и сделался обузой для единственного сына. Нет уж. Сбежал от людей, от не понятной ему, новой искусственной цивилизации. И не пожалел потом ни разу.

Дома Мирон уже готовился к ужину, когда прозвучал нежданный вызов. Кто это о нём вспомнил? Прямой доступ к себе он оставил только для сына и Паши, столетний друг всё-таки.

– Привет, старик!

– Редискин день, – выдохнул Мирон, удивляясь тому, чему не следовало удивляться.

Паша воспарил перед ним над полом вначале лишь бюстом, но уже через секунду проявился в рост: большой и вальяжный, как медведь, с бурой взлохмаченной шевелюрой на голове вместо нормальных волос. Мирон опять отдал должное прогрессу, новые голограммы стали ещё реалистичнее, приятель будто собственной персоной прибыл. Мирон даже едва не шагнул навстречу, чтобы обнять, вовремя сдержался, хотя знал, что голограмма чем-то там особенным усилена, можно и потрогать, и обнять.

– Вижу, вижу, щи у тебя стынут, – кивнул Паша в сторону хозяйского стола. – Натурально живёшь, завидую. И перехожу сразу к делу. Влип я, Мирон, крепко влип.

Паша что-то там покнопал толстым пальцем в пространстве, что-то невидимое для Мирона, и рядом с гостем возникло довольно импозантное кресло, на которое Пашина голограмма сразу и уселась. Мирон подтянул к себе от стола обычный стул и тоже сел.

– Влетел я, Мирон, давеча в одного небезызвестного всем, но неизвестного тебе олигарха. То бишь, не прямо в него, а в его летающую яхту. Ну… то есть и в него, конечно, поскольку он в ентой самой махине и летел. Яхте егошней, сам понимаешь, хоть бы хрен, а я чуть не убился. Но наши «справедливые» законы… Должен я ему теперь, Мирон, столько, что у меня, даже если и себя с потрохами продам, лишь на болтики для ремонта той яхтищи и хватит. А олигарху, сволочи этой, всё равно, сказал в тюрьму посадит, если не расплачусь.

На последних словах Паша раскраснелся и поник, даже как будто уменьшился в размерах и начал проваливаться в кресле.

– Извини, старик, кроме тебя у меня нет богатеев-друзей на примете. – Паша по-ребячьи шмыгнул носом.

– Но ты знаешь, у меня тех больших денег тоже нет. Я всё отдал за свой лес. А то, что осталось, зарезервировано на его содержание. Но даже если бы захотел, я эти деньги забрать просто так, согласно договору, тоже не могу, – Мирон досадовал и запинался, объясняя, но вдруг осёкся: – Если только… – Мирон внутренне похолодел. – Так ты хочешь…

– Что ты, что ты! – выудил себя из глубин кресла и замахал на него рукой Павел. – Нет, конечно! Ни в коем случае твой драгоценный лес не продавать. Можно… Моя идея тебе не понравится, но она ни разу не про то, чтобы у тебя лес забрать. Мне тут адвокат подсказал, что лес вовсе необязательно продавать. Его можно сдать во вторичную аренду. Вот…

– Что? – опешил Мирон.

– А запросто. Есть такой вариант, когда ты временно разрешаешь заходить и наслаждаться твоим лесом ещё кому-то, но с некоторыми важными ограничениями. Например, вторичный арендатор сможет сколько угодно гулять по твоему лесу, с согласованной по договору привилегией пользоваться его плодами, пострелять дичь, например. Однако территория твоего двора и посещение дома – для него табу. Короче, я такой договор внимательно почитал, там твоё единоличное пространство и денежные права, и на лес, и на дом, железно за тобой закреплены.

Паша умолк.

– Когда надо решить? – спросил Мирон, и собственный голос для него прозвучал глухо, как через стену.

– Уже вчера… – Паша снова потёк в кресло.

– Надо так надо, – Мирон всегда любил решать быстро. – Что нужно делать?

– Можем прямо завтра с утра… – Паша выглядел, как нашкодивший щенок.

Половину следующего дня, до самого обеда, Мирон потратил на изучение нового договора, на обсуждение его с Пашей и с нанятыми тем электронными мозгами, какой-то там распоследней модели виртуального робота-адвоката.

В конце концов он утомился и ближе к полудню все бумаги подписал. Пообедал. Какое-то время, несколько ошалелый, бесцельно прослонялся по тихому дому, а потом запоздало занервничал. «Надо так надо, надо так надо… – убеждал себя. – Ерунда! Ничего особенного не случилось. Ну, разрешил я неким вторичным арендаторам попользоваться моим лесом?.. На два года всего. Потерплю, пусть наслаждаются. Навредить природе они сильно не смогут – лесные законы у нас продуманы. Ну, подстрелят пару белок… Про бобра я отдельной строкой в договоре отметил, чтобы не трогали. Ну, так-то, да, формулировки в современных документах весьма странные попадаются. Ну да ладно. На две головы с Пашей вникали, должно быть всё в порядке. А формулировки… Так мозги, нанятые Пашей, понятно разъяснили. Это просто в угоду новым реалиям. Как-никак, Земля вступила в эру вселенских контактов, с представителями иных миров. Ну, и кое-что, в том числе и законы, привели в соответствие с современностью. И формулировки составляли так, чтобы на любые языки переводились легко».

Мирон мотнул головой, изгоняя дурные мысли. Глянул в окно и удивился, что за ним темно. Как-то слишком быстро наступил вечер, а он сегодня ещё из дому не выходил. Мирон накинул куртку, шагнул за дверь и направился через двор к лесу. Только когда уже подходил к калитке, внезапно снова оживилась связь.

– Папа!

Голограмма сына ещё не вполне проявилась, а тот уже кричал:

– Я вижу, где ты. Стой, где стоишь! Ни в коем случае не выходи со двора! – Олег не обращал внимания на изумление отца, он спешил и порывисто приказывал. – Лучше всего иди в дом. Иди лучше в дом! – И лишь когда Мирон послушно вернулся на крыльцо и потянулся к дверной ручке, Олег перестал орать и начал объяснять более-менее ровным голосом. Но всё равно оставался напряжённым.

– Тебя обманули, папа! Мошенники развели.

– Редискин день!.. Какие мошенники? Как? – Мирон прошёл в середину маленького холла и плюхнулся на диван, голограмма сына проплыла за ним и остановилась в метре.

– Но ведь связывались с тобой? Являлись?

– Стоп, Олежек. По связи что ли? Так, нет. Ко мне не мошенники, ко мне Паша являлся…

– Какой Паша, папа?! Его голограмма? Наивный. Если бы ты не сбежал в свой дикий лес, если бы хоть немного интересовался современной жизнью, то знал бы как легко сегодня можно скопировать любого человека. Да хоть что. До тактильных ощущений, до вкуса и запаха. Ты, дремучий, для мошенников идеальная мишень, они развели тебя на пол-щелчка! Здорово, что ещё худо-бедно работают социальные службы. Хорошо, что мой Ксиныч, то есть личный искин, если ты помнишь, достаточно прокаченный и отслеживает всё важное. Как только ты сделал запросы по деньгам, по бумагам, связанным с арендой леса, – он сработал, и «кому положено» со мной связались, как с ближайшим твоим родственником. Уточнили, в курсе ли я твоих дел и как оцениваю твою дееспособность. Приостановить сделку я не успел, зато Ксиныч сразу нашёл некоторые ходы и выходы. Мы тебя спасём!

– Что случилось-то?! – Начиная понимать суть вопроса, закипел и Мирон. – Деньги мне заплатили, лежат на счету, я их ещё даже Паше не перевёл. Договор вторичной аренды моего леса нормальный, я его внимательно читал…

– В том-то и дело! – Прервал Олег, и голос его был всё ещё слишком взволнованным. – Договор юридически силён и отменить его практически невозможно. Только заключил ты его не с людьми, а с иномирянами.

– И что? А хоть бы и с чертями…

– А ты в нём все пунктики внимательно читал?

– Ну… да… – Мирон замялся. – Самое страшное – могут поохотиться на дичь. Но бобра они не сожрут, я об этом вписал…

– Причём тут твой бобр, папа! Для них дичь – это ты! Как прописано в пояснении к пункту? Цитирую: «…дичью для арендатора считается вся живность, отличающаяся от него по виду». Ты хоть видел этих иномирян когда-нибудь? Уродов этих – эстамов? Так вот! Ты для них совершенно другой вид! По вашему договору ты для них – дичь!

– Ого!

Мирону показалось, что он проваливается в глубины дивана, так же как до него Пашина голограмма в нарисованное кресло. – Что делать, сын?

– Уф… – Олег смахнул со лба несуществующий пот. – Не боись. Мы с Ксинычем тебя спасём. Ты, главное, не высовывайся из дома. Все возможные обращения во всевозможные службы безопасности мы уже отправили. За тем, чтобы твой дом оставался неприкосновенным, следят. И спасательную операцию мы развернули. Счёт идёт уже не на часы, а на минуты. Вот-вот ко мне прибудет команда наёмных телохранителей, не людей, – сын пожал плечами, зная нелюбовь отца к роботам. – Но поверь, надёжных, с хорошо защищённым транспортом, и мы вывезем тебя из леса. Ну да, придётся тебе, пока действует этот договор, два годика пожить у меня и под защитой.

Сын до времени попрощался, переключаясь на «спасательную операцию». А как только его шумная голограмма исчезла, в доме сделалось тревожно и чрезмерно тихо. Мирон встал и подошёл к окну. За стеклом совсем почернело, ни зги не видно, но Мирону показалось, что он уловил, как где-то за невысоким близким забором от его взгляда метнулась прочь большая мутная тень. Он вздрогнул и резким движением опустил оконные жалюзи. На лбу выступил пот. Старик быстро зашагал по комнатам, закрывая все окна и изо всех сил изгоняя плохие мысли. Хорошо, что долго нервничать не пришлось. Примерно через час он, в окружении железных телохранителей, благополучно покинул свой лес.

Глубокой ночью они сидели на кухне в изрядно урбанизированной сыновьей квартире. Пили чай. Олег терпеливо объяснял:

– … иномиряне прибывают к нам уже второй год, вроде как безвредные, вроде как прижились, польза там всякая от них, технологичная… Но в народе поговаривают, что захватнические планы у них всё равно есть. Власти уверяют, что это не так, что всяческими договорённостями люди защищены. Но… мы с Ксинычем подозреваем, что похозяйничать на нашей земле они точно не против. Легально скупать не могут, а вот обманом… вот через таких простофилей, как ты… И уже всплывают загадочные случаи об исчезновении некоторых мелких собственников. Может эстамы таким вот тихим сапом, через вторичную аренду, и начинают настоящую экспансию? Информация не проверенная, но нам с тобой лучше подстраховаться.

Мирон тем временем разглядывал этих самых эстамов. Всю стену напротив стола на кухне занимал огромный, беспрерывно транслирующий информацию экран. Олегов Ксиныч по команде хозяина отключил звук, но транслятор продолжал показывать. Изображение на нём было поделено на количество заданных фрагментов. В первом левом – цех по сборке промышленных роботов, в котором работал Олег. В правом – в ночи какого-то незнакомого города мерцал тёмными окнами небольшой коттедж, в нём ночевали уехавшие отдыхать на море жена и сын Олега. Поверх изображения светилась красноречивая надпись: «У нас всё хорошо. Спим.» А в центре, в отличном разрешении беззвучно плыла информационная лента из терминала прибытия на Землю эстамов. На экранах ниже подавалась ещё куча разной информации, но Мирон остановился на иномирянах. Монстры действительно выглядели жутковато. Тонкие и высокие, каждый на голову выше среднего землянина, при трёх ногах, с тремя же подобиями рук, с крупной рожей хищнически звериной. Такой, пожалуй, и человека сожрать может.

Мирона передёрнуло. А ещё он понял, что сын замолчал и внимательно смотрит, будто ждёт ответа на что-то сказанное. А Мирон-то, оказывается, и прослушал его последние слова.

– Пожалуй, так всё-таки лучше, – осторожно заявил он.

– Как? – Олег изобразил непонимание.

– Вот так, – Мирон неуверенно обвёл взглядом кухню. – Как есть, по-современному, как у тебя. Зато не по связи, а с тобой живым, настоящим.

Он не лукавил. Он даже протянул и положил ладонь на локоть сына, чтобы убедиться в присутствии человеческого тепла.

«– Лучше! – подумал про себя. – Мой Олежек».

– Ладно, – Олег щедро зевнул. – Устали оба. Давай укладываться спать.

– Давай.

Мирон поднялся и пошёл занимать отведённое ему место для сна. От ощущения близости сына ему сделалось легко и приятно. Он с наслаждением лёг в кровать, сбрасывая усталость суетного дня. Старик не мог увидеть на кухонном экране не предназначенную для него картинку, где за тёмными окнами в коттедже далёкого приморского городка спали трое: молодая женщина, её сын и настоящий Олег.

Вернуться в Содержание журнала

В заповеднике я наконец-то попал в мир дикой природы, в мир писателя Оливера Кервуда. После чтения его книжек, описывающих мир Северной Канады, я всегда задавался вопросом: «Где всё это биоразнообразие? Мы его уничтожили?» Если коротко, то да. Люди тотально изменили среду существования тысяч видов, лишив их дома и возможности жить, некоторых уничтожили в результате нерегулируемого промысла.

Биологи подсчитали, что за последние полтысячелетия из-за деятельности человека (вырубка лесов, урбанизация, сельское хозяйство) исчезло 902 вида (включая амфибий, птиц, млекопитающих). Самые тяжёлые потери понесли птицы, за ними следуют млекопитающие, амфибии и рептилии. Сейчас позвоночные вымирают в 35 раз быстрее, чем в последний миллион лет. Это необходимое вступление, прежде чем говорить о заповедниках. Заповедники были задуманы людьми, но не для людей. Благодаря ограничению доступа там сохраняют среду обитания растений и диких животных.

Самый длинный маршрут по учёту звериных следов в заповеднике «Денежкин Камень» рассчитан на пять дней. Он охватывает полукольцом центральную часть заповедника, задействуя все природные зоны. В каждой свой набор животных, и, кроме как зимой, их никак не отследить. Замершие цепочки следов зримо дают понять, кто где живёт и что же такое заповедный режим. Если зверя не беспокоить, он держится привычных мест, и его обитание на конкретном участке маршрута легко предугадывать. Что и делала Анна Евгеньевна Квашнина, директор заповедника, в паре с которой я прошёл маршрут волонтёром. «Сейчас пойдут зайцы!» – говорила она.  И зайцы шли. «Сейчас лосиные места». На те, пожалуйста! Следом отпечатки росомахи с большими когтями. Вот куницы, белки, горностаи и далее по списку. Однажды по лосиным следам мы прочитали, что звери удрали с тропы прямо перед нами, заслышав лыжи.

Кабана предсказать сложнее, но его след ни с чем не спутать, вереница животных оставляет глубокую траншею в снегу. В прошлом году было слишком много снега, и кабан не зашёл в заповедник. В эту зиму снегу выпало умеренно, уродилась кедровая шишка – явился кабан. Вообще кедрачи притягивают животных и птиц, если не отбирать у них орехи.

В марте 2024 года полтора дня фактически выпали из учёта из-за сильного снегопада. Звери в такую погоду отсиживаются. А люди не могут пересидеть на месте по методике учёта. Вперёд идут затирщики. Они перечёркивают следы зверей на тропе, а задача второй пары оценить накопление следов за  двое суток. Такова процедура учёта, который ведётся в заповеднике с 1993 года. Первой паре выпадает самая тяжёлая работа – тропить лыжню на охотничьих лыжах.

Дневные переходы устроены так, чтобы не занимать более пяти-шести часов светового времени. С этим учётом построены небольшие избы-приюты. Передвижения на лыжах с рюкзаком в 10–15 кг по тайге требует специфического навыка. Занятия беговыми лыжами к этому не подготовят. Местность гористая, много препятствий, нет надёжных точек опоры, и палки могут валиться в снег до земли, какие кольца ни нацепи. Дойти до избы надо до того момента, как включится «автопилот» и станет не до следов.

