Глаза Чэня расширились. Он ухватился ладонями за стенки капсулы и резко поднялся. Застыв на секунду, он перегнулся через борт, и его долго и мучительно вырвало белым криогелем. Вытерев трясущейся ладонью губы, Чэнь прохрипел:

— Элис!..

— Слушаю, капитан Синчэнь, — из динамиков системы оповещения раздался мелодичный голос главной системы корабля.

— Поднимай первого помощника, научного офицера… и десантную команду.

 

Первый врач “Гензеля” Шакти Сингх прислонилась к белой пластиковой стене кают-компании. Она разглядывала молодые лица десантников. За три тысячи лет пути десантную команду поднимали из криосна только два раза, на самых первых остановках, и сейчас они выглядели лишь немногим старше, чем в день старта. И Шакти, и Чэнь бодрствовали в каждой из семи предыдущих систем. Виски капитана посеребрила седина, а лоб Шакти испещрили морщины. Четырнадцать лет бодрствования в десятках световых лет от Солнца, надежды и энтузиазм, сменяющиеся разочарованием и усталостью — тошнотворно одинаковые тусклые древние звёзды и безжизненные пыльные планеты в обитаемой зоне, монолиты Вех на дальних орбитах и никаких следов жизни. Согласно протоколу, первого помощника Веру Тоскову и научного офицера Грега Корбана тоже поднимали каждый раз, но едва становилось понятно, что ничего нового в системе не найти, Вера и Грег ложились обратно в криокапсулы. Исследование системы завершалось в полуавтономном режиме, капсулы с докладом отправлялись к Солнцу. Сканеры считывали с зарядовых состояний Вех координаты следующей системы, бодрствующие члены экипажа погружались в криосон. “Гензель” гасил вращение, отключая искусственную гравитацию, и ионные двигатели разгоняли корабль до семи процентов скорости света. А потом — сотни лет полёта в автономном режиме, торможение в следующей системе, ротационные двигатели опять раскручивали обитаемое кольцо “Гензеля”, создавая искусственную гравитацию, и снова мучительное пробуждение от криосна…

Кофе помогал согреться. Не физически — тела экипажа давно нагрелись до нормальной температуры, тепло было, скорее, психологическим. Аромат кофе заполнял кают-компанию, толстые керамические кружки уютно грели ладони, словно и не было этих сорока пяти световых лет до Земли.

— Наконец-то меня разбудили не напрасно, — Грег Корбан довольно ухмылялся. Он ссутулился за столом, одной рукой сжимая кружку, а другой листая в пэде данные со сканеров. — Есть, с чем поработать. Что бы мы ни нашли здесь, это затмит любое открытие сделанное на Земле. Если на Земле, конечно, ещё делают открытия…

— Главное — не терять голову, — Вера Тоскова перекатывалась с пятки на носок, перекладывая кружку из руки в руку. — Не расслабляться.

— Я расслаблюсь, когда снова потрогаю траву, — сказала Шакти. — Настоящую, которая растёт из настоящей земли, а не в агро-отсеке. Серьёзно, я не шучу! Всё, о чём я мечтаю — чтобы капитан и Грег сделали здесь своё великое открытие. Тогда мы ляжем в капсулы и проснёмся на орбите Земли.

— Ага, мы приземлимся, ты сбежишь по трапу, рухнешь на колени и примешься трогать траву. — Грег захихикал и продолжил: — Если на Земле, конечно, ещё растёт трава…

Грег Корбан считал, что шутки про то, что ещё существует на Земле, а что уже исчезло, не устаревают и за тысячи лет. Правда, над его шутками никто не смеялся. Десантники, кажется, ещё не успели прочувствовать, какое расстояние и время отделяет их от дома. Шакти, напротив, прочувствовала это слишком сильно, ну а Вера, кажется, не смеялась вообще.

— Капитан на палубе! — очень серьёзно скомандовала Вера.

Десатники вскочили, благоговейно вытянувшись по стойке смирно. Шакти поставила чашку на стол и выпрямилась. Грег облокотился о стол и слегка приподнял зад из кресла, продолжая смотреть в пэд.