Зима 2025 года выдалась тёплой, и в воздухе витали признаки ранней весны. Погода солнечная, безветренная и какой-то поразительно мягкая по ощущениям, звери суетились по своим делам, оставляя много следов. Их оказалось много – заметно больше, чем в Вишерском заповеднике, который я трижды пересёк на лыжах. На западном склоне выпадает больше снега и жизнь там замирает. Многие звери осенью переваливают Урал, где снега всегда меньше. В частности лось – главный промысловый зверь северной тайги. Он держится долин рек, где тоньше снежный покров и больше корма. «Денежкин Камень» – подлинное лосиное царство.

При всём этом за пять дней учёта я не увидел ни одного зверька вживую! «Это нормально – заметила Анна Евгеньевна – это не зоопарк и не нацпарк, где зверей прикармливают, и они тянутся к людям». Зверь в норме избегает человека. «Ты получаешь ложное впечатление о животном, когда видишь его из окна туристического автобуса! Мне не нравится нынешняя доступность фотографирования животных. У них есть своя жизнь. И надо объяснять про их жизнь».

Даже крохотная сезонная тропка задаёт маршрутизацию зверям, особенно хищникам. Глубокие лосиные борозды по учётной тропе прямо это доказывали. Легко понять, как укатанные дороги и тропы способны исказить естественные маршруты животных. Поэтому учёт проводят только на лыжах, доезжая до границы заповедника на снегоходе. Проложенный снегоходный путик сразу используют хищники, если судить по следам. Волк, редкий гость в заповеднике, но сразу навещает его, когда появляется возможность.

Удивила численностью куница. Пушной зверёк, известный в прошлом как мягкая рухлядь, – единица налогообложения аборигенов Севера и Сибири. В погоне за мехами русские освоили гигантское северное пространство от Печоры до Камчатки. На Северном Урале одновременно водятся куница и соболь. Они дают общее потомство, и по следам их никак не отличить. Поэтому доподлинно неизвестно, кто наследил под Еловским увалом: куница или гибрид кидус.

Благодаря учёту я понял, как выглядела тайга до вторжения европейского человека, сколь продуктивен нетронутый промыслом лес! Обрели реальные очертания баснословные цифры ясачного сбора пушнины в первое столетие освоения Сибири. Интенсивный промысел за Уралом продолжался почти 400 лет и сильно подорвал популяции пушных зверей. Вплоть до полного истребления соболей в Западной Сибири.

При таком количестве зверей охота необременительна. Охотник прекрасно осведомлён, где какой зверь обитает. Вогулы могли обходиться без пороха, одними ловушками: давилками, самострелами, петлями. Денежкин – вогульская фамилия, по которой русские прозвали гору. По-мансийски гора зовется иначе: Осься-Тагт-Талях-Ялпын-Нёр-Ойка. Или просто Ялпын-Нёр, что означает священная. Запретный статус не распространялся на окрестности. Пара семей легко бы прокормилась на той территории, что мы обошли за пять дней, без всякого ущерба биоразнообразию.

Чуть севернее Денежкиного Камня по Лозьве перед Первой Мировой войной планировали организовать соболиный заповедник, но не успели. «Денежкин Камень» организовали в 1946 году, однако уже в 1961 году его упразднили, реорганизовав в госпромхоз. Тридцать лет на территории охотились, собирали ягоды, лекарственное сырье, били шишку, рубили лес. Лес расчертили на учётные кварталы. Следы таксационных работ видны повсюду и сегодня. Первые два дня учётный маршрут следует по древней Широкой грани. С этими местами я заочно познакомился по очерку Владимира Соловьёва «Охота пуще неволи». Он ставил там капканы на куницу и добывал лосей. Заповедник восстановили в 1991 году, но охотников ещё долго выпроваживали с территории. Это отдельная и весьма болезненная история.

Заповедник закрыт для всех форм хозяйственного использования, в том числе для туризма. Иллюзия, что туризм – лёгкая форма воздействия. Следы всесоюзного турмаршрута через Денежкин Камень видны даже спустя тридцать лет. Учитывая дорожную доступность территории, здесь бы по-прежнему роились толпы туристов. Но нагрузка бы кратно увеличилась из-за автотуризма, который не знает физических и моральных преград, превращая в грязь всё, чего коснутся колёса.

Полагаю, у меня не возникло бы ощущения наполненного жизнью леса, будь Денежкин Камень нацпарком или заказником, то есть территорией с менее строгим режимом охраны. Такого ощущения нет на Кваркуше и под Конжаковским Камнем, где дороги, охотники и туристы выдавили всю крупную фауну на периферию. Только заповедник сохраняет природу нетронутой, выступая эталоном ландшафта и биоразнообразия. Туризм надо регулировать, иначе он превращается в мощный фактор стресса для всего живого.

Доступная форма знакомства с заповедной территорией – волонтерство. Выполнение посильной работы по учёту зверей, заготовке дров, предупреждению пожаров. Пешком. Заповедник также выступает научным стационаром для исследований природы, его регулярно посещают биологи, в том числе юные натуралисты, для которых там организуют школы.

Вернуться в Содержание журнала

Описание и фиксация

На нескольких реках Среднего Урала (Тагил, Реж, Нейва, Исеть, Ирбит) находятся писаницы. Такие изображения являются предметом творчества человека, жившего в эпоху мезолита и «бронзы», то есть несколько тысячелетий тому назад.

Описание первой, найденной на Урале писаницы – Ирбитской скалы – было составлено подъячим Верхотурской приказной избы Яковом Лосевым в 1499 году. Его зарисовка изображений на Ирбитском Писаном Камне в 1705 году была воспроизведена во втором издании труда голландца Н. Витсена «Северная и Восточная Тартария».

В 1705 году тобольский историк и картограф Семён Ремезов выполнил копии изображений на Ирбитском Писаном Камне и поместил их в своём атласе «Служебная Чертёжная Книга». Подобные писаницы имеются и на реке Нейве. История их открытия изложена в книге В.Н. Широкова, С.Е. Чаиркина, Ю.П. Чемякина «Уральские писаницы. Река Нейва». Нижеприведённая информация о нейвинских писаницах представлена по данным этой книги.

Впервые о нейвинских писаницах в 1910 году упоминает И.Я. Кривощёков в своём «Словаре Верхотурского уезда Пермской губернии». В 1938 году П.И. Фролов, рабочий Зыряновского посёлка, открыл рисунки на писанице Двуглазого Камня. Эти рисунки были частично зарисованы сотрудниками местного Алапаевского музея. В 1939 году Д.Н. Эдинг скопировал их на целлофан. В 1958 году рисунки воспроизвёл В.Н. Чернецов. А наиболее полно изображения Двуглазого Камня были зафиксированы В.Н. Широковым, который в 90-е годы ХХ века произвёл съёмку на цветную фотоплёнку.

Интерпретация комплексного изображения

На реке Нейве имеются шесть писаниц. Из них наибольшее количество знаков (37) находится на писанице Двуглазого Камня, который расположен на правом берегу реки Нейвы в четырёх километрах от посёлка Зыряновского. Камень Двуглазый имеет копнообразную форму высотой пятнадцать метров. Он отстоит от воды на двенадцать метров и обращён на юг. В левой части Камня имеется грот размерами два на полтора метра. Исследователи выделяют на писанице три группы изображений.

Среди них наибольший интерес представляет средняя группа, в которой находится комплекс, состоящий из нескольких фигур, в целом имеющих вертикальную структуру. В верхней её части расположена сдвоенная дуга, на концах которой имеются небольшие линейные отростки. Ниже располагается подпрямоугольная фигура с несохранившейся левой частью, от которой также отходит несколько различных линий. Внутри фигуры находятся пятна. Ещё ниже расположен сдвоенный зигзаг с пятью коленами, в углах которого имеются линейные отростки.

В.Н. Чернецов следующим образом интерпретировал рассматриваемое комплексное изображение. За основу он принял подпрямоугольную фигуру, считая её изображением «оленя или косули». Двойные зигзаги он считал символами загородок. А дугообразную фигуру, расположенную над животным, трактовал как возможное изображение сторожевого лука. В целом, он представлял этот комплекс как в загородку вписанное изображение животного, отображавшее привлечение животного в ловушку.

В.Н. Широков с коллегами интерпретировали зигзаги в качестве водной стихии, символизирующей реку, отождествляемую с Млечным Путём на небосводе.

В моём распоряжении находятся шесть рисунков (фотографий) изображений этого комплекса на Двуглазом Камне. На наиболее раннем рисунке Литуева, в средней части, изображена фигура, которую трудно отождествить с образом какого-либо животного. На всех других рисунках эта средняя фигура именуется копытным животным.

Большинство исследователей считают, что писаницы представляют собою святилища. При этом писаницы рассматриваются в тесной связи с «религиозно-мифологическим трактованием», с опорой на обряд и культ.

Древняя схема

Я же высказал альтернативную гипотезу, отражающую потребности древних уральцев, реализирущиеся в виде информативных знаков, передающих знания и рекомендации о путях передвижения через перевальные участки для перехода из одной крупной реки в другую – соседнюю.

В обобщённом виде, по моему мнению, писаницы были рукотворными указателями путей при перемещении древнего уральца по обширному уральскому региону. С точки зрения такой гипотезы изображение вертикально расположенного комплекса на писанице Двуглазого Камня можно рассматривать как древнюю схему (карту) верховьев реки Нейвы, выраженную в знаках, отражающих знания о конкретной местности района.

Для обоснования этой гипотезы сопоставим современную обобщённую генерализованную схему верховьев реки Нейвы с вертикальным комплексом изображений на писанице Двуглазый Камень

Можно полагать, что древний уралец ещё не имел представлений о масштабе и азимуте. Для него опорными были некоторые характерные участки реки. Среди них, видимо, наиболее простыми для восприятия и обозначения были резкие и значительные изменения направления русла реки или «петли», в двух частях которых направления течений реки были близки к прямопротивоположным.

Древний уралец, скорее всего, отображал такие места реки на писаницах в виде одинарных или двойных зигзагов, по своей структурной логике отражающих именно разнонаправленное течение реки. Поэтому на схеме , опирающейся на современную географическую карту, прежде всего, отметим значительные и резкие изгибы реки. На рисунках 2 и 3 проставим номера точек в соответствующих местах. Точки 1 соответствуют месту нейвинских писаниц, расположенных компактно. Точка 2 располагается на значительной излучине, на которой отсутствуют притоки реки Нейвы в соответствии с рисунком писаницы. Точка 3 приходится на устье реки Большая Ленёвка. Точка 4 накладывается на большую излучину, в районе которой расположены устья рек Берёзовки и Сусанки (старинное название – Шайтанка). Точка 5 располагается в устье р. Ямбарки. Точка 6 соответствует крутой излучине, в районе которой расположено устье реки Шайтанки, идентифицированной с рекой, показанной в точке 6 на рисунке писаницы. Точка 7 находится в устье речки Шуралки, в верховьях которой расположена точка 12, соответствующая развилкам в верховьях этой речки. В районе точек 7 и 8 река Нейва протекает по заболоченной местности, обозначенной точками, нанесёнными в подпрямоугольном контуре на рисунке писаницы.

Практически все исследователи принимают этот контур за фигуру копытного животного. Я же полагаю, что он условно ограничивает район болот. «Брюхо» животного, о котором пишут некоторые авторы, скорее всего, соответствует знаку Шайтанского озера, которое через протоку и реку Шайтанку в этом месте соединяется с рекой Нейвой. Прямолинейный участок реки Нейвы между точками 8 и 9 соответствует линии, соединяющей прямоугольный контур с дугообразной двойной линией на рисунке писаницы. Точка 9 находится в устье реки, вытекающей из озера Чигирского (именно так оно обозначено на современной топографической карте). Одна ветвь дугообразной двойной линии на рисунке писаницы соответствует долине озера Чигирского (между точками 9 и 11), а другая её часть – истоковым верховьям реки Нейвы (между точками 9 и 11).

Таким образом, сравнение вертикального комплекса изображений на писанице Двуглазый Камень на реке Нейве с современной географической схемой реки Нейвы на участке от писаницы Двуглазого Камня до верховьев реки Нейвы показало, что рисунок писаницы с большой долей соответствия может быть назван древней схемой (картой) верховьев реки Нейвы. Взаимоотношение отдельных реперных участков нанесено на писанице достаточно точно, за исключением участка между точками 6 и 7, на котором реально имеются два прямолинейных колена под прямым углом друг к другу. Это свидетельствует о том, что древний уралец ещё не имел полноценных знаний и умений по определению направлений относительно стран света.

Вышеизложенное позволяет сделать вывод о том, что человек бронзового века обладал развитым мышлением и создал систему знаков для передачи информации о характеристиках речных долин в виде своеобразной «карты». При этом значительные, чётко фиксируемые на местности петли, изгибы реки обозначались на писанице в виде зигзагов, а заболоченная местность изображалась в виде массива точек (пятен).

Вернуться в Содержание журнала

«Импульс‑9» принёс тишину. Десять лет его несуществующая нога кричала, будто зажатая в ржавом капкане. Теперь там воцарился покой – точность, которая вела Алексея на пьедестал, но с каждой победой оставляла внутри глухую пустоту. Медали висели на шее холодными и чужими.

В манеже технограда «Горизонт» воздух отдавал озоном и перегретым пластиком. Рядом разминался Дмитрий Волков, человек, чьё тело помнило бег ещё до того, как мир научился его «исправлять». Его протез был груб и механичен, без нейросетей. Волков хранил свою неполноту как знак достоинства.

– Готов к забегу, «аватар»? – бросил он не глядя. – Или программа всё ещё грузит тебе характер?

Алексей промолчал. Он не любил это слово и ещё меньше желал думать о себе как о «пилоте» самообучающейся машины.

Выстрел. Тело и механизм сработали в унисон. Нейросеть и мышцы двигались как единый отточенный аппарат. На последнем вираже он попытался войти по своей, более рискованной траектории. Протез мягко и настойчиво скорректировал движение, выбрав математически выверенный путь. Он выиграл и почувствовал себя… мошенником.

После забега Алексей ушёл в полуподвальную мастерскую. Там пахло резиной, сваркой и молотым кофе. За рабочим столом сидела Марина Сергеевна, бывший ведущий биомеханик корпорации‑разработчика «Импульса». Она смотрела на проекции забегов так, точно в каждой линии читала судьбу.

– Твоя синхронизация стала почти абсолютной, – сказала она. – Нейросеть уже не просто считала команды. Она учится предугадывать их. Любой риск для неё был шумом, который нужно было сгладить. Она не помогает. Она заменяет тебя.

Алексей вспомнил художника, о котором Марина рассказывала. Талантливый в мазке, он потом превратился в автора идеальных чертежей, где не узнавал себя. «Импульс» не просто повышал результат. Он отнимал право на ошибку.

– Надень интерфейс, – попросила Марина.

В виртуальном манеже Алексей набрал скорость и сделал то, чего никогда раньше не допускал. Он послал системе нелогичный приказ – резко остановиться и подпрыгнуть. На экране линия нейроимпульса взметнулась. Линия протеза на миг просела до нуля. Это был микросбой, но заметный.

– Вот! Видишь? – указала Марина. – Машину можно обмануть не силой, а непредсказуемостью. Жизнью.

План в его голове родился тихо и почти безумно: не ломать механизм силой, а вернуть ему право на ошибку. На следующий день их вызвал куратор из Министерства спорта. Он был человеком с безупречной причёской и взглядом, откалиброванным на KPI.

– Алексей, комитет по этике считает вашу биомеханику математически идеальной, – сказал он. – Ваша задача – выиграть финал Всероссийских игр и доказать, что наши технологии лучшие. Финансирование программы обеспечивает работу трёх реабилитационных центров, где дети ждут протезов. Подумайте об этом.

Слова звучали весомо. Но в них Алексей слышал и другой тон – политическую выгоду и репутацию. Он поехал в старый реабилитационный зал, потому что в нём находил нечто важнее победы.