— Вольно, — Чэнь прошёл через кают-компанию к дальнему концу стола, развернулся, и заложил руки за спину. — Доброе утро, дамы и господа. Текущая обстановка: мы добрались до восьмой системы. И это первый раз, когда, на периметре системы нет монолитов.

Чэнь энергично зашагал по кают-компании.

— На первой планете сканеры обнаружили структуры. Нечто огромных размеров и, очевидно, искусственного происхождения. Элис спустила дронов. Вот то, что они сняли.

Над столом кают-компании вспыхнула голографическая панорама. Блеклое старое солнце, льющее тусклый свет сквозь белёсую пыль. Серая равнина, похожая на марсианскую, только за вычетом всего красного. Сглаженные временем скалы, и посреди распахнувшейся меж скал равнины — арки и амфитеатры, обелиски и площади, конструкции, размеры которых на голограмме оставались неопределимыми.

— Кварц, ангидрит и галит, — капитан остановился и сложил руки на груди. — Атмосфера меньше пяти миллибар. Планета, мёртвая уже сотни миллионов, если не миллиарды лет. Мы видели это уже не раз. Чего мы не видели…

Чэнь ткнул пальцем в руины и развёл руками.

— Оно тоже мёртвое. Мертвее не бывает. Но это первый раз, когда мы обнаружили очевидные следы Титанов на поверхности планеты. Так что мы высаживаемся. Я поведу десант.

— Капитан Синчэнь, — Вера Тоскова протестующе вытянулась. — Насколько разумно…

— Я поведу десант, — твёрдо повторил Чэнь.

Шакти усмехнулась. Вряд ли кто-то смог бы переубедить Чэня Синчэня, главного героя Солнечной системы — героя трёхтысячелетней давности, не забыла уточнить у себя в голове Шакти. Чэнь заслужил беспрекословное право подчинения ещё на Марсе, во время катастрофы на космодроме Тарсис. Обрушившаяся балка размозжила лейтенанту Синчэню стекло гермошлема, но за пятнадцать секунд до потери сознания Чэнь успел перезапустить отказавшую аварийную систему. А потом лейтенант Синчэнь двадцать семь секунд лежал лицом в красной марсианской пыли, пока над ним не развернулся аварийный гермокупол, и на безжизненное тело не спланировал медбот. Именно тогда, вернее, через шесть минут в лазарете космодрома, Шакти впервые увидела Чэня и спасла ему жизнь. После этого инцидента Чэнь Синчэнь, прыгнув через три ступени косной космофлотской иерархии, стал капитаном, а Шакти Сингх — штатным врачом всех его экспедиций. Включая экспедицию Чэня к одному из обнаруженных за орбитой Плутона монолитов.

— Именно наша с доктором Сингх экспедиция, — Чэнь слегка кивнул в сторону Шакти, — обнаружила кристаллический монолит, данные с которого удалось расшифровать. Я говорю это не потому, что хочу перед вами похвастаться. Вы и так знаете, чего мы добились, иначе вы вряд ли записались бы в эту миссию. Я говорю это, чтобы напомнить, что мы оказались здесь не случайно. Три тысячи лет назад мы взошли на великий путь, ведущий к глубочайшей из тайн. И теперь мы оказались у его конца… или, может быть, у начала.

 

Над мерцающей оранжевыми и зелёными огоньками приборной панелью мостика “Гензеля” висели семь голограмм. Две крупные — трансляции с камеры на шлеме Чэня и с одного из дронов, парившего над экспедицией, и пять поменьше — картинки со шлемов десантников, а ещё панорама со второго дрона, кружившего на большей высоте. Экспедиция пробиралась среди огромных серых глыб, запорошенных белой минеральной пылью. Ботинки десантников поднимали тускло мерцающие в блеклом свете облачка, из-за низкой гравитации медленно оседавшие в предельно разреженной атмосфере. Шакти, Вера и Грег напряженно всматривались в голограммы.

— Окей, вот тут Титаны вполне могли обитать, — сказал Грег. — Подходящие масштабы. Построить Вехи могла и мелочь какая-нибудь, вошки там или тихоходки, дай только время. Но строить что-то таких размеров на планете с плюс-минус нормальной гравитацией…

— А Вольф тебя не убедил? — поинтересовалась Шакти. Грег лишь повёл плечом, всматриваясь в голоэкран.

В системе Вольф 1069, на шестой остановке “Гензеля”, обнаружились единственные за весь маршрут очевидные следы Титанов — не считая, конечно, Вех на дальних орбитах каждой системы. На пыльной безжизненной планете у тусклой старой звезды сканеры Элис засекли неоднородности действительно титанических размеров. Разобраться в том, что за структуры погребены под слоями пород, могла бы масштабная археологическая экспедиция, но никак не компактный экипаж “Гензеля”. Так что Чэнь не стал поднимать из криосна ни десантников, ни учёных, и велел Элис построить маршрут до следующих координат, считанных с зарядовых состояний в структуре Вех.

— Это оно?

Чэнь и десантники остановились на краю огромной круглой площади. В центре возвышался обелиск — полуторакилометровая белоснежная игла. Такая гигантская, такая холодная и такая чужая, подумала Шакти и поёжилась от смутного тревожного ощущения, словно ледяная иголка кольнула ей в сердце.

— Да, — ответил Грег. — Сканеры обнаружили кристаллическую структуру, аналогичную структуре Вех. Такой же монолит. Только никаких зарядовых состояний считать не удалось.

Чэнь молча двинулся к обелиску. Голограммы с камер десантников четырежды показали затылок его шлема с цифрой восемь — счастливым числом капитана Синчэня.

— Одновременно впечатляет и фрустрирует, — пробормотал Грег. — Три тысячи лет  только для того, чтобы прилететь на планету-некрополь…

— Некрополь предполагает останки, — заметила Вера. — Здесь никаких осмысленных останков сканеры не нашли. Только пыль.

— Отставить пессимизм, — голос Чэня прервал шум статики, несколько слов пропало. — …именно в восьмой системе… — снова статика, — …счастливое число…

— Капитан, вас плохо слышно, помехи, — Вера нахмурилась и взглянула на панель датчиков. — Вспышек на звезде не было, других источников помех…

Динамики взорвались какофонией хрипов и скрежетов, голограммы залило чёрным.

— Чёрт! — Вера вскочила с места. — Элис, что со связью?

— Я фиксирую мощный электромагнитный импульс. Нет связи с дронами, нет связи с десантом.

— Источник импульса?

— Триангулирую… Источник импульса — монолит. Импульс частотно-модулированный, вероятность искусственного происхождения девяносто восемь процентов.

Шум статики оборвался так же резко, как и начался. Шесть голограмм снова появились над приборной панелью. Трансляция с нижнего дрона осталась чёрным пятном. На одной из работавших голограмм белело выцветшее небо, остальные трансляции с шлемов показывали распростёршегося в пыли десантника. Его плечо и часть груди были придавлены грудой металла.

— Капитан, что случилось? — напряжённо спросила Вера.

— Дрон упал на Белфорта. Он без сознания. Мы возвращаемся на корабль. Готовьте медблок.

 

Элис остановила вращение “Гензеля”, и на время стыковки десантного модуля на корабле воцарилась невесомость. Закончив проверку готовности медблока, Шакти на голоэкране наблюдала, как капитан и десантники вплывают в стыковочный шлюз. Элис сразу же начала раскручивать корабль снова, привычный вес успокаивающе придавил Шакти к полу.

Тридцать томительных секунд — обязательные деконтаминационные процедуры, чтобы не занести на корабль с пылью на ботинках смертоносную инопланетную инфекцию, даром, что руины выглядели абсолютно безжизненными. Вспыхнул зелёный сигнал, десантники сняли шлемы и сбросили гермокостюмы. Шакти отметила, что лицо капитана было бледным, видимо, от напряжения.

— Шакти, медблок готов?

— Да, капитан, автоносилки за дверью стыковочного шлюза.

— Лурье, Волков, вы с Белфортом в медблок. Квабе, со мной на мостик.

— Капитан, подождите, — Шакти, нахмурившись, увеличила на голограмме лицо Чэня. — Что у вас вокруг глаз?

— Вокруг глаз? — Чэнь поднёс руку к глазам. — Не понимаю. В чём дело, Шакти?