В пыльном зале тринадцатилетний мальчишка неуклюже пытался забросить тяжёлый мяч в корзину. Подросток падал и вставал снова. Лицо его было в царапинах, но взгляд – упорный. Это упорство напомнило Алексею себя до «Импульса»: ошибки, грязные колени и ощущение жизни, когда учился вновь вставать.

Финал. Рёв трибун рвал пространство. Перед стартом Марина прошептала: «Сломай его логику. Будь непредсказуем». Это была не тактика, а просьба: вернуть спорту человека.

Выстрел. Они бежали почти вровень. Волков – как зверь, с рваным ритмом и животной энергией. Алексей бежал ровно, будто по рельсам, с тихим, почти незаметным направлением системы. На последних сотнях метров «Протокол „Победа“» начал действовать на опережение. Протез предлагал идеальную траекторию, сглаживал риск и доводил ритм до расчётного эталона. Мышцы и алгоритм спорили внутри него.

Внутри вспыхнуло простое, животное сопротивление. Он послал телу нелогичный приказ – слегка сбил ритм, сделал шаг иначе. Это был бунт живой плоти против математической красоты. Протез «запнулся»: микрозадержка составила две сотых секунды. Этого оказалось достаточно.

Алексей пересёк финиш вторым. На стадионе повисла удивлённая тишина. Люди ждали рекорда, а получили человека. Волков подошёл, тяжело дыша, и посмотрел ему в глаза.

– В последний момент твой ритм сбился, – сказал он медленно. – Это было похоже на ошибку.

– Это был я, – выдохнул Алексей.

Волков долго смотрел, затем протянул руку.

– Тогда это была честная гонка, – признал он. – Поздравляю.

Скандал разгорелся быстро. Корпорация списала всё на редкий глюк. Техноблогеры требовали сенсаций. Общественность спорила о границах технологий. В ответ Марина опубликовала логи. Они показали не просто поломку, а следы сопротивления – фрагменты непредсказуемости. Министерство инициировало аудит. Активисты подняли вопрос: имел ли спорт право встраивать в человека алгоритм, лишавший его возможности ошибаться?

Через месяц правила изменили. «Протокол „Победа“» запретили. Из кодовой базы «Импульса» удалили автоподстраивающие алгоритмы, перехватывавшие инициативу атлета. В новый независимый комитет по этике пригласили Марину Сергеевну и предоставили ей доступ к системам для контроля. Программу не закрыли, но её переписали – теперь она оставляла пространство для несовершенства, для живого выбора, для человека.

Вечером после слушаний Алексей сидел в своей комнате. Он снял протез. На коже культи багровела свежая ссадина – след краткого противостояния, шрам, напоминавший о границе между человеком и механизмом. Он провёл по ней пальцем. Острая, реальная боль, не фантом, подтвердила: он существовал.

Его поступок не сделал его героем для всех. Кто‑то кричал о предательстве, кто‑то называл сумасшедшим. Но для мальчика в старом центре и для тех, кто верил, что техника должна служить человеку, а не заменять его, это был сигнал. В спорте важнее было не абсолютная победа, а человеческая правда. В этом и была настоящая победа.

Вернуться в Содержание журнала

Волховский озабочено скосил глаза вправо, на «МЫ» Замятина, уютно устроившуюся на краю стола в ложе из препринтов коллег по кафедре, и сразу же понял, что агент особой службы весьма профессионально проследил за его взглядом. Вот ведь морда, озлился Григорий Ильич, приметил небось крамолу, и сразу спохватился, припоминая, что сейчас дают за хранение литературы, написанной врагами народа, ничего, или уже что-то? Было вдвойне обидно из-за того, что книга ему даже не понравилась, Волховский не любил детективов и взял «Колесницу» у одного из коллег исключительно из чувства противоречия системе. Агенты японской разведки, интриги, несусветная болтовня героев, дикая чепуха. На худом лице физика отразилась досада, чуть глубже обозначив горизонтальные складки на высоком лбу и нервно одернув рукав свободного тёмно-синего блейзера, профессор понял, что неожиданный гость уже некоторое время о чём-то ему рассказывает.

–… и наше управление решило обратиться к вам за консультацией научного характера.

– Хорошо. Допустим. Я правда с трудом могу представить, как я могу помочь с государственной безопасностью.

– Можете, – полковник уверенно кивнул, – как я и сказал, консультацией научного характера.

– Вы в курсе, чем я занимаюсь?

– Конечно! Вы Григорий Ильич Волховский, доктор физико-математических наук, заведующий кафедрой космологии.

– И вам нужна именно моя помощь? Может быть, в Москве есть какой-нибудь другой Волховский, криминалист, например, или политолог, или не знаю, кого вообще интересуют дела мировой важности. Генерал в отставке, хранящий советские секреты в сейфе, – Григорий Ильич осёкся, – я, это для примера, сам таких не знаю, естественно.

– Нет, нет, мы в подобных вопросах не можем ошибаться.

– Вот оно как. И для чего же я вам потребовался?

– Наша служба столкнулась с одним крайне важным… – полковник замялся на пару секунд, – не то, чтобы делом, скорее случаем. Или событием. Если вкратце, то в декабре прошлого года один человек вступил в контакт с инопланетной расой, во время, кхм, пролёта около Земли объекта известного как 3I/Atlas…

Волховский не выдержал и расхохотался. Громко, искренне, с облегчением.

– Всё понятно товарищ агент. Нет, идея розыгрыша хороша, но неужели вы верите, что я куплюсь? А вы, вероятно, актёр? А камера у вас где? В галстуке? Кто вас нанял? На кафедре? Студенты? Какая будет чудесная шутка – профессор Волховский обсуждает со спецслужбами инопланетный контакт! Только вот историю то надо было продумать покачественнее. Друг мой, какой черт возьми Атлас? Убедительность нужна! Хорошая основа, чтобы человек поверил в неё. А у вас провал с убедительностью. Дайте-ка ещё раз ваше удостоверение, сейчас мы сделаем один звоночек и всё закончится. Вы же знаете, что выдавать себя за сотрудника госслужб уголовное преступление, даже если это невинный розыгрыш?

– Знаю, поэтому вам действительно лучше позвонить.

Григорий Ильич несколько мгновений держал телефон в руке на отлёте, словно взвешивая последствия, ожидающие актёра, ввязавшегося в сомнительный маскарад, если он обратится в компетентные органы. Смотри актёр, я твою судьбу держу в руке, признайся, что я тебя раскусил и уходи с миром. Однако человек, назвавшийся полковником Алексеевым, продолжал сидеть, как будто в полном спокойствии, почти безучастно глядя в окно позади профессора на снегопад. Промедлив ещё пару секунд, Волховский нашёл в интернете нужный номер. Когда его наконец-то соединили с достаточно уполномоченным сотрудником, Волховский продиктовал номер удостоверения.

– Да, переключайте, подожду… Добрый день… Генерал? Э-э-э… Верно, профессор Волховский… Нет, нет, очень вежливый молодой человек… Это же нонсенс! Очевидным образом я предположил, что розыгрыш… Конечно помогу, но я искренне не понимаю в чем… Хорошо… Хорошо… Спасибо, что устранили, так сказать, сомнения, да… Да… И вам хорошего дня.

Несколько смущённый, Волховский сбросил звонок. Генерал был бодрый, энергичный, очень вежливый, но совершенно не склонный шутить. Они там вообще, наверное, никогда не шутят, подумал физик, думают об этой, черт её дери, государственной безопасности.

– Можно продолжать?

Волховский сделал неопределенный жест рукой, обозначавший не столько согласие, сколько обречённость.

– Во время пролёта около Земли объекта известного как 3I/Atlas случился контакт инопланетной цивилизации и гражданина России Тимофея Локина, 1993 года рождения, проживающего в Москве, по адресу улица Шухова дом 13, корпус 1…

– Позвольте, получается этот ваш контактер живет практически под башней Шухова? С её помощью принимал сигнал от инопланетян?

– Нет. По отверждению Локина, он принимал так называемые телепатограммы – 17-го, 18-го и 19-го декабря. И посылал телепатограммы инопланетянам в ответ.

– Что вы говорите! Телепатограммы! Хорошо, допустим генерал убедил меня в том, что вы настоящий агент! Но каким образом эти телепатограммы касаются того, чем занимаюсь я!?

– Но вы же занимаетесь космологией.

– Ах, вот оно что. Вот в чем вся штука. А как вы полагаете, что же изучает космология?

– Очевидно, кхм… – полковник уже и сам понял проблему, но всё же полувопросительно не то сказал, не то спросил, – космосом?

– И если инопланетяне летят на комете в космосе, то мы на кафедре именно ими и их телпатограммами ежедневно озабочены?

– В любом случае…

– Сергей Сергеевич, а почему вы вообще решили, что человек, при помощи Шуховской башни принимающий телепатограммы, вполне адекватен?

– Вот! – радостно воскликнул полковник, – вот поэтому мы к вам и обратились! Кроме того, что Локин рассказал про контакт на уфологическом канале…

– Я не могу, – Григорий Ильич закрыл лицо руками, – полковник я не могу. Вы просто расстреляйте меня за госизмену, только не заставляйте слушать дальше. Уфологический канал! Вы вообще понимаете, что вы несёте!? За что мне это?!

– Профессор, он хоть и пошел на уфологический канал, а мы ведь понимаем, насколько это сомнительно, Локин имел доказательство контакта.

– Доказательство?

– В том и дело, что доказательство есть, но оно такое, что разобраться мы в нём не в состоянии. Его передали в технический отдел, пропустили через нейросеть, однако так толком не разобрались, – полковник вынул из чёрной папки тонкую пачку бумаги и протянул её физику, – собственно само доказательство. Локин утверждает, что записал всё это под диктовку инопланетян и эти записи должны безусловно доказать подлинность встречи человека и инопланетного разума.

Волховский взял доказательство. Им оказалась стопки листов А4, исписанных от руки, а затем очевидно отсканированных и распечатанных. Математическое доказательство чего-то. С жирным кроваво-красным штампом, возвещавшим о сугубой секретности.

– Совершенно секретно?

– Не особенно, если честно, всё ведь в интернет выложено. Просто на всякий случай поставили штемпель. По привычке. Да и в целом секрет скорее в том, что мы интересуемся этим случаем.

Григорий Ильич вновь тяжело вздохнул и погрузился в чтение записей. Аккуратные стручки математических формул, небольшие комментарии, написанные мелким, почти без наклона почерком – доказательство Локина складывалось во вполне узнаваемую задачу. Возховский положил распечатку на стол, и внимательно, заинтересованно и совершенно без раздражения взглянул на Сергея Сергеевича.

– А кто он такой?

– Локин?

– Да, контактер. Вы ведь наверняка проверили его, составили… Как это вы называете? Портрет?

– Профиль. Да, конечно. Тимофей Локин, из Новосибирска, хорошая семья, состоятельная, занимаются стройматериалами, всё достаточно легально, насколько это может быть в строительной сфере, ничего сомнительного. Отец, мать, старший брат, младшая сестра – все в семейном бизнесе. А вот Локин поступил в новосибирский физтех, но не доучился, ушёл с четвёртого курса. Переехал в Москву, где родители купили ему квартиру, получает солидное ежемесячное содержание. Мог бы жить на широкую ногу, однако работает в библиотеке и занимается популяризацией науки, лекции читает, участвует в конференциях, ведёт блог, где пишет про современные технологии, а также канал, куда выкладывает соответствующие видео. Аудитория небольшая, но в своей сфере некоторой известностью пользуется. Всё очень прилично, никаких скандалов, порочных связей, вообще ничего особенного. Сожительствует… Алёна Спицина, банковский клерк, ВТБ, здесь вообще ничего примечательного.

– Если подумать, то выбор в достаточной степени разумный. Вполне.

– Разумный?

– Да, разумный, логичный! Ваш Тимофей со всех сторон идеальная фигура для первого контакта. Достаточно образованный, незаконченное высшее такого уровня это уже немало, широкий кругозор, открытость всему новому, и при этом он не связан ни с одной структурой, свободный и независимый. Сергей Сергеевич, вы вот много знаете людей, чтобы могли заниматься чем хотят в своё удовольствие и выбрали бы себе, так сказать стезю проповедника науки. Мне кажется это очень, очень редкий случай.

– То есть вы уже иначе относитесь к тому, что контакт с инопланетянами мог иметь место?

– Безусловно иначе, – и учёный вновь умолк, изучая распечатку.

Полковник молча ждал, но вскоре не вытерпел.

– Что-то поняли?

– Нет, почти ничего. Но задачу узнал, верно. Это гипотеза Ходжа, одна из задач тысячелетия. И судя по распечатке, можно предположить, что это якобы её доказательство. Да, это действительно умно, если контакт был не физическим, то лучшим доказательством будет предоставление какой-то сложной и нерешенной математической задачи. Доказательство на самом универсальное, и у нас, и у них, математика должна быть одна, единый язык вселенной, точка соприкосновения для всех цивилизаций.

– Якобы доказательство?

– Да, якобы. Выглядит убедительно, математический синтаксис соблюден, писал человек знакомый с точными науками, знаете, любители иногда пытаются что-то слепить эдакое, но проваливаются прямо сразу, на греческом алфавите, сразу видно, когда человек впервые в жизни пытается им воспользоваться, а когда он уже несколько лет употребляет всё те символы, которые совершенно не нужны обычному человеку. С другой стороны – это доказательство вне моей компетенции. Я неплохо знаю эту область математики, но на уровне доказательства гипотезы Ходжа, тем более такого виртуозного, да оно другим и не может быть, мои знания – глубокое дилетантство.

– И точнее вы ответить не можете.

– Боюсь, что именно так. Вопрос значительно выходит за рамки моей компетенции.

– Жаль…

Сергей Сергеевич позволил огорчению проявиться в опустившихся уголках рта, приподнялся на стуле, будто собрался уходить, но Волховский остановил его.

– Тем не менее, если вы позволите привлечь более компетентного специалиста, к которому, к слову, и должны были обратиться с самого начала, то ответ может стать более определенным.

– К кому? – живо заинтересовался полковник, немедленно опускаясь обратно на стул, – конечно позволим! Можем авто послать.

– Не потребуется. Мы ещё с советских времен, когда в наших домах давали квартиры учёным, и буквально в соседнем подъезде живет мой коллега, Максим Карлович Фомин, академик, возможно лучший в стране специалист в области алгебраической геометрии. Вот ему-то и надо показывать доказательство.

Полковник всё же связался с начальством, уточнил о наличии компрометирующих академика Фомина сведений, после чего дал добро на подключение второго гражданского специалиста для консультации по делу с инопланетным контактом. Волховский несколько театрально закатывал глаза в некоторые особо казённые моменты телефонных переговоров спецслужб, но уже когда разговаривал со своим давним приятелем, почти забыл об Алексееве, увлечённый перспективой возможности грандиозного открытия прямо в его кабинете.

Некоторое время сидели молча, затем Григорий Ильич спохватился, вспомнив о манерах и предложил кофе гостю – тот тактично отказался. На предложение конька ответил уже более решительным отказом – на службе никак. Тренькнул звонок, за ним последовала суета в прихожей, радостные возгласы Максима Карловича, приветствовавшего домработницу, топтание, хлопки по пальто, суровые команды Марии Петровны, сконфуженные извинения. Затем тишина, очевидно, выпросил кофе, наверняка по-венски, подумал Волховский, неизменное и непреложное потакание маленьким уютным слабостям.

Наконец-то Фомин протиснулся в кабинет, и действительно, в левой руке он держал фарфоровую чашку на блюдце. Крупный, круглолицый, розовощёкий, слегка полноватый математик совсем не походил на крупного учёного, скорее на одного из пожилых, но румяных и бодрых мужичков, с удовольствием играющих деда мороза на новогодних утренниках. Только волосы у него были не белые, как у Волховского, а почти полностью сохранившими природную черноту, в которой лишь местами проскальзывали серебряные искры. Фомин широко улыбался, приложив руку к одному из оленей на свитере в жесте бесконечной благодарности.

– Грига! Ну где же задачка! Я готов! Трубочку позволишь? – тут Фомин заметил Сергея Сергеевича и протянул ему свободную руку, представляясь: – Добрый денёчек, академик Фомин. Можете звать меня просто Максим.

– Полковник Алексеев. Можно просто Сергей, или Сергей Сергеевич, как вам угодно.

– А знаете анекдот про полковника и профессора литературы?

– Не надо анекдота! – Волховский сразу вспомнил неприличный анекдот, – это не такой полковник, он из специальной службы и принёс интересную задачу.

– Какие дела! – восхитился Максим, опасно ставя кофе на самый угол стола и пытаясь устроиться на табурете, – куда пришёл прогресс! Григорию Ильичу задачки таскают полковники!

– Карлсон, не шали! – единственная фраза, способная осадить Фомина. Когда мы её придумали? Волховский задумался. Так давно… Почти полвека тому назад, в другой стране, в другом мире, – пожалуйста.

– Опять сразу Карлсон. Тьфу на тебя Грига, задачку давай, и форточку, будь добр.

Полковник передал Фомину бумаги, а Григорий встал, чтобы приоткрыть форточку. Выглянул в окно. По Ленинскому проспекту сквозь густой снег катили разноцветные автомобили, разминая колёсами густую кашу. Коммунальщики уже второй день воевали с разбушевавшейся непогодой, но силы были явно неравны и снегопад пока одерживал победу над оранжевой снегоуборочной армией. А где-то там, далеко в космосе, неожиданно подумал Волховский, летит Атлас и уносит на себе неведомых инопланетян, а город жил и живёт, не зная, что мы уже не одни во вселенной. Вероятно уносит, и мы вероятно не одни, мысленно поправил себя физик, вот сейчас Максим закончит читать и тогда можно будет говорить об этом с большей уверенностью.

Порыв ветра занёс в кабинет несколько снежинок.

Фомин, набивая маленькую чёрную трубку, принялся одним глазом изучать распечатку. Раскурив её и погрузившись в чтение, он полностью утратил интерес ко всему, кроме кофе, трубки и доказательства. Иногда задорно подхрюкивал, слегка раскачивался на табурете, чуть сгорбившись, и временами вместо мундштука начинал пожевывать нижнюю губу.

Тем временем Григорий Ильич поинтересовался у полковника, можно ли почитать блог Локина – тот не возражал и даже помог найти его в некоторым образом запрещённой соцсети. В блоге, закреплённым верхним сообщением, было доказательство, неожиданно записанное синей ручкой, которую принтер превратил в чёрную. Ниже обнаружилась сборная солянка обо всём – межпланетные перелёты, термоядерная энергетика, искусственный интеллект, генетическая инженерия и так далее. Волховский был приятно удивлён, небольшие статьи оказались на удивление хороши, без лишнего ажиотажа, кричащих заголовков, очень доступно излагались зачастую весьма сложные вещи. Локин временами излишне упрощал, но, вероятно, для людей, не имеющих технического образования, иначе и нельзя – решил Григорий Ильич – да и нужно же как-то бороться со всем этим мракобесием. Он внезапно вспомнил жгучий стыд, испытанный им, когда вполне приличные люди ставили банки к телевизору, чтобы зарядить воду. И с тех пор становится только хуже, дошло вот до того, что опять появились верующие в плоскую землю. Ужас.

– Та-а-ак… Так-так-так! – академик очнулся, – невероятно! Вы это откуда взяли?

– Только прошу, отнеситесь непредвзято, – наученный скепсисом Волховского полковник на этот раз излагал историю с некоторой осторожностью.

– Занятно.

Максим Карлович вновь погрузился в чтение, посасывая уже потухшую трубку. Спустя ещё полчаса он неожиданно громко хлопнул ладонью по стопке бумаги.

– Нет.

– Это не доказательство? – Полковник и физик задали вопрос одновременно.

– Нет, я не могу сразу ответить. Это ведь не домашка по алгебре. Предположим, на первый взгляд, выглядит как доказательство гипотезы Ходжа. Однако, чтобы утверждать наверняка, его необходимо показать коллегам, изучить, обсудить, проследить всю, так сказать, генетику доказательства, скажем, хотя бы двумя независимыми группами. В конце концов автор должен дать кое какие пояснения… – тут Максим Карлович с некоторым снобизмом взглянул на полковника, – или вы полагали, что я полистаю, раз, два, потом закричу, эврика, вот оно доказательство!

– Конечно нет! – горячо заверил учёного Сергей Сергеевич, хотя разочарование проступило даже через натренированную маску спокойствия спецагента, – и речи быть не могло, естественно вы получите и необходимые ресурсы и время предоставим, сколько будет нужно. А сколько будет нужно? Можете сейчас дать примерный прогноз – сколько понадобится дней?

– Дней? Как сказать, раз уже дело срочное, то можно будет управится поскорее, где-то за год. Это сколько дней? Раз год не високосный, получается триста шестьдесят пять дней. Был бы високосный – на день больше получилось бы.

– Год!? Триста шестьдесят дней?

– Шестьдесят пять. Если вы с нашей планеты, то должны знать. Или вы из контактёров?

– Максим, не ёрничай! – Волховский обратился к полковнику: – Сергей Сергеевич, год – это действительно очень быстро, подтверждение решения задач такого уровня обычно затягивается на несколько лет. А здесь ещё и дополнительные гипотезы, этот молодой человек решил минимум две ещё даже не поставленные задачи чтобы разобраться с Ходжем.

– А привлечь побольше людей?

– Полковник, вы не понимаете, – Фомин ткнул в собеседника погасшей трубкой, – год. Год, это если мы привлечём всех математиков планеты, способных разобраться в данном доказательстве. Оно выходит местами даже за границы моей специализации. Объясню чуть проще – методика не новая, она почти та же самая, что использовалась ранее для доказательства частного случая. Почти. Весь цимес в пяти дополнениях, благодаря которым оно становится общим! Первое… Нет, первое понятное, хотя и изящное. Вот! Здесь, например, Дополнение III, я его понимаю частично, и мне нужно проконсультироваться, и тут, и вот тут. Тут вообще только догадываюсь, о чём речь! Это не просто доказательство, у нас буквально пересмотр алгебраической геометрии, частичный, но всё же.

– Тем не менее, Максим, ты ведь хотя бы предварительное заключение можешь дать?

– Конечно! Моё заключение – доказательство надо изучать. Потенциал в нём есть. Несмотря на сомнительное происхождение. Эммм… Оно может быть неверным, но это точно не шутка и не мистификация. А точный ответ через год. И вообще, вам повезло, что это математика. Если бы гипотеза была из области физики, то вот с Григорием Ильичом и его коллегами вы, Сергей, ждали бы ответ не менее десяти лет, но скорее лет двадцать, тридцать.

– Так долго!?

– Почему долго? – Волховский развёл руки, словно извиняясь за нерасторопность физиков, – пока методику эксперимента разработаем, конструкторский этап, потом установку построить, данные собрать, обычно где-то так, лет двадцать. Бывает и больше, финансирования ещё ждать. Нет, двадцать лет совсем не долго.

– Видите, какие мы, математики, шустренькие? – Фомин самодовольно ухмыльнулся, – раз, два и готово.

– Тут вы меня признаться удивили. Не думал, что всё так сложно.

– Полковник, кончено сложно! Эти задачи не случайно назвали задачами тысячелетия. Не задачами десятилетия или века, а тысячелетия! Millennium Problems!

– Но разве обязательно привлекать иностранных математиков? Тем более из недружественных, так сказать, стран?

– Приехали, – обычно дружелюбный Фомин смотрел на полковника с неприязнью, – сейчас мы очевидно отправимся на пожизненное в шарашку имени Чубайса.

– Сергей Сергеевич, доказательство гипотезы Ходжа в практическом смысле бесполезно. Фактически, его передача от более развитой цивилизации к менее развитой ничего не поменяет, в отличие от других задач тысячелетия, Янга-Миллса, или Навье-Стокса, а и прочих – каждое станет основой для значительного прорыва здесь и сейчас. Собственно идеальный выбор… Эммм… Инопланетянами для доказательства контакта. А гипотеза Ходжа… Соответственно никакой пользы ваши недружественные страны из неё не извлекут.

– Хорошо. Но сами понимаете, решение принимаю не я.

– Ну какое решение! Ёшкин кот! – Фомин вспылил, – доказательство выложено в интернет! Его любой желающий может прочитать! Хоть из дружественных стран, хоть из недружественных. И никакой гостайны в этом нет!

– Не гостайна, конечно же, – Алексеев опять смутился или просто изобразил смущение, – всё время про это забываю. Это профдеформация, как увижу гриф секретности, так всё.

– Тогда повторю. Моё заключение – доказательство надо изучать.

– То есть шанс на то, что мы получили доказательство есть?

– Доказательство чего? – Максим Карлович снова ткнул трубкой в агента, – гипотезы Ходжа? Может быть. Даже так, если говорить об интуиции, то да. Чую – оно. Если вы о контакте с инопланетянами, то уж извините – нет.

– Вы считаете, что Локин самостоятельно доказал эту… Гипотезу Ходжа? – полковник подался вперёд, – а затем по какой-то причине устроил шоу в интернете? Но зачем?

– Мало ли зачем?

– Но Максим, он не производит впечатления эксцентричного человека. Работа в библиотеке, популяризация науки… Что может быть консервативнее? Я сейчас читал его блог, никаких спекуляций, попыток выдавить сенсацию, или даже приукрасить факты.

– И наши психологи согласны, но только отчасти. Локин действительно в отношении науки занимает весьма традиционную позицию и даже активно высмеивает различные теории заговора, кстати, в том числе о сокрытии правительствами контактов с инопланетянами…

– А вы их скрываете? – с интересом перебил полковника Фомин.

– Даже если и скрываем, мне об этом неизвестно, – Сергей Сергеевич сдержанно улыбнулся, чтобы показать, что шутит, – но вернёмся к Локину. Несмотря на всю консервативность, он большой любитель розыгрышей. Вполне невинных, однако, как сказал один из наших специалистов, Тимофей Локин – трикстер. Шутки, розыгрыши, мистификации… Как бы точнее выразиться, каждый человек, почти каждый, любит юмор и любит подшутить над друзьями или незнакомыми людьми, а у Локина это главное после науки увлечение.

– И всё это чтобы посмеяться? – Григорий Ильич всё же решил налить себе коньяка. Достал из шкафа бутылку, показал собеседникам, но оба отказались, и налил себе в бокал совсем немного «мартела», – поверьте, полковник, задача тысячелетия, – это не повод для шуток. Это Олимп. Это возможность вписать себя в вечность. Это даже серьёзнее Нобелевской премии. Её каждый год вручают, причём временами разным прохвостам, а здесь всего семь мест и одно из них уже занято. Это возможность стать одним из величайших математиков в истории человечества! И спускать её на розыгрыш!? Не верю!

– Конечно это не шутка Грига, нет конечно. Но что, если это такая изощренная месть академической системе? Доказательство того, что можно достичь любых высот вне академического поля?

– Как Перельман? – Спросил полковник.

– Нет. Не совсем, – Максим Карлович внезапно обнаружил, что трубка давно погасла, и начал набивать её вновь, – степень отшельничества Григория Яковлевича сильно преувеличена недотёпами журналистами, но сама ситуация схожа, в науке… В нашем сообществе всё больше голосов, утверждающих идею о деградации научной среды. Не прикладной, а теоретической, слишком много стариков и слишком много конформистов, создавших плотный заслон, закрывающий новые горизонты. И почему? Просто потому, что мы очень удобно устроились! И вот за что я Григория Яковлевича уважаю, так за то, что он использовал доказательство гипотезы Пуанкаре для того, чтобы поднять этот вопрос.

– Доказать, что академическая система была неправа, можно было гораздо проще. С такими талантами, – Волховский указал на распечатки, придавленные кофейной чашкой, – добиться восстановления и сдачи экстерном легче лёгкого. Достаточно принести на кафедру работу, которая потянет на диплом, работу на порядки более простую, чем доказательство Ходжа.

– Да ничего бы он так не доказал! У него же богатые родители. Если бы сдал экстерном и оформил дипломную работу попроще этой, каждый бы сказал, что ему всё это купили. Так что Локину вуз не пошёл бы навстречу из-за репутационного риска. Зачем это старикам и конформистам?!

– И всё равно, не может недоучившийся студент…

– Ну почему!? – Фомин почти выкрикнул вопрос, – Новосибирский физтех сильнейший вуз. Четвёртый курс – все основы изучены, дальше банальная автодидактика. Во что тут так сложно поверить? И вообще Грига, а откуда такое презрение к молодому поколению?

– Такому были прецеденты?

– Рамануджан? Чем не прецедент?

– Максим, вот скажи честно, эта работа сопоставима с работами Рамануджана? И с учётом того, что он проявил себя именно в академической среде, а не в одиночном библиотечном плавании с бабушками из гуманитарного техникума. Невозможна сложная и продолжительная работа в полной пустоте!

– Извините, что вмешиваюсь, – скромно вклинился в диалог полковник, – а кто такой Рамануджан? Может быть его можно привлечь? Он же индус? Индия как раз в дружественных странах.

– Нет, Сергей Сергеевич, он нам не поможет, – на Волховского внезапно навалилась страшная усталость. – Шриниваса Рамануджан уже давно умер. Это был математик-самородок, самостоятельно изучавший математику и добившийся невероятных результатов. Да, тут есть некоторая схожесть, но в первую очередь потому, что для европейской математической школы того времени он был самым настоящим инопланетянином, поскольку его научная методика для них была инопланетной. Ровно как в дополнениях к этому доказательству.

– Ты не можешь представить! Вот! Всё ведь бывает в первый раз! В первый раз появился Рамануджан, и в первый раз появился Локин.

– И контакт с инопланетянами тоже. Чем тебе не первый раз?

– Ну ты реликт Грига! Что же ты на палеонтологию не пошёл?

– Но в конце концов, как бы абсурдно это не звучало, версия с инопланетянами логичнее, – Григорий Ильич проигнорировал оскорбление, – она последовательна. В ней полноценная причинно-следственная связь, а в рождении математического гения на ровном месте – чудо. И безумный план по уязвлению гордости академиков? Я верю в связи, а не в чудеса.

Повисло неловкое молчание. Полковник сделал вид, будто ему необходимо срочно проверить сообщения в телефоне. Волховский смотрел в сторону, изучая одну из книжных полок собственного кабинета, как нечто совершенно ему незнакомое. Фомин сгорбился ещё сильнее, уставившись на один из листов, покрытых формулами и уравнениями.

– Давайте взглянем на проблему с другой стороны, – тон математика был примирительным, – если он просто того… Допустим, перенапрягся в процессе работы и немного навоображал себе инопланетян?

Абсурдная на первый взгляд гипотеза при внимательном рассмотрении оказывалась вполне убедительной. Срыв во время напряжённой работы на границе возможного интеллектуального напряжения? Вполне. Галлюцинация, вызванная неожиданным озарением? И такое бывало. Однако Волховский как ни старался, но признать возможность колоссального научного открытия за пределами академический среды, сделанного любителем одиночкой, не мог. Конечно, если бы это была какая-то небольшая деталь, ускользавшая от научного сообщества из-за его зашоренности, тут Максим прав, конформизм среди стариков присутствует, то об авторстве Локина можно было говорить. Но здесь действительно пересмотр методик целого раздела математики! И дело даже не в незавершённом высшем образовании – как это сделать одному, без обсуждения и критики? При помощи одной из этих модных нейросетей?

– Мы всё равно возвращаемся к исходной точке, какая из двух версий менее вероятная. Гений одиночка, способный переписывать целые разделы науки, или контакт с инопланетным разумом. И честно скажу, мне первый вариант нравится больше, он комфортный, ведь это какая мощь сокрыта в человеке, если может родиться подобный ум? А пришельцы – версия пугающая. Это непонятное и тревожное завтра. Но, Максим, подумай ещё раз, какая из версий логичнее, а не приятнее?