— И вокруг губ, и около ноздрей… Посмотрите сами, — Шакти вывела картинку на голоэкран в шлюзе.

Лицо капитана частично покрывала сверкающая серебристая плёнка, особенно яркая вокруг глаз, носа и рта, и едва заметная на лбу и щеках.

— Наверное, что-то со шлемом. Мы можем разобраться с этим позже? — голос Чэня звенел от напряжения.

— Капитан, мы пока не знаем, что это! — Вера нахмурилась. — Элис, введи карантинный протокол.

— Карантинный протокол активирован. Десантная группа, проследуйте в медблок.

— На хрен карантинный протокол! — Чэнь стукнул кулаком по переборке. — Элис, отмена команды.

— Голосовая сигнатура не распознана.

— Какого… Элис, отмена команды!

— Голосовая сигнатура не распознана.

— Капитан, — мягко сказала Вера, — пожалуйста, пройдите в медблок.

 

Белфорт лежал на столе в карантинном изоляторе медблока, опутанный проводами и трубками. Медбот стабилизировал его состояние, но внутренние повреждения оказались слишком серьёзными, чтобы приводить десантника в сознание. На втором столе лежал капитан Синчэнь, над ним неторопливо ползали неинвазивные сканеры. Чэнь был полностью обнажён, и в ярком белом свете медблока вся кожа его жилистого тела неярко мерцала. Лицо капитана почти полностью покрывала серебристая корка, удивительным образом одновременно очевидно твёрдая и не стесняющая мимику. Трое десантников угрюмо сидели на скамейке у стенки.

— Я чувствую себя абсолютно здоровым, — голос Чэня звучал резко и звонко. — Более здоровым, чем до десанта. Мои ментальные и физические параметры в полном порядке.

Шакти, поджав губы, смотрела на данные сканирования на голоэкране — в рамках карантинного протокола первый врач переместилась из медблока в лабораторию. В целях безопасности у лаборатории был отдельный выход в кольцевой коридор “Гензеля”. Вера и Грег отправились на мостик, Шакти находилась в постоянном дистанционном контакте с ними.

— Капитан, вы, очевидно, чем-то инфицированы. Неужели вам ни капли не страшно? — в голосе Грега звучало любопытство.

Чэнь рассмеялся:

— Чего я точно не испытываю, так это страха. Я бы скорее описал своё состояние как эйфорию. Приятный озноб. Подумать только — мы обнаружили место, где зародилось зерно жизни…

— Зерно жизни? — удивлённо спросил Грег. — Что за странная идея?

— Странная? — Чэнь на мгновение замялся, но потом продолжил с прежним энтузиазмом: — Не вижу ничего странного. Разумеется, зерно жизни зародилось здесь! Отсюда зерно распространилось по Галактике, оставляя на своём пути… Вехи? Интересный выбор названия. Вехи, да, нам нравится!

— Нам? — переспросила Шакти. — Кому — вам, капитан?

— Доктор Шакти, готовы данные сканирования, — вмешалась Элис. — Озвучить?

— Давай.

— Бактериальных, вирусных, грибковых, паразитарных или прионных инфекций не выявлено…

— Видите? — Чэнь резко, словно спущенная пружина, поднялся на столе и принялся срывать с себя датчики. — Мы в полном порядке.

— В тканях капитана Чэня наблюдаются быстро распространяющиеся кристаллические структуры.

— В каких органах? — спросила Шакти.

— На данный момент — практически во всех.

— Включая головной мозг?

— Да, наиболее сильно затронуты амигдала и гиппокамп.

— Лимбическая система, — пробормотал Грег. — Капитан, ничего удивительного, что вы не испытываете страха.

Чэнь лёгким движением соскочил со стола, его серебристая кожа ярко сверкнула.

— Страх — это атавизм, — звонко произнёс он. — Хватит волноваться за меня. Я никогда не чувствовал себя лучше. — Чэнь бросил взгляд на лежащего без сознания Белфорта. — Давайте сосредоточим усилия на тех, кому действительно нужна помощь.

Капитан наклонился над Белфортом и широко раскрыл рот. Его зубы походили на два ряда бриллиантов. Чэнь резко выдохнул, из его лёгких вырвалось серебристое облачко, окутавшее Белфорта.