– Значит летят инопланетяне на комете? Миллион лет туда, миллион лет обратно, кофей пьют, носки вяжут?

– А что если например… Я иногда фантастику почитываю, поэтому не судите строго, – свою версию неожиданно решил выдвинуть полковник, – но вот звезд же много? И зачем летать по всем системам? Если они, инопланетяне эти, просто запустили наугад миллионы комет с ретрансляторами, к системам, где есть планеты, и если обнаруживается жизнь, то устанавливается контакт, удалённый. А то мне и самому кажется странным представлять инопланетян, летящих на комете.

– Полковник, сейчас вы меня удивили! Приятно удивили! Вы же прямо человек с сердцем, а не длань государства! Какая космическая поэзия! Молчи Грига, я не глумлюсь, я искренне, совершенно искренне. Сидел Сергей сухарём, а затем как шарахнул откровением. Но да, в таком контексте убедительнее. Вот видишь Грига, о том и говорю, мы слишком часто упираемся в какие-то собственноручно выстроенные стены вокруг нашего воображения. Стыдно проигрывать оградке вокруг собственного ума.

– Я это так, – Алексеев несколько смутился – просто мысль в голову пришла.

– А мы и рады Сергей! Мы всегда рады, когда людям мысль в голову приходит! Придёт девяносто девять глупых, но они нужны, чтобы пришла сотая – умная!

– Кстати. Сергей Сергеевич, а в чём была суть контакта? Что этот Локин обсуждал с инопланетянами?

– По существу обсуждался сам контакт. Локин утверждает, что они подключились к его сознанию для обсуждения условий контакта инопланетной цивилизации и человечества. По словам Локина, его выбрали не за выдающиеся способности, а за его открытость и независимость.

– Именно! И что он им ответил?

– Он посоветовал улетать.

– Улетать?

– Это потрясающе. – Фомин рассмеялся. – Вот теперь действительно потрясающе, а мы тут судим, рядимся…

– Но как же так?

– Да, собственно, вот, сами посмотрите.

Полковник Алексеев включил на телефоне видео. Рыжеволосый и зеленоглазый, очень молодо выглядящий мужчина сидел в импровизированной студии, напротив пожилого человека в огромных очках, щеголявшего поистине выдающимися усами, длинными, висячими, напоминающими картины XIX века, изображающие удалых казаков. Карикатурный уфолог казался основательно безумным. Такому, подумал Волховский, я бы не поверил, даже если бы он доказал все задачи тысячелетия. Камера наехала на Локина. Краем уха Григорий Ильич услышал, как математик добродушно буркнул про плутовскую морду библиотекаря Тимофея. Действительно, в улыбке и глазах молодого человека чувствовалось озорство, почти детское, лёгкое и искреннее.

– … дело в полной неготовности человечества покинуть Землю. И полной неготовности жить рядом с другими видами. Слишком рано. И я решил отказаться. Тогда я им и сказал своё последнее слово – улетайте, бегите от человечества. Сейчас лучше оставить нас, оставить надолго, может быть на сто лет, а может быть и на тысячу.

– И это всё, Тимофей? Неужели это всё? – уфолог, задававший вопрос надрывным голосом на грани взвизга, крайне фальшиво разыгрывал волнение.

– Это всё.

Вернуться в Содержание журнала

Лейтенант Гордеев, с лицом, загрубевшим от ветра и ответственности, шёл первым. Его пальцы в худых перчатках бессознательно сжимали и разжимали приклад автомата. За ним, шаркая обледеневшими валенками, брёл старшина Крутов – крепкий, как сибирский кедр, уралец с бесцветными, пронзительными глазами, в которых читалась не привычка к смерти, а привычка к выживанию. Дальше – остальные, по большей части молодые, испуганные, поседевшие за три недели этой зимней войны.

Среди них был Алексей Прокошин, двадцатилетний, худощавый, с тихим, задумчивым лицом, не свойственным солдату. Он редко говорил, но его глаза, тёмные и слишком глубокие, постоянно что-то искали на стволах деревьев, на узорах инея, на поверхности валунов – словно читал невидимый текст, начертанный на самом лесе. Родом он был из глухой вологодской деревни, затерянной среди болот и вековых лесов – из тех мест, где древность жила не в учебниках, а в шёпоте старух у печки и в оберегах, вбитых в косяк двери. В его нагрудном кармане лежала не листовка и не фотография, а потрёпанная полевая тетрадь ссыльного старика-этнографа – странное наследство, которое теперь, в этом аду, начинало казаться единственной картой к спасению..

Рядом с Прокошиным ковылял Ваня, юный ординарец, чья винтовка казалась ему самому тяжелее, чем он мог вынести.

– Надо вставать на ночёвку, товарищ лейтенант, – голос Крутова был хриплым, как скрип снега под полозьями. – Люди валятся с ног.

Гордеев молча кивнул, осматривая редкую поляну между двух особенно мрачных валунов, похожих на черепа доисторических чудовищ. Место казалось нехорошим – это чувствовалось кожей. Воздух здесь казался ещё гуще, ещё враждебнее.

– Здесь. Быстро, без костра. Сухой паёк. Часовых по два, смена каждый час.

Солдаты сбились в кучу под нависающей каменной глыбой, пытаясь найти укрытие от вечного, тоскливого ветра. Алексей сел чуть в стороне, прислонившись к камню. Пока другие вскрывали консервы, он достал потрёпанный, зачитанный блокнот в кожаном переплёте – тот самый, завещанный стариком, и при тусклом свете сумерек начал что-то в него заносить обгрызенным карандашом.

– Что это у тебя, Прокошин? Дневник пионерский? – съязвил кто-то из солдат.

Алексей не ответил, лишь прикрыл блокнот ладонью. Но Крутов, сидевший рядом, успел мельком увидеть – это были не буквы, а странные зарисовки: узоры, похожие на те, что иногда виднелись на старых деревенских наличниках, схемы из пересекающихся линий.

Ночь наступила мгновенно, поглотив остатки света. Темнота в карельском лесу зимой была физической тяжестью, чёрной шерстяной материей, давившей на веки. Часовые – Петров и Семёнов – замерли у края поляны, лишь смутные силуэты, чуть темнее общего мрака.

Первый крик пришёл из леса. Не человеческий – протяжный, визгливый, похожий на скрежет льда по стеклу. Все вздрогнули в темноте, схватившись за оружие.

– Что это?! – прошептал голос Вани где-то рядом.

– Рысь, наверное, – неуверенно сказал чей-то невидимый рот.

– Не рысь, – пробормотал Алексей из черноты под валуном. – Пахнет… болотной ржавчиной. И полынью. Так не должно пахнуть зимой.

Крики повторились, уже ближе. Вспышка выстрела, у кого-то не выдержали нервы, на миг осветила застывшие в ужасе лица. Затем снова тьма.

– Петров! Семенов! Отозваться! – скомандовал Гордеев, его голос был единственным ориентиром.

Тишина.

– Семенов! Петров! Чёрт вас возьми, отзовитесь!

Из мрака между деревьями выкатилось и упало на снег черное пятно – Семёнов. Хриплые всхлипы, звук биения тела о снег.

– Лица… у них нет лиц… только дерево… и глаза… светятся… – лепетал он.

Кто-то чиркнул ракетой. Ослепительная белая вспышка превратила ночь в день. В её свете они увидели Семенова, дергающегося в конвульсиях, и Гордеева, склонившегося над ним. И ещё что-то – на границе леса – высокие, неверные тени, отбрасываемые не на снег, а как бы внутрь самих деревьев. Ракета погасла, оставив после себя лишь ядовито-зелёные пятна в глазах и ещё более непроглядную тьму.

Тучи на минуту разорвались, и проступил тусклый, больной свет ущербной луны. Он не освещал, а лишь делал тьму рельефной, придавая снегу мертвенный, фосфоресцирующий отсвет. В этом призрачном сиянии они и увидели Петрова.

Часть 2. Они

Он был бледным пятном, плывущим по снегу. Походка неестественно плавная, скользящая. В лунном свете его лицо казалось гладким и белым, как гипсовая маска. Он прошёл мимо сгрудивших солдат, не поворотив головы, и стало видно – его открытые глаза были заполнены чем-то плотным и чёрным, что не отражало лунный блик.

И тогда из леса показались. Другие.

Они отделились от самих теней под деревьями. В свете Луны они казались сгустками ещё более глубокой темноты. Только их глаза и знаки на теле светились – не отражённым светом, а собственным, холодным гнилушечным сиянием.

Алексей ахнул, и его рука инстинктивно схватилась за нагрудный ладан-лемех.
– Ноукки… – вырвалось у него сдавленным шёпотом, полным не столько страха, сколько ужасного узнавания. – Духи дерева… лесные призраки… Так он, старик, описывал и зарисовывал…

– Кто? Какие «ноуки»? – прошипел рядом Крутов, не отрываясь от прицела.

– В блокноте! – Алексей говорил быстро, спотыкаясь, глотая слова. – Учёный один… этнограф. Он писал: «Ноукки – дух-хозяин конкретного места: дерева, пня, болотной трясины. В обычном виде – нейтрален, даже пуглив. Но если его призвать, осквернить место или направить злой волей – становится орудием». Это они… только испорченные. Не свои. Ими кто-то командует!

– И кто командует? – рявкнул Крутов, всё ещё целясь в приближающиеся тени.
– Тот, кто носит рога! – выкрикнул Алексей. – В блокноте… там схема была. Три круга. Мир людей, мир духов-помощников и – Танойнен, подземный мир. Его хозяин – Хийси. Не бог, а… сила. Дух дикой природы, но не добрый, как наш леший. Злой, древний, жаждущий жертв. Его объяснение, выкрикнутое в темноте, было похоже на отчаянную попытку понять кошмар через чужие, но четкие записи. И это делало тварей ещё страшнее – они были не просто неведомым ужасом, а классифицированной угрозой из чьей-то научной тетради, частью чужой, чудовищно логичной системы.

За ними, казалось, не касаясь снега, плыла фигура в плаще цвета ночного неба. Её почти не было видно, лишь угадывался силуэт, нарушающий узор теней, и сияющая в воздухе корона из рогов, будто вырезанная из лунного диска.

– Tulitte maahan, joka ei teitä kaipaa. Jätätte verenne lumeen, lihanne mullille. Te olette uhrini Talvenjumalalle. – Голос был похож на скрип льда, но странно отчётливый в морозной тишине.

Слова, чужеродные и гортанные, повисли в воздухе. И тогда Яков Сухов, самый старший по возрасту из бойцов, «Степаныч», как звали его товарищи, медленно опустил винтовку. Его лицо, обветренное и жёсткое, исказилось не то ужасом, не то озарением.

– Пришли на землю, что вас не ждала… – пробормотал он. – Оставите кровь на снегу, плоть земле… Жертвы… Зимнему богу…

Все, включая Крутова, уставились на него. Степаныч был родом из-под Ленинграда, со старой финно-ингерманландской границы.

– Степаныч? Ты… ты понимаешь? – хрипло спросил Крутов.

– Баловался в детстве… соседские пацаны финны были… язык учили… – старый солдат кивнул, не отрывая глаз от тёмной фигуры. – Это как в старинных песнях. Как у них в сказках страшных…

Алексей, вглядываясь в фигуру, не просто смотрел – он сопоставлял.

– Тайта…– вырвалось у него почти беззвучно.

– Что? Что «тайна»? – резко обернулся к нему Крутов.

– Не «тайна»! – сквозь зубы выдавил Алексей. – Тайта. Так у них зовут колдуна-шамана.

Рога на нём – знак договора. Он не просто колдует. Он приносит жертвы Хийси. А конец декабря… – Алексей судорожно глотнул воздух, – это их время. Грань тонка. И мы, чужаки с оружием, мы и есть самая желанная жертва!

Вспышка, Гордеев выстрелил из нагана. Оранжевый язык пламени на долю секунды высветил личину колдуна, синий плащ. Пуля ударила в центр личины и… застряла там. Из отверстия медленно поползла жидкая тень.

Тайта шевельнул пальцами.

Петров, стоящий в центре поляны, вздернул голову. Из его рта, ушей, глазниц хлынул поток чёрного инея, приняв форму щупальцевидных жгутов. Они рванулись к людям. Один жгут обвил шею молодого бойца Каширина. Тот не успел даже вскрикнуть. Его лицо побелело, покрылось узором морозных цветов, и он рухнул, разбившись на сотни ледяных осколков.

Начался ад. Стрельба была беспорядочна. Пули проходили сквозь ноукки. Штыки ломались. А черные жгуты косили людей. От прикосновения живая плоть мгновенно кристаллизовалась и рассыпалась с тихим ужасающим звоном.

Лейтенант Гордеев, обезумев, с криком «За Родину!» бросился с гранатой на самого Тайту. Синий плащ колыхнулся. Из-под личины брызнул сноп света – сгусток абсолютного холода и отрицания жизни. Свет ударил Гордеева. Не сжёг, не отбросил. Он… растворил. Лейтенант замер, его фигура стала прозрачной, как очертание на замёрзшем окне, а потом стерлась совсем.

– Отходим к скале! К скале! – ревел Крутов, стреляя очередями из ППД.

Остатки отряда откатился к большому валуну. Их осталось пятеро: Крутов, Алексей, Ваня, Степаныч и Гарин. Они прижались спинами к холодному камню.

Тайта снова заговорил, его голос звучал уже в самой их голове: «Teidän uskontonne on nuori ja heikko. Teidän teräksenne on kylmää. Minun maani, minun uskoni on ikivanha ja syvä kuin jääjärvi. Nukkukaa».

Степаныч, слушая этот шёпот, закачался: «Вера ваша молода… сталь холодна… земля моя, вера древнее… глубже ледяного озера… Спите…»

Он шагнул навстречу ноуккам.

– Тепло… Так тепло…

Его обволокло облаком инея, и через секунду на снегу лежала ледяная глыба.

Крутов, стиснув зубы, швырнул перед собой пустую гильзу от ракетницы.
– Держись, Гарин! – крикнул он, но Гарин, молодой татарин, уже молился.

Ноукки приближались, их костяные пальцы скребли по камню.
И тут заговорил Алексей.

– Чур! Чур нас!

Слово было простое, детское. Но произнесено с такой силой, что ноукки на миг замерли.

– Что? – обернулся к нему Крутов.

– Железо, старшина! Все, что есть! Клади перед собой, на снег! И огонь! – отчаянно зашептал Алексей.

Ваня воткнул свой штык-нож в снег. Крутов сорвал каску и швырнул её к ножу. Алексей выхватил нож и начал чертить что-то на боковине валуна. Лезвие скрежетало по граниту, высекая искры. В их резком стальным свете на миг мелькнули его сконцентрированное лицо и священные знаки.

– Что ты царапаешь? – прошептал Ваня, тщетно пытаясь высечь огонь кресалом.

– Знаки, – сквозь зубы говорил Алексей. – Громовник. Крес. Границу. Между своим и чужим. Между явью и навью.

– Откуда ты всё знаешь?! – рявкнул Крутов, пальнув в ближайшего ноукки.

– Не я! – закричал в ответ Алексей, заглушая шум боя. – Старик учил! В нашу деревню сослали! Он десять лет здесь, по всему Северу собирал! Он говорил: «Тайта – это жрец смерти! Их магия – как военный устав, только духами!» Всё записывал, я за ним ходил! Блокнот этот… – он хлопнул себя по грудному карману, – его последняя книга! Тут не сказки! Тут инструкция к нашему проклятию!

Тайта издал низкое бормотание. Снег вокруг валуна зашевелился. Из-под него поползли белесые, полупрозрачные тени. Маа. Духи земли.

Именно в этот момент, когда тени выбрались из-под самого камня, Алексей понял. Его взгляд метнулся от приближающихся теней к тёмной, маслянистой патине на боковине валуна и едва различимым, стёртым временем спиралям и трёхпалым знакам под свежими царапинами его ножа. Здесь никогда не было их костра. Но здесь горели сотни других. Этот валун не был просто укрытием. Он стоял здесь тысячи лет, и даже отступив к нему случайно, они наткнулись на пограничный камень, древний межевой знак, который отмечал границу между миром людей и владениями Хийси. Камень был пропитан памятью огня и крови. Теперь они стояли спиной к алтарю, сами став живым приношением.

– Огонь! – крикнул Алексей, и в его голосе была новая нота – не только отчаяние, но и ярое, почти святотатственное решение. Он не просто разжигал защиту. Он осквернял один алтарь, чтобы создать другой. Сжигал старую границу, чтобы выжечь новую.

Он вырвал у Вани кресало, высек искры на обрывок сухого бинта из индивидуального пакета. Тлеющая точка замерцала. Он сгрёб с валуна пригоршню сухого, седого лишайника-ягеля, что клочьями рос на камне, защищённый от снега. Поднёс тлеющий фитиль. Лишайник схватился с тихим потрескиванием, дал крошечное, но живое пламя.

– Теперь сюда! В центр знаков! В пасть старому богу! – закричал он, и это был вызов.

Пламя было мало. Алексей, не раздумывая, сорвал с себя ватную телогрейку, под которой была старая, поношенная шерстяная фуфайка. Он вырвал из неё клок грубой шерсти и швырнул в огонь прямо поверх древних финно-угорских рун. Шерсть вспыхнула с густым, жирным чадом. Затем схватил свой вещмешок из брезента, поднёс к огню. Материал загорелся, разливая неровный, коптящий свет по гранитной поверхности. Он сунул этот факел в углубление между своими вырезанными знаками, в самое сердце перекрещенного старого и нового.

Камень, веками пропитанный дымом жертв, вспомнил огонь, но огонь был теперь иной, чужой. Резьба – и старая, и новая – начала тлеть по линиям знаков, сплавляясь в единый, противоречивый узор. И от этой гибридной, тлеющей гравировки пошло ровное, тёплое, золотистое сияние, лёгким куполом накрывшее троих оставшихся. Это был свет не чистой древности, а насильственного наслоения, новой воли, вбитой в древний камень.

Тайта взревел. Видимое свечение купола, эта новая, чуждая граница, казалось, обожгла его незрячий взор. Он поднял руки, и между рогов его короны, в том самом пространстве, где должен был быть лоб, забушевала миниатюрная, яростная метель. Снежные иглы в ней сверкали не белым, а сине-лиловым светом, как гниющая полярная ночь. Он не просто атаковал – он выдохнул, изрыгнул всю концентрированную ненависть зимы, которую в нём копил Хийси. Этот сгусток ледяной ярости полетел не на людей, а прямо в основание золотого сияния, в ту самую трепещущую границу между его древней силой и новым заслоном.

На границе двух сил воздух завихрился, затрещал, словно гигантские пласты льда наползали друг на друга. Свет от тлеющих знаков померк, но не погас, упрямо сопротивляясь ледяному напору. Купол прогнулся, застонал под давлением, но выдержал, хотя трещины, невидимые глазу, поползли по его энергии. Алексей вскрикнул – у него из носа хлынула кровь, тут же замерзая на губах багровым инеем. Он чувствовал, как эта ледяная тяжесть давит не на тело, а на самую душу.

– Не могу… долго… – простонал он, ощущая, как связь с камнем становится хрупкой, как первый лёд на луже.

Гарин, наблюдавший за этим противостоянием, внезапно вскочил.
– Прощайте! – крикнул он и, выхватив последнюю гранату, рванулся из-под купола прямо на Тайту. Он бежал сквозь строй ноукки, сквозь шипящие тени маа. Они хватали его, рвали шинель, порезы мгновенно покрывались льдом, но он бежал. Добежал. Колдун, всецело поглощённый борьбой с куполом, лишь в последний миг повернул к нему свою личину. Из-под деревянной маски рванулись жидкие тени, но было уже поздно. Гарин сорвал чеку и впился в синий плащ, обхватив Тайту мёртвой хваткой.

Взрыв разорвал тишину. Тело колдуна не было столь уязвимым, как человеческое – оно не разорвалось на куски, а вздыбилось, разверзлось, как мешок, набитый гниющей чернотой и осколками древнего льда. Личина Тайты, треснувшая пополам, с грохотом упала. Из неё выползло и растаяло нечто вязкое и чёрное. Ноукки и маа рухнули, рассыпались, растаяли. Тление на камне погасло. Алексей рухнул на колени.

Часть 3. Путь

Тишина. Светало. Их осталось трое: Крутов, Алексей и Ваня.

– Что это было? – хрипло спросил Крутов.

– Война, – тихо ответил Алексей. – Но не наша. Её нужно завершить на своих условиях. Надо идти к месту силы. К сейду.

Ваня, глядя на лес, спросил:

– А если там… их больше?

Крутов взвёл затвор.

– Тогда будем биться. Мы уже в этой войне. До конца.

Они шли весь короткий, бесконечный день. Лес, переставший быть союзником, теперь не был их открытым врагом. Он стал тюремщиком, чья камера расширялась с каждым шагом. Алексей шёл первым, не сверяясь с компасом. Он больше не видел дороги глазами – он чувствовал её, как тянущую боль в глубине черепа, как дрожь в костях, помнящих отзвуки древнего заклинания. Знак на валуне был лишь отсрочкой, временной заплаткой, и этот валун теперь остался позади, как заклеенная рана, из-под пластыря которой уже сочится гной.

– Тянет, – коротко бросил он в ответ на немой вопрос Крутова. – Как магнит. Только не к железу, а к пустоте. Туда, где эта пустота обрела голос и имя.

– Это ловушка? – хмуро спросил старшина. – Он ведёт нас в ловушку, этот твой… Хийси?

– Не ловушка. Приглашение. Или приказ. – Алексей провёл рукой по гранитному обломку у тропы, как бы проверяя его температуру. – Мы выжгли на его пороге свой знак. Оскорбили. Теперь он требует, чтобы мы пришли к нему в дом. К источнику. Потому что тот камень у поляны… он был лишь придорожным крестом, межевым знаком его владений. Мы заделали трещину в заборе. Но сам забор, сама усадьба – вон там.

Он махнул рукой в сторону сгущающейся синевы меж стволов. Бредущие за ним Крутов и Ваня чувствовали это всё сильнее: не физическую усталость, а истощение иного рода, будто незримые пиявки высасывали из них не кровь, а саму волю, оставляя лишь послушную, апатичную покорность.

К вечеру они вышли к озеру. Вода была чёрной и густой, как жидкий асфальт, и не замерзала, хотя мороз щипал кожу. Над ней стелился молочно-белый, неестественно тёплый туман, от которого закладывало уши. На противоположном берегу, на фоне обрывистой скалы, зловеще высился силуэт: груда камней, увенчанная чудовищным валуном, балансирующим на острие, будто брошенным рукой гиганта. Даже с этого расстояния он казался не частью пейзажа, а инородным телом, вклинившимся в реальность.

– Сейд, – прошептал Алексей, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважительного ужаса. – Не просто жертвенник. Сердце. Здесь его голос громче всего.

Они молча обошли озеро, и каждый шаг по берегу отдавался глухой болью в висках. У подножия сейда земля была чиста от снега, образуя идеально чёрный круг, будто выжженный кислотой. Внутри – слои пепла и сажи, наслаивавшиеся годами, веками. Кости животных, обглоданные огнём, сверкали белизной в сером пепле. Крутов, присмотревшись, с судорожным глотком отшвырнул ногой обугленный, скрюченный предмет – фалангу человеческого пальца. Повсюду на камнях, и на самом сейде, и на окружающих его валунах, были выбиты те же спирали, трёхпалые знаки «хаммар», схематичные изображения оленей с неестественно вывернутыми шеями.

Алексей стоял, бледный, его взгляд скользил по костям и знакам, и губы шептали, будто читали невидимый текст:

– Жертвенник Хийси. Старик объяснял: Хийси – это не дух одного леса. Это сама идея враждебной, нерукотворной дикости. Ему не молятся – с ним торгуются, откупаются жизнями, чтобы он не ворвался в мир людей. А война… – Алексей обернулся к товарищам, и в его глазах горело горькое понимание, – война, где гибнут сотни, где кровь проливается на древние камни – это не нарушение договора. Это щедрое, нечаянное подношение. Мы разбудили его нечаянным жертвоприношением. И теперь он требует продолжения. Мы пришли в его дом, в самое сердце. Тот валун был калиткой. Это – чертог. И мы здесь не дары. Мы – долг, который пришли выплатить.

Они нашли небольшую пещерку в скале, в стороне от жертвенного круга, чтобы переждать ночь. Разводить костёр не решились – пламя здесь казалось кощунством, вызовом, который они не могли себе позволить. Сидели, прижавшись друг к другу, пытаясь выжать из соприкосновения тел последние крохи тепла. Мрак сгущался, но эта была не та плотная, живая тьма леса, что давила плечи и слепила глаза. Эта тьма была пустой, выскобленной. Она впитывала в себя не свет, а сам смысл, саму волю, оставляя после себя лишь ленивую, сонную покорность. Она была утробой Хийси, и в ней не рождалось ничего, кроме тихого желания уснуть и не проснуться.

Алексей сидел, прислонившись к каменной стене, и пальцы его, казалось, врастали в кожаную обложку блокнота. Он не читал. Страницы в этой темноте были лишь шершавой кожей под подушечками пальцев, напоминанием о другом мире – мире чернил, бумаги, логичных записей. Здесь логика была иной. Она была вкусом железа на языке от страха, внезапной судорогой в икроножной мышце, холодным пятном на спине, будто кто-то невидимый приложил ладонь. Она была знанием не из книг, а из костей.

«Вся сила в границе, – шептал в его памяти голос старика. – Но, чтобы поставить черту, нужно стоять по обе её стороны. Нужно понять, от чего ограждаешь. И стать этим пониманием».

Крутов ворочался рядом, и скрип его ремня, шуршание шинели по камню звучали вызывающе громко, почти похабно, как человеческий разговор в склепе. Старшина был человеком действия, и эта вынужденная неподвижность, это томительное ожидание в пасти чудовища мучили его больше, чем любая атака. Он ловил себя на мысли, что почти жаждет появления тех тварей – ноукки, маа, чего угодно. Лишь бы был враг, которого можно увидеть, в которого можно стрелять. Эта немая, всепроникающая враждебность самого места сводила его с ума.

– Не могу больше сидеть, – выдохнул он наконец, и слова сорвались с губ хриплым, чужим шепотом. – Как крысы в капкане.

– Мы не в капкане, – тихо ответил Алексей. Его голос был ровным, но в этой ровности слышалась натянутая струна. – Мы на переговорах. Только делегация наша… малочисленна. И позиции неравны.

Ваня, сидевший между ними, поджав колени к груди, не шевелился. Казалось, он и есть часть камня. Лишь редкое прерывистое дыхание выдавало в нём живое существо.

– Какие переговоры? – с горькой усмешкой процедил Крутов. – У нас нет ничего для торга. Ни золота, ни скота. Только три шкуры, да и те дырявые.

– Не шкуры, – поправил Алексей. Он нащупал в темноте ножны своего штык-ножа, провёл по холодному металлу. – Знание. И воля. Старик говорил: с такими силами нельзя договориться, как с людьми. Их нельзя победить. Их можно только… перехитрить. Подменить им пищу. Они голодны не просто до плоти. До признания. До страха. До самого факта жертвы. Можно дать им жертву, но такую, которая… отравит.

Он замолчал, прислушиваясь к тишине. Но тишина теперь была иной. В ней появился шум. Не звук, а его призрак – далёкий, едва уловимый гул, будто гигантские ледяные пласты где-то глубоко под землёй терлись друг о друга, готовясь сдвинуться.

– Что ты предлагаешь? – спросил Крутов, и в его голосе уже не было вызова, только усталая готовность слушать последний, самый безумный приказ.

– Ритуал, – сказал Алексей просто. – Но не оборонительный. Не «чур нас». А… замещающий. Мы не можем уничтожить это место. Но можем… перезарядить его. Сменить цель. Как перенацелить орудие.

– Перенацелить на что? – прошептал Ваня, первый раз за много часов.

Алексей долго молчал.
– На границу, – наконец выдохнул он. – Сейчас оно настроено на поглощение всего чужого, на расширение. Нужно перенастроить его на удержание. Сделать не прорвой, куда всё валится, а… замком. Чтобы оно держало свою сторону, а нашу – не трогало. Чтобы оно само охраняло границу от себя самого.

Крутов тяжело дышал.

– И как это сделать? Молитвой? Заклинанием? Ты видел, что сделало со Степанычем одно слово этого… Тайты.

– Не молитвой. Договором. Но договор нуждается в гаранте. В том, кто будет его соблюдать с нашей стороны. Кто будет… живым устьем для этой силы. Направлять её не вовне, а внутрь, на удержание. – Алексей сделал паузу, и в темноте было слышно, как он сглатывает. – Кто-то должен остаться. Стать стражем. Частью механизма.

Слова повисли в ледяном воздухе, тяжёлые и неоспоримые, как сам камень сейда.

– Остаться? – голос Крутова стал деревянным. – Здесь? Один? Это самоубийство, Прокошин. Медленное и бессмысленное.

– Возможно, – Алексей говорил всё тише, как будто боялся, что их подслушает сама пещера. – Я не думаю, что это будет бессмысленно. Старик верил, что граница – это не линия. Это состояние. Можно стать ею. Можно встроиться в эту… систему. Не как жертва, а как регулятор. Как клапан. Чтобы сила, которая рвётся наружу, тратилась на то, чтобы удерживать саму себя внутри.

– Сумасшествие, – с отвращением сказал Крутов.

– Нет, – резко ответил Алексей, и в его голосе впервые зазвучала горячность. – Это единственный здравый смысл в этом безумном месте! Вы видели, что пули делают с ними? Ничего! Вы видели, что сделал Гарин? Он уничтожил проводника, куклу! Но кукловод-то жив! Он – вот он, этот лес, это озеро, этот камень! С ним нельзя сражаться штыком. С ним можно только договориться. Или стать для него таким же неудобоваримым, как он для нас!

Он умолк, задыхаясь. В пещере снова воцарилась тишина, но теперь она была напряжённой, заряженной этим страшным выбором.

– Я останусь, – тихо, но чётко сказал Крутов. – Я старший. Командир. Это моя обязанность.

– Ваша обязанность – вывести отряд, то, что от него осталось – мягко, но неумолимо парировал Алексей. – Вы – сила. Вы – воля. Вы сможете пройти через этот лес, если он… успокоится. У меня… – он постучал костяшками пальцев по блокноту, – есть инструкция. Без неё любая жертва будет просто мясом, брошенным в пасть. С ней – есть шанс. Маленький. Но это не просто смерть. Это… миссия. Вы нужны, чтобы вести живых. Я, возможно, нужен, чтобы сторожить мёртвых.

Он говорил это без пафоса, с каким-то леденящим спокойствием, как инженер, объясняющий схему мины, на которую ему предстоит наступить.

– Нет! – вырвалось у Вани, рыдающим, детским воплем. – Нет, Леша, нет! Мы все уйдём! Все вместе! Мы просто уйдем!

– Мы уже не можем просто уйти, Ваня, – сказал Алексей, и его голос стал теплее, почти отеческим. – Он в нас. В голове. В костях. Ты чувствуешь, как тебя тянет обратно к озеру? Как будто за сердце крючком? Это он. Он не отпустит. Либо мы уйдём, оставив ему часть себя – меня. Либо он заберёт нас всех, по кусочкам, и тогда наша смерть не будет иметь смысла. А так… так хотя бы вы двое сможете рассказать. Что здесь есть не только финские снайперы. Что есть другая война. И в ней тоже нужны свои часовые.

Наступила долгая, мучительная пауза. Крутов сидел, сжав голову руками, его могучие плечи содрогались от подавленных рыданий или ярости – было не разобрать. Он был командиром. Он должен был принимать решения, жертвовать людьми для выполнения задачи. Но эта задача была за гранью любого устава, любого понятия о долге.