— Какого хрена… Капитан, что вы делаете? — с тревогой спросила Шакти.

— Что я делаю? — Чэнь на мгновение застыл, по его лицу пробежала тень. — Мы передаём зерно жизни.

— Доктор Сингх, — вмешалась Элис, — я фиксирую новый источник электромагнитного излучения. Частотно-модулированный сигнал, схожий с сигналом монолита на поверхности.

— Где источник?

— В медблоке.

— Точнее, Элис.

— Уточняю данные… Источник сигнала — капитан Синчэнь.

— Капитан, — Грег говорил медленно и отчётливо, — с вами происходят совершенно необъяснимые изменения. Мы не сталкивались ни с чем подобным. Вы отдаёте себе в этом отчёт?

— Ничего необъяснимого, — Чэнь резко пожал плечами. — Зерно жизни пробудилось. Мы пробудились. Мы заканчиваем слияние с… с капитаном Чэнем.

Десантник Квабе вскочил на ноги, схватил со стола тяжелый металлический кейс с хирургическими инструментами и чёрной молнией метнулся через медблок к Чэню. Кейс описал в воздухе полукруг, острым углом врезался в висок Чэня и отскочил, словно от титановой брони, вырвался из пальцев Квабе и с лязгом упал на пол медблока. От удара голова Чэня лишь слегка дрогнула, сверкающая поверхность осталось такой же гладкой, без единой царапинки. Квабе ошеломлённо замер. Чэнь неуловимым движением сомкнул пальцы вокруг запястий десатника, резко дёрнул и сразу же выпустил. Квабе неестественно высоко взвизгнул, уставившись на страшные открытые переломы и на кисти своих рук, безвольно повисшие на лоскутах мягких тканей.

— Что за хрень… — выдохнула Шакти.

Квабе, теряя сознание, осел на пол. Волков и Лурье напряженно замерли. Чэнь опустился на одно колено, подсунул руки под огромное тело десантника, легко поднял его и положил на стол, после чего снова широко раскрыл рот и выдохнул ещё одно серебристое облачко.

— Капитан, — голос Веры в системе связи звучал собранно и спокойно, — что вы сделали с Квабе?

— Мы запустили исцеление.

— Вы сломали ему руки! — вмешалась Шакти.

— Любой акт агрессии должен получить симметричный ответ. Как это у вас?.. Да, око за око.

— Доктор, послушайте, — Шакти заметила, что Грег, находившийся на мостике с Верой, перешёл на закрытый канал, — я думаю, сейчас в медблоке нет нашего капитана.

— Что вы имеете в виду?

— Я сам пока не вполне понимаю. Но то, с чем мы общаемся, точно не капитан Синчэнь. Возможно, мы имеем дело с некой неорганической формой жизни.

— О Вишну! — Шакти перешла обратно на открытый канал. — Капитан, вы слышите меня?

— Капитан… — Чэнь на мгновение умолк, — капитан Синчэнь стал нашей частью. Мы полностью интегрировали аппараты мышления и коммуникации, память и сознание капитана Синчэня. Да, мы слышим вас.

— Включите медбота для Квабе, он нуждается в медицинской помощи.

— В этом нет необходимости. Он получил Зерно и скоро будет в полном порядке.

Волков вскочил и бросился к двери медблока. Он забарабанил по металлу, выкрикивая:

— Выпустите меня отсюда! Слышите, выпустите! Это самое долбанутое дерьмо, что я слышал в своей жизни! Откройте грёбанную дверь!..

— Волков, не теряйте голову, — сдержанно ответила Вера. — Карантинный протокол остаётся в силе. Как минимум до тех пор, пока мы не разберёмся, с чем мы имеем дело.

Волков ещё пару раз ударил по двери, а потом опустился на пол рядом с ней.

— Капитан… или кто бы вы ни были, — сказал Грег. — Ответьте, что вы такое?

— Мы — жизнь.

— Я правильно понимаю, — голос Шакти дрогнул, — сейчас мы говорим с чёртовыми кристаллами?

— Да, мы имеем кристаллическую структуру.