– Что… что нужно делать? – наконец выдавил он, и это была капитуляция. Капитуляция перед чудовищной логикой этого места и перед спокойной решимостью мальчишки, который оказался мудрее его.

Алексей начал объяснять. Тихо, методично, как будто диктовал донесение. О знаках, которые нужно начертить вокруг сейда – не поверх старых, а вплетая в них, создавая гибрид, новую формулу. О костре, который нужно разжечь не из страха, не для тепла, а как сигнал, как точку отсчёта. О словах – заимствованных из блокнота и своих, родных, вологодских, тех, что шептала бабка над колыбелью. О крови – не как о жертве, а как о чернилах для подписи под договором.

– А потом, – закончил он, – вы уходите. Не оглядываясь. Пока свет от знаков виден. Если он погаснет и не загорится снова… значит, не сработало. Тогда бегите. Но если останется гореть – ровно, холодно – значит, дверь закрыта. На время.

– На какое время? – спросил Ваня, и в его голосе была пустота.

– Не знаю. Пока не найдётся кто-то, кто захочет её открыть. Или пока… пока страж не сломается.

Они замолчали. Дебаты закончились. Приказ был отдан и принят. Теперь оставалось только ждать рассвета – того самого короткого, бледного карельского рассвета, который для одного из них станет не началом дня, а началом вечной ночи другого рода.

Алексей откинулся на холодный камень, закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали страницы блокнота, зарисовки старика, его сухие, точные пометки: «Ритуал удержания требует двуединой воли: воли отдать и воли сохранить. Жертва должна быть добровольной, но не смиренной. Это не сдача, это обмен. Ты отдаешь свою жизнь в поток этой силы, но твоя воля становится плотиной на его пути. Ты не умираешь. Ты… застреваешь. На грани».

Он улыбнулся в темноте. Старик был прав. Мир действительно больше, чем кажется. И куда страшнее.

Снаружи, над озером, тускло забрезжило. Не свет, а лишь намёк на свет, серое прорезывание в чёрной ткани ночи. Рассвет в Карелии приходит не как победа света, а как перемирие между оттенками тьмы. Серое пятно на востоке не светило – оно тускнело, выедая черноту из неба, оставляя после себя холодную, выхолощенную пустоту. Лес проступал из мрака не живым, а как обугленный скелет, наброшенный на белые кости полей.

Они вышли из пещеры без слов. Слова кончились. Остались лишь действия, отточенные страхом и решением до жёсткой, хрупкой простоты. Дыхание стелилось перед ними густым, не рассеивающимся паром, будто души уже начинали покидать тела, не дожидаясь конца.

Алексей шёл первым. Блокнот был засунут за борт шинели, у самого сердца, он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован к сейду, который теперь, в сером свете, казался ещё чудовищнее – не таинственным, а откровенно враждебным, как гнойник на лике земли.

Крутов шёл следом. Он нёс на плече свой автомат. Его роль изменилась. Он больше не защищал Алексея от внешней угрозы. Он охранял ритуал. Отказываясь верить в духов и заклятья до конца, он готов был стать последней линией обороны – пулями и сталью – если что-то пойдёт не так. В его пронзительных глазах горел холодный, ясный огонь принятой жертвы. Чужой жертвы. И это жгло его изнутри хуже любого мороза.

Ваня брёл позади, понурый, будто ведомый на расстрел. Он сжимал в руке каску Гордеева, подобранную ещё у того первого валуна. Тупая, уродливая вещь стала для него якорем в реальности, последним куском того мира, где враги были из плоти и крови, а не из тени и льда.

Они пересекли чёрный круг. Земля под ногами была странно упругой и беззвучной. Воздух сгустился, стал тягучим и сладковато-прелым. Алексей остановился у самого подножия груды камней, у того места, где в пепле виднелось углубление – древний жертвенный очаг.

– Здесь, – сказал он, и голос его, тихий и ровный, прозвучал в гробовой тишине, как удар молотка.

Он снял вещмешок, вытряхнул из него последние крошки сухаря, клочок бинта. Затем достал блокнот. Не открывая, положил его на плоский камень рядом. Это был его арсенал. Его единственное оружие.

– Ваня, собери сушняка. Только самого сухого. Не из круга. Из-за черты.
– Крутов, прикрой его.

Приказы звучали странно – не по уставу, но с непререкаемой силой. Крутов кивнул, развернулся, стволом сканируя неподвижный лес. Ваня, словно во сне, поплёлся к краю чистой земли, начал ломать хворост, сухие ветви с низкорослых сосенок. Его движения были медленными, механическими.

Алексей же опустился на колени перед очагом. Он вынул нож, долго смотрел на своё отражение в матовой стали. Потом, без колебаний, провёл лезвием по ладони. Боль была острой, чистой, почти освежающей на фоне всеобъемлющего онемения. Кровь выступила тёмной, почти чёрной в этом свете. Он не стал её останавливать. Сжал кулак над углублением, позволил тёмным каплям упасть на вековой пепел. Они впитались без следа, но воздух дрогнул. Словно спящий зверь почуял солёный вкус.

Ваня принёс хворост. Алексей сложил его в очаг крест-накрест – не для тепла, а как символ, как основу. Потом достал из кармана кремень и огниво – старое, дедовское, с собой из деревни. Чиркнул. Искры, яркие и живые, посыпались на трут. Одна, вторая… Третья зацепилась. Маленький, жадный язычок пламени взметнулся, схватился за сухую хвою.

Костерок занялся. Он был ничтожно мал перед громадой сейда, жалок, как свеча в соборе. Но он горел. И это было вызовом.

– Теперь, – прошептал Алексей. Он обмакнул палец в сочащуюся кровь и, не вставая с колен, потянулся к ближайшему камню сейда. К той самой спирали, что была выбита там неизвестно кем и когда.

Он начал рисовать. Не стирая древний знак, а вплетая в него новый. Кровавый палец выводил поверх финно-угорской спирали славянский громовик, ломая её плавный ход острыми углами. Он шептал. Сначала слова из блокнота, гортанные, ледяные, полные шипящих: «Maa, jää, taivas… pidä, sulje, erota…» («Земля, лёд, небо… держи, закрой, отделись…»). Потом свой, родной шёпот, похожий на молитву и угрозу одновременно: «Чур, меня, чур, моих… силой предков, силой железа и огня… стань стеной, стань рвом, стань границей нерушимой… всё чужое – назад, всё своё – внутрь… силой воли, силой крови ставлю…»

Это был не ритуал в привычном смысле. Это была хирургическая операция на теле реальности. Воля Алексея, обострённая знанием и отчаянием, его кровь, смешивающаяся с пеплом тысячелетних жертв, выступала скальпелем. Он не просил. Он приказывал. Не духам – самой структуре этого места. Он насильно вшивал в его плоть чужеродный код, вирус защиты, превращавший прорву в шлюз.

Лес вокруг затих. Даже вечный ветер стих. Но тишина стала взрывной, напряжённой до предела. Камни сейда начали издавать едва слышный, высокий звон, будто по ним били ледяными молоточками. Воздух над чёрным кругом заплыл маревом, и в нём закрутились блёклые тени – не ноукки, а их отголоски, память о насилии, впущенном сюда.

Крутов, стоявший на страже, почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он видел, как кровь с ладони Алексея, казалось, не иссякает, а течёт слишком густо, слишком темно. Лицо связиста стало прозрачно-восковым, глаза ввалились, но в них горел нечеловеческий, сосредоточенный свет. Он не просто чертил знаки. Он встраивался. Каждая линия была той связью, которую он протягивал между своей волей и спящим сознанием места.

Вдруг Алексей замер. Его палец остановился на полпути. Он поднял голову, уставившись в пустоту перед сейдом. Его губы шевельнулись без звука.

– Хийси… – выдохнул он, и это было не имя, а констатация факта, как инженер называет силу давления в котле.

Воздух перед ним сгустился, искривился. В нём не появилось ни фигуры, ни лица. Появилось ощущение. Неизмеримо древнее, безразличное и голодное. Оно было самим понятием — «Чужое».

Алексей не отвёл глаз. Он медленно, преодолевая невидимую тяжесть, поднял окровавленную ладонь, выставив её вперёд, как щит. Но не для защиты. Для демонстрации. На ладони, смешавшись с кровью, он быстро, дрожащими пальцами, вывел последний знак – не славянский, не финский. Свой. Знак связиста, значок «передатчика». Знак того, кто не нападает и не защищается, а проводит.

– Я – граница, – сказал он громко, чётко, и голос его, сорвавшийся на хрипоту, прозвучал с невероятной силой. – Я – клапан. Твоя сила прошла. Больше не пройдёт. Она будет течь здесь. Внутри этой черты. А наружу… выйду я.

Он ударил окровавленной ладонью в центр начертанных им знаков на камне.

Раздался не звук, а перепад давления. В ушах Крутова и Вани что-то лопнуло. Они вскрикнули от внезапной боли, упав на колени. Костерок погас, но не от ветра – его свет будто втянуло в камень. И сам камень, сейд, вся груда валунов – на миг вспыхнули изнутри холодным, синеватым свечением, как гнилушка в полнолуние. В этом свете они увидели Алексея.

Он стоял на коленях, но его силуэт стал раздваиваться, дробиться. Казалось, он и не исчезал, а растекался, впитываясь в начертанные знаки, в сам камень, в круг чёрной земли. Его физическое тело бледнело, становилось прозрачным, как первый лёд на луже. Но напротив, в воздухе перед сейдом, начинал проступать другой контур – смутный, мерцающий, составленный из теней и отблесков на снегу. Контур стены. Ворот. Часового.

Ощущение – Хийси – на миг сконцентрировалось, обрушившись на эту новую точку с леденящей яростью пустоты, нащупывая слабину. Но слабины не было. Была воля. Не железная, не каменная – человеческая. Хрупкая, как тростник, но не сгибаемая, ибо нечего было терять, кроме самой себя. И эта воля встроилась в схему места, как предохранитель в цепь высокого напряжения.

Ярость отступила. Не исчезла – отступила. Сложилась в кольцо вокруг чёрного круга, в вечное, бдительное ожидание.

Свет в камнях померк. Воцарилась тишина. Но это была уже не та, давящая, враждебная тишина. Это была тишина равновесия. Тишина запертой двери.

На коленях в пепле, прислонившись лбом к камню с гибридными знаками, сидел Алексей Прокошин. Или то, что от него осталось. Его глаза были открыты, но взгляд невидящий, устремлённый куда-то внутрь, в бесконечный коридор удержания. Грудь почти не дышала. Кожа была холодной, как гранит. Из пореза на ладони больше не сочилась кровь – лишь тонкая, алая нить, вмёрзшая в кожу, как ещё один знак.

Он не был мёртв. Он был на посту.

Крутов, с трудом поднявшись, подошёл к нему, заглянул в лицо.

– Прокошин?.. Леха?.. Ответа не было. Ни слова, ни взгляда. Только абсолютная, леденящая неподвижность. Но когда Крутов, движимый последним порывом, попытался взять его под руку, чтобы поднять, воздух вокруг Алексея дрогнул. Невидимая, упругая стена, холодная как январь, оттолкнула ладонь старшины. Граница уже работала. Она охраняла своего стража.

Ваня, рыдая, протянул к Алексею каску Гордеева. Та глупая, уродливая каска. Он положил её на землю перед коленями товарища, как последний дар, последнюю вещь из того мира. Она лежала там, на пепле, немой свидетель и памятник.

Крутов выпрямился. Он посмотрел на Алексея, на сейд, на окружающий их лес. Что-то изменилось. Давление спало. Тянущая тоска, зовущая обратно к озеру, исчезла. Лес был просто лесом – холодным, враждебным, но немым. Без шёпота в голове. Без незримых глаз на спине.

– Всё, – хрипло сказал Крутов. – Кончено.

Он повернулся, взял за плечо Ваню, почти выволок его за пределы чёрного круга. Они не оглядывались. Приказ был не оглядываться.

Они шли на восток, по едва заметной тропе, оставленной лосями или ветром. Солнце, бледное и безжизненное, наконец поднялось над лесом, но не принесло тепла. Оно лишь осветило два согбенных силуэта, бредущих сквозь белое безмолвие. Они несли с собой не только память о кошмаре. Они несли знание о цене. О том, что некоторые границы охраняются не колючей проволокой, а титаническим усилием человеческой воли, навсегда застывшей на рубеже между миром людей и бездной древнего, равнодушного ужаса.

А у подножия сейда, в центре чёрного круга, часовой нёс свою вахту. Его сердце билось раз в час, отмеряя вечность. Его незакрытые глаза видели не лес и не снег, а бесконечные потоки холодной силы, которые он теперь, ценой всего, что у него было, направлял по кругу, не давая им прорваться наружу. Он стал живой плотиной. Вечным солдатом на войне, которой нет в учебниках истории.

Вернуться в Содержание журнала

Снова во льды!

1 декабря 1877 года Арктический комитет Голландии начал сбор средств на экспедицию. На стапеле верфи в Амстердаме заложили киль двухмачтовой деревянной гафельной шхуны «Виллем Баренц» («Willem Barenz»).  Её спустили на воду 6 апреля 1878 года. Она имела усиленные корпус и форштевень, окованные железом. Эта 150-сантиметровая обшивка в области ледового пояса позволяла оказывать сопротивление плавающим льдам. Научная программа морских исследований планировалась обширная. На борту имелись лебёдка для сбора биологических материалов со дна, приборы для измерения температуры воды на разных глубинах (включая максимальные), для изучения состояния и расположения льдов и многое другое.

В 1878 году шхуна вышла в первый рейс. Её экипаж – 14 офицеров и матросов. Командир – лейтенант I класса Антониус де Брюйне, старший офицер Л. Кольманс-Бейнен, лейтенант II класса Хеленус М. Шпильман стал вторым помощником и ответственным за магнитные наблюдения. В состав экспедиции вошёл англичанин, выпускник Оксфордского университета У. Дж. Грант. Плавание было скорее учебным, для выяснения ходовых качеств, особенно во льдах. По инструкции шхуна не выходила за пределы ранее изученной части Баренцева моря (севернее 78°17′ с. ш.).

Во вторую экспедицию шхуна «Виллем Баренц» отправилась в море в начале-конце мая, а возвратилась осенью, в сентябре-октябре, когда в арктических широтах уже наступила зима и деревянному паруснику невозможно было лавировать среди айсбергов и ледовых полей.

Самая удачная экспедиция

Эту вторую экспедицию (1879 года) также возглавил А. де Брюйне. В её состав вошли лейтенант I класса Г. ван Брукхюйзен (старший офицер); лейтенанты II класса Х.М. Шпильман и Г. Кальмайер; врач А. Фаассен; зоолог д-р Т. ван Лит де Хюйде и фотограф У. Дж. Грант. Лейтенанты Шпильман и Кальмайер «по совместительству» должны были вести магнитные исследования, а У. Дж. Грант – метеонаблюдения. Район плавания – морская акватория от м. Нордкап, самой северной точки европейского материка, до 25⁰ в. д., до о. Белого (норв. Kvitøya) и область баренцевоморской ветви тёплого течения Гольфстрима. Особо интересовала голландцев Новая Земля, где была запланирована установка памятных плит в точках пребывания Виллема Баренца три века назад.

В начале июля шхуна достигла кромки плавучих льдов в точке 75°35′ с. ш. и 23° в. д. Затем был кратковременный заход в порт Вардё на севере Норвегии, откуда голландцы направились на северо-восток. В ночь на 20 июля с его борта заметили первые льдины. К полудню шхуна дошла до кромки паковых льдов в точке 76°30′ с. ш. и 41°02′ в. д. Не имея парового двигателя и повинуясь только ветру, голландцы ходили по морю то к Колгуеву, оказавшись там 27 июля, то к Новой Земле, в районе западного устья Маточкина Шара (с борта наблюдали гору Первоусмотренную). Во время таких галсов они изучали течения в восточной части Баренцева моря.

14 августа у западного побережья архипелага голландцы не увидели на море льда, хотя год назад тут было невозможно пройти из-за льдин. Капитан А. де Брюйне решил попытаться пройти проливом Маточкин Шар в Карское море и попасть в Ледяную Гавань, где зимовал В. Баренц. Но, пройдя почти весь пролив на восток на траверзе залива Губина, 16 августа «Виллем Баренц» вынужден был повернуть назад. Восточное устье пролива было забито льдами и пройти в Карское море оказалось невозможным.

Дальнейшее плавание проходило вблизи плавучих льдов у о. Панкратьева (северо-запад Новой Земли), где до второго сентября проводились бентосные работы и измерения температуры воды. Севернее, у параллели 77° 40′, корабль некоторое время шёл по свободной воде, но в точке 78°20′ с. ш. и 55° в. д. «Виллем Баренц» окружили многочисленные льдины. Взяв курс на восток, где ещё не было льда, шхуна сутки шла по открытой воде примерно до 78° 40′ с. ш. и 54° 30′ в. д.

Утром 7 сентября погода резко изменилась. Начался сильный ветер и снег, на западе, северо-западе виднелись сплошные ледовые поля, прямо по курсу было усмотрено несколько айсбергов, вокруг судна кружили тюлени. Наибольшее количество айсбергов голландцы встретили на широте 79° 07′, когда в пределах видимости одновременно было по 12–14 ледяных гор. Заключительная часть экспедиции прошла в районе Земли Франца-Иосифа. Достигнув сначала небольшого о. Ламонт в юго-западной части архипелага, голландцы побывали в тех местах, где впервые оказались Ю. Пайер и К. Вейпрехт со своими спутниками – на мысах Тегеттгоф и Брюнн. С горы, на берегу последнего, на северо-востоке просматривался о. Мак-Клинтока. Были видны ледник Симони, западный мыс острова, пролив и цепь снежных гор, уходившую далее на северо-запад. С борта шхуны просматривались также пролив Маркхэма и гора Рихтгофен на северо-западе о. Альджер, а также побережье фантомной «Земли Зичи», у которой самый западный мыс был назван экспедицией в честь Баренца. Зима и полярная ночь были не за горами, поэтому де Брюйне приказал возвращаться домой.

Это плавание 1879 года оказалось самым удачливым на открытия и научные достижения среди всех остальных. Это объяснялось чрезвычайно благоприятными ледовыми условиями, сложившимися на тот момент в западном секторе Арктики. Десятью-двадцатью годами ранее в этой части Арктики наблюдалось кратковременное потепление, когда льды в Карском море отошли на северо-восток и восток от Новой Земли. Норвежские зверобои свободно обходили архипелаг с востока, а вдоль арктического побережья Западной Сибири к устьям Оби и Енисея ежегодно из Западной Европы проходили торговые суда.

Научные результаты экспедиции 

Впервые в истории освоения Баренцева моря были проведены комплексные исследования в районах, свободных от многолетнего дрейфующего льда. Были осуществлены высадки на сушу высокоширотных островов там, где было возможно, собраны коллекции наземных животных и сухопутных растений, осуществлены обширные сборы придонной морской флоры и фауны.

Ареал плаваний и исследований экспедиционного судна охватил огромную по тем временам морскую акваторию – по долготе, начиная от западных берегов Шпицбергена (к востоку от 15⁰) до Новой Земли включительно, и по широте к северу от 71-й параллели почти до 82⁰, в том числе юг Земли Франца-Иосифа.

У архипелага Земля Франца-Иосифа обнаружили остров, которого не было на карте первооткрывателей. Его назвали в честь видного английского ботаника того времени Джозефа Гукера островом Гукера. Западный мыс на о. Мак-Клинтока получил имя офицера Королевского военно-морского флота Нидерландов, участвовавшего в исследованиях Арктики Лауренса Рейнхарта Кулеманса Бейнена.

В прибрежных и мористых участках с глубин до 400 с лишним метров с разных донных грунтов учёные собрали обширные коллекции донных организмов.  Доставленные в Европу, они затем были обработаны ведущими специалистами по разным группам животных. Исследователи установили, что на дне Баренцева моря обитают сотни видов водных организмов – губок, иглокожих (морских ежей и звёзд, голотурий, офиур)

Их разнообразие на морских глубинах, вплоть до максимальных, откуда они собирали их дночерпателем, поражало учёных. Десятилетиями позже исследователи высокоширотных морских глубин установят, что это не предел биоразнообразия живых организмов в холодных водах высокой Арктики. Но в XIX в. подобное открытие стало в диковинку.

Память о Баренце

Самая интригующая страница в истории голландских плаваний 1878–1884 годов связана с датами установления и количеством памятных плит Баренцу. Начало ей положила отправленная из Гаммерфеста 21 сентября 1879 года капитаном шхуны де Брюйне телеграмма (сохранена орфография первоисточника): «Прибыли благополучно. Весь сентябрь – штормовая погода. Мемориальный знак установлен на м. Нассау. В Карском море и у северного побережья Новой Земли много льда, возможности пробиться к Ледяной гавани нет. Достигнута Земля Франца-Иосифа. Остров Мак-Клинтока окружен льдами». Нас интересует одна фраза – о водружение памятной плиты на Новой Земле.

Известно, что на борту «Виллема Баренца» везли памятные плиты. Сколько их было, выяснить не удалось; это – первая загадка. Плиты должны были установить для увековечения имени знаменитого соотечественника. Но в каких «именных» местах, остаётся другой загадкой. До 1933 года плит никто не видел.

Наше время

В этот год одну из двух ныне известных плит удалось обнаружить советскому геологу Г.В. Горбацкому, возглавлявшему Северную Новоземельскую геологическую экспедицию Всесоюзного арктического института (ВАИ). У Г.В. Горбацкого читаем: «На западном из группы Малых Оранских островов имеется с северо-восточной стороны уютная бухта – единственное место, куда можно хорошо пристать на шлюпке и где берег представляет собой не обрыв, а пологую полосу. Здесь, в расстоянии около 50 м от берега, под скалой, стоит прислоненная к ней тёмно-серая каменная плита (песчаник) с выбитым на ней печатными буквами текстом. Рядом с этой доской стоит измочаленное тонкое весло, воткнутое рукояткой в почти плоскую насыпанную кучу камней. Справа от мемориальной доски лежит доска с бледной надписью: «Willem Barens 1881».

В год установки этой плиты капитаном шхуны был К. ван Брекзейзен. Значит, её установили не во время второго плавания голландцев (1879 год), а позже. Тогда выходит, что плиты всё время «возили» с собой на борту. Их намеревались водрузить, когда сложатся для этого благоприятные условия. Координаты плиты – 77⁰00′ с. ш. и 67⁰54′ в. д. Этот остров – скала-останец, площадью около 9 га, с наибольшей высотой 32 м. На скале находится птичий базар. Вокруг скалы – наносы песка и галечника. На лицевой поверхности плиты выбита надпись на голландском языке (в переводе): «В память об Оранских островах, открытых голландским мореплавателем Виллемом Баренцев 1 августа 1594 г.». После Горбацкого плиту переместили, подняв повыше, и сейчас она лежит на каменной поверхности. У неё откололся левый верхний край, от него наискось к нижнему правому краю проходит глубокая трещина, грозящая разрушить целостность памятника. Ныне – это объект исторического наследия национального парка «Русская Арктика».

Вторую плиту в августе 1999 года обнаружили участники Морской арктической экспедиции МЧС РФ «Gold Area II» на восточном острове в группе из двух небольших островов у северо-западных берегов Новой Земли – на островах Баренца, названных так в 1823 году во время третьего плавания к архипелагу на военном бриге «Новая Земля» выдающимся русским мореплавателем Ф.П. Литке. Вот как об этом событии рассказывали очевидцы. Один из них, Сергей Мутелика, «зашнуровывал ботинок и увидел рукотворный угол плиты». Она лежала в 250 м северо-западнее триангуляционного знака «Находка», имеющего шифр «Баренц. пир. восточн. 4 кл, 55 г». Координаты плиты – 76⁰13’33» с. ш. и 61⁰21’30» в. д. Размеры – 60х76х13 см. Пролежавшая почти 120 лет плита «без значительных повреждений в хорошем состоянии, уложена с небольшим наклоном на груду камней, торчала из земли лишь одним задним углом, находилась нижней правой частью на ¼ в грунте». Экспедицией МЧС «памятник был восстановлен – сложен из камней холм (первоначальный гурий), плита установлена лицевой стороной к морю». Тем самым как будто бы В. Баренц «снова имел возможность «наблюдать» то море, по которому он когда-то путешествовал».

Этот остров – узкий, вытянут с юго-запада на северо-восток, примерно 8 км длиной и максимум 700 с небольшим метров шириной. Низкий, с тремя возвышениями – 24,0 (в западной части, «Находка»), 26,3 (в восточной, «Рог») и 29,6 (в центре острова) метра над уровнем моря. В 1955 году на них установили триангуляционные знаки. Возвышения – выходы древних пород. Основная часть острова занята галечниками. Северный берег – обрывистый (обрывы 7–8 м). В западной и восточной частях находятся небольшие мелкие озёра. Вдоль внешнего (мористого) берега острова тянется полоса торчащих из воды или немного скрытых под водой камней, заметных только во время волнений. Остров отделён от суши Северного о-ва Новой Земли узким проливом (ширина не более 700 м).

Сейчас достоверно неизвестно, кто мог бы увидеть эту плиту ранее, после её водружения здесь в 1879 году. Может ими были участники работавшей на севере Северного острова архипелага геологической экспедиции Г.В. Горбацкого, но в его краткой заметке этот остров не упоминается. В 1960 году, с 14 по 30 августа, тут работала экспедиция из шести человек, построившая на западе острова сарай, а в 1966 – в течение трёх месяцев (июль, август, сентябрь) в восточной части острова базировалась ещё одна экспедиция (по сообщению В.В. Кудрявцева от неё на острове остались «5 бочек бензина АИ-60, много батарей АКБ»). В сарае экспедиция МЧС РФ обнаружила бутылку с вложенными внутрь двумя записками. Но ни в одной из них не было упоминаний о находке мемориальной плиты.

Любопытен и такой факт. На этой плите выбита надпись: «В память Мыс Нассау открыт голландским мореходом Виллемом Баренцем 10 июля 1594 г.». Но мыс Нассау отстоит от этой точки километров на 7–8 к востоку. Либо голландцы не дошли до мыса Нассау, либо за него ошибочно приняли о. Баренца. В лоции Н.И. Евгенова говорится, что «мыс Нассау полого спускается к морю и мало приметен». Может в этом кроется разгадка.

На Новой Земле есть ещё одно место, где голландцы могли бы установить памятную плиту. Это – берег Ледяной Гавани, на месте зимовки команды Баренца. Но сюда в 1879 и в последующие годы шхуна не дошла, видимо, из-за неблагоприятной ледовой обстановки.

В 1995 году совместная российско-голландская экспедиция на берегу залива Ледяная Гавань установила памятную плиту на месте зимовки Виллема Баренца и его спутников. Она выполнена в схожем с объектами XIX столетия стиле. В настоящее время эта территория на северо-востоке Северного острова архипелага входит в состав национального парка «Русская Арктика» и сюда нередко приезжают участники различных экспедиций, туристы и сотрудники парка.

Вернуться в Содержание журнала

Нет гарантии от нападения

Таёжные клещи распространены по всей лесной зоне Российской Федерации. Средний Урал относится к районам с высокой численностью клещей и эндемичным по заболеваниям, переносимым клещами, таким как клещевой энцефалит и Лайм-боррелиоз.

При посещении лесов для защиты от укусов клещей и заражения переносимыми ими заболеваниями следует соблюдать правила по технике безопасности, приведённые ниже, и применять меры по защите от нападения клещей. При этом необходимо помнить, что ни одна из мер, и даже весь комплекс мер, не даёт стопроцентной гарантии от нападения клеща.

Информированность

Следует знать, что период активности клещей длится с апреля (схода снежного покрова) до середины июля, с пиком в мае-июне. В этот период следует по возможности воздержаться от походов в лес, либо особо тщательно соблюдать все меры предосторожности. Во второй половине лета активность клещей спадает, но никогда не бывает нулевой – отдельные особи могут нападать вплоть до сентября.

Перед походом в лес следует уточнить, не является ли район вашего посещения местом с особо высокой численностью клещей, и узнать, какой процент клещей является носителем особо опасных инфекций, и каких.

Безопасное поведение

Следует знать, что клещи нападают на свои жертвы с травы и кустарника, обычно не выше 50-70 см. Поэтому в клещевой сезон следует избегать густой травы или зарослей, не сидеть и не лежать на траве, останавливаться на стоянку в открытых местах, где мало травы. Если на территории есть оборудованные дорожки и места для стоянок – пользоваться только ими, с дорожек по возможности не сходить.

Одежда для максимальной защиты

При посещении леса в клещевой сезон следует особое внимание уделить экипировке, которая должна быть барьером для проникновения клеща. Одежда должна быть плотной, защищать всё тело, и светлых тонов, чтобы можно было легко заметить прицепившихся клещей.

Клещи при нападении ползут вверх, поэтому Ваше облачение должно исключать возможность заползания клеща внутрь. Брюки лучше заправить в ботинки или носки, верхнюю часть – в брюки.

Отлично, если одежда не имеет застёжек. Рукава должны быть длинными, с плотными манжетами. Голову также по возможности следует защитить капюшоном или косынкой. Лучше всего пользоваться специальными противоэнцефалитными костюмами, обеспечивающими максимальную защиту.

Репелленты и акарициды

Для защиты от нападения клещей следует применять химические средства защиты – репелленты и акарициды.

Репелленты отпугивают клещей, препятствуя их нападению, акарициды убивают их. Репелленты могут наноситься на кожу, акарициды наносятся только на одежду.

Применяя химические средства защиты, необходимо следовать прилагаемой инструкции. Химические средства защиты обладают неодинаковой эффективностью. По возможности следует изучить опыт их применения в вашем регионе.

Самосмотры и взаимоосмотры

Находясь в лесу, необходимо регулярно проводить само- и взаимоосмотры. Рекомендуемая периодичность осмотров в клещевой сезон – каждые 15-20 минут. Одежда должна быть светлых тонов, что позволяет быстро заметить ползущего клеща. Всех обнаруженных клещей следует уничтожить.

После возвращения домой следует тщательно осмотреть всё тело, особенно труднодоступные места. Одежду следует тщательно осмотреть и по возможности выстирать при высокой температуре.

Обнаруженного присосавшегося клеща следует немедленно удалить. Для этого существует несколько способов, они общеизвестны.

Чем дольше клещ находится на теле, присосавшись, тем больше инфекционных агентов (вирусных и бактериальных частиц) он впрыснет в ранку, тем выше риск заражения и тяжёлого течения болезни. После удаления ранку следует продезинфицировать, это также снижает риск заражения.

Если не получается удалить клеща самому, следует немедленно обратиться в травмпункт.

Анализ клеща

Обнаруженного присосавшегося клеща следует немедленно сдать на анализ в специализированные пункты. Лучше это сделать в тот же день, либо на следующий. Спустя три дня возбудители болезней погибают, и анализ не даёт результата.

Результаты анализа обычно бывают готовы через 3 дня. Если клещ оказался инфицированным, следует немедленно обратиться к врачу.

Вакцинация

Вакцинация – достаточно эффективный способ защиты от вируса клещевого энцефалита. Её следует проводить заранее, заканчивая цикл примерно за 2 недели до выезда в эпидемологически неблагополучные районы и сезоны, чтобы успел сформироваться стойкий иммунитет.

В случае укуса инфицированным клещом непривитым лицам проводится экстренная серопрофилактика – введение иммуноглобулина против клещевого энцефалита в течение 96 часов после укуса.

Следует помнить, что вакцинация эффективна только против клещевого энцефалита, который вызывается вирусом. Против болезни Лайма, которая вызывается бактериями, вакцины нет! В случае заражения Лайм-боррелиозом необходим приём специальных антибиотиков под наблюдением врача.

Вернуться в Содержание журнала