— Какая же вы на хрен жизнь?

— Вам свойственно смешивать понятия, — Чэнь холодно улыбнулся. — Вы ошибочно считаете органику жизнью. На самом деле, органика — неполноценный короткоживущий суррогат, ненадёжный субстрат, который мы способны наделить настоящей жизнью.

— Как вы это делаете? — спросил Грег.

— Мы несём Зерно. От планеты к планете, от звезды к звезде. Мы дарим настоящую жизнь примитивной органике.

— Выпустите меня… — простонал Волков.

— Чего ты разнылся-то, — неожиданно звонко произнёс Квабе. — Смотри, эта хрень реально работает.

Он сел на столе и вытянул перед собой руки. Переломы исчезли, кисти поблёскивали, словно на них были надеты сверкающие перчатки.

— Кристаллы ускоряют регенерацию, — Грег снова перешёл на закрытый канал. — Вернее, они замещают ткани, сохраняя форму носителя, но приобретая новые свойства. Судя по данным Элис, они извлекают элементы из органических соединений и перестраивают их в новую структуру. Это, я прямо скажу, абсолютно невиданная хрень. У этих структур кристаллическая решётка напоминает структуру монолитов Вех, но на порядок сложнее. Я думаю, перестройка затрагивает и ткани мозга. Квабе перестал чувствовать страх, так же, как ранее перестал капитан. Вероятно, Квабе тоже скоро… как они сказали? Интегрируют. Что ещё мы знаем, доктор Сингх?

Шакти попробовала собраться с мыслями.

— Они передаются по воздуху, — сказала она. — Эта серебристая пыль, которую выдыхал капитан… Думаю, это очень мелкие и лёгкие кристаллы. Они могут перемещаться с воздушными потоками.

— Значит, Лурье и Волков тоже заражены. И чем дальше, тем быстрее распространяется инфекция. Грёбаная хрень… Ладно, хорошо, что у изолятора замкнутый контур вентиляции. Элис, какие есть способы избавиться от кристаллов?

— Нагрев до температуры плавления, интенсивное ионизирующее излучение, воздействие на резонансных частотах…

— А что-то, что не убьёт наших товарищей? — спросила Вера.

— Есть ли варианты, которые не повредят носителю? — уточнил Грег.

— Исходя из имеющихся у меня данных, таких вариантов нет.

 

В изоляторе медблока Волков и Лурье с опасливым любопытством рассматривали серебристые руки Квабе. В их взглядах было всё больше интереса и всё меньше страха.

— Кайф, да? — раздался вдруг голос Белфорта. Он сел на столе и принялся снимать датчики и выдирать катетеры из серебристо мерцающей кожи.

Чэнь скользящим движением скользнул к Белфорту и положил ему ладони на плечи. На несколько секунд Чэнь и Белфорт замерли.

— Фиксирую частотно-модулированный сигнал, — доложила Элис.

Чэнь опустил руки и повернулся к одной из камер наблюдения. Глядя прямо в объектив, он сказал:

— Мы готовы. Выпустите нас.

— Очень интересно, — в голосе Грега звучало какое-то детское любопытство. — Готовы к чему? И зачем нам вас выпускать?

— Чтобы мы сделали вас лучше и сильнее. Именно для этого мы существуем. Мы двигаемся сквозь космос и помогаем органике стать лучше и сильнее.

— Как здорово наконец-то встретить тех, кто точно знает причину своего существования, — в паре сотен метров от лаборатории, на мостике, Грег наверняка ухмыльнулся, Шакти словно увидела его иронично искривлённые губы. — Только я хотел бы сначала задать несколько вопросов. Например, такой — где же эта органика, которую вы сделали лучше и сильнее? Это восьмая система на нашем пути, и мы ни разу не встретили даже следов жизни. Не считая Вольфа.

— Мы ответим на ваши вопросы, потом вы выпустите нас, — Чэнь безмятежно уставился в камеру. — Жизнь конечна. Мы делали органику прочнее, но она переставала размножаться. Со временем связи ослабевали, и жизнь обращалась в прах. Чтобы поддерживать жизнь, нам нужно нести Зерно дальше.

Чэнь стоял абсолютно неподвижно, глядя в камеру сияющими глазами. За его плечами так же неподвижно стояли Белфорт и Квабе, чуть поодаль расположились Волков и Лурье. Они внимательно и спокойно слушали.

— Грег, — Шакти перешла на закрытый канал. — Кажется, Белфорт и Квабе уже в том же состоянии, что и капитан. Волков и Лурье тоже скоро завершат — как оно назвало это… слияние?

— Да, — ответил Грег. — И у нас нет ни малейшей идеи, как остановить или хотя бы замедлить процесс.

— Что это вообще такое? — спросила Вера. — С чем мы имеем дело?

— Я бы сказал, что это паразит, — ответил Грег. — Неорганическая паразитическая форма жизни. Возможно, искусственная. Немного напоминает страшилки про серую слизь, только более избирательную, опасную лишь для органики. — Грег перешёл на открытый канал. — Честно говоря, пока что для меня всё выглядит так: вы движетесь по Галактике, инфицируете и уничтожаете органическую жизнь. У вас есть доступ к памяти капитана Чэня, так что вы должны знать, что на нашем пути мы не встретили жизни. Только пустые пыльные планеты в обитаемой зоне старых звёзд. Если на этих планетах раньше и была жизнь, то к настоящему моменту они мертвы уже миллиарды лет.

Чэнь спокойно кивнул и сказал:

— Конечно, они мертвы. Но там, где мы встретили и улучшили органику, жизнь продержалась гораздо дольше, чем если бы мы предоставили её саму себе. Органике свойственно после определённого момента развития уничтожать жизнь на своих планетах. Это происходит очень быстро, в ваших единицах — за тысячи лет. Так что нам нужно поспешить, чтобы спасти жизнь на вашей планете, если, конечно, ещё не поздно.

— То есть вы уже встречали разумную жизнь? — спросила Вера.

— Здесь, в колыбели, мы сосуществовали с разумной органикой. Вы называете их Титанами. После того, как мы улучшили Титанов, они построили нам автоматические корабли. Дальше на пути нашего Зерна мы лишь единожды встретили органику, уже достаточно развитую, чтобы построить новый транспорт для Зерна, и при этом ещё не уничтожившую себя.

— Вольф, — догадалась Шакти. — Вы встретили их на Вольфе?

— Да, так вы называете эту систему.

— Когда вы отправились в путь? — спросил Грег.

— Пользуясь вашими единицами — больше четырёх миллиардов лет назад.

Они двигались от звезды к звезде, подумала Шакти, инфицируя и порабощая органическую жизнь, которая переставала размножаться и существовала в кристаллической форме — сколько, миллионы лет? Десятки, может быть даже сотни миллионов лет без развития, в кристаллическом плену. И рано или поздно кристаллы рассыпались в прах, оставляя мёртвые пыльные планеты у старых звёзд…

— Марс, — сказала Шакти. — Вы добрались до Марса.

— Точно! — воскликнул Грег. — Четыре миллиарда лет назад, пока Земля была ещё совершенно непригодна для жизни. Марс, ноахский период. Вода, плотная атмосфера… Там была жизнь, да?

— Да, там была безмозглая органика, — ответил Чэнь.

— И ты, твоё Зерно осталось там? — спросил Шакти. — А ваши корабли полетели дальше? Тебя оставили с безмозглой органикой, ты поглотил её, а потом медленно угасал и распадался, пока не превратился в пыль, смешанную с красным марсианским песком. И потом…

— Тарсис, — Шакти услышала, как Грег щёлкнул пальцами. — Во время аварии на Тарсисе, когда шлем капитана Синчэня разбился… Чэнь упал в марсианскую пыль, в его раны попали кристаллы. Старые, мёртвые кристаллы, с почти угасшими зарядовыми состояниями. Но их хватило, чтобы активировать Веху.

— Подождите, — сказала Вера, — то есть именно из-за кристаллов экспедиции капитана Синчэня удалось расшифровать данные, считанные с Вехи?

— Да, — ответил Чэнь. — Потому что капитан Синчэнь был избран нести угасшее Зерно обратно в колыбель, чтобы снова возродить в нём жизнь. На этот случай мы и оставляли Вехи, так, чтобы угасшее Зерно могло вернуться в колыбель. Мы ответили на все ваши вопросы, теперь вы выпустите нас.

Шакти хмыкнула и покачала головой — самоуверенность кристаллического паразита была пугающе обескураживающей.

— Ещё один, последний вопрос, — сказал Грег. — Вы сказали что-то про путь вашего зерна. Их было много, этих Зёрен?

— Да, отсюда, из колыбели, мы отправили множество Зёрен.

Вот и ответ на парадокс Ферми, подумала Шакти. Где разумная внеземная жизнь? Где все? Они рассыпались в пыль. Их уничтожил кристаллический паразит, медленно и неотвратимо расползавшийся из этой системы. Докуда он успел добраться? Мы летели всего три тысячи лет, а у него было больше четырёх миллиардов…

— Первый помощник Вера Тоскова, — голос Чэня металлически лязгнул. — Я приказываю вам открыть дверь изолятора медблока.

— Не делайте этого, — сказала Шакти по закрытому каналу. — Там нет капитана, там только кристаллическое дерьмо.

— Я согласен с доктором Сингх, — голос Грега был спокойным и серьёзным.

— Капитан Синчэнь, — Вера сделала паузу, подбирая слова. — Я оставляю в силе карантинный протокол. Ради вашего блага и ради блага десантной команды. Мы найдём способ освободить вас от… от этих кристаллов. Дайте нам немного времени.

Чэнь молча обвёл взглядом изолятор, скользнул к двери и без замаха ударил кулаком в смотровое окошко. Трёхслойное бронированное стекло выдержало удар. Чэнь на секунду замер, а потом принялся методично, с равными интервалами бить по стеклу — левой рукой, правой, левой, правой… Шакти завороженно смотрела на нечеловечески экономные движения его сверкающего тела. После десятка ударов по первому слою стекла побежала трещина, ещё через несколько секунд стекло осыпалось градом осколков. Чэнь продолжил наносить удары, уже по второму слою.

— Капитан Синчэнь! — в голосе Веры зазвучал металл. — Как командующий офицер корабля я приказываю вам…

Второй слой разлетелся, Чэнь же без малейшей паузы продолжил бить по последнему, третьему слою.

— Вы нарушаете карантинный протокол, — Шакти услышала, как Вера сглотнула. — Это ни к чему не приведёт. Вы не сможете покинуть изолятор, замок заблокирован.

Третий слой бронированного стекла рассыпался под ударами Чэня. Неестественно изогнувшись, капитан просунул голову в смотровое окошко. На голоэкране, показывавшем основное помещение медблока, Шакти увидела, как Чэнь опустил подбородок между двумя острыми осколками. Они должны были разрезать кожу на его шее, но вместо этого отломились, не оставив ни малейшей царапины. Чэнь ещё немного вытянулся, повернул голову и выдохнул серебристое облачко на панель замка, после чего вытянул голову из смотрового окошка и выпрямился.

— А это ещё на кой хрен? — пробормотала Шакти.

Чэнь лёгким стремительным движением шагнул к камере наблюдения, привстал на цыпочки и снова выдохнул. Несколько секунд ничего не происходило, а потом по голоэкрану пробежала серая паутина помех. Изображение пару раз моргнуло и погасло.

— Элис, что с камерой изолятора? — спросила Вера.

— Контроль над камерой потерян.

— Почему?

— Исходя из имеющихся данных, контуры системы видеонаблюдения поражены инородной кристаллической структурой.

Словно подтверждая слова бортовой системы “Гензеля”, голоэкраны начали один за другим гаснуть.

— Дверь! — воскликнула Шакти. — Элис, что с дверью изолятора?

— Контроль над замком двери изолятора медблока потерян. С вероятностью девяносто пять процентов замок двери будет открыт в течение пятидесяти секунд.

Они вырвались, подумала Шакти. Её кожу словно облило жидким азотом. Сейчас они откроют дверь изолятора, и окажутся в медблоке, а потом…

— Вентиляция, — голос Грега звучал резко и напряжённо. — Система вентиляции основного помещения медблока не изолирована от основной сети. Элис, они уже открыли дверь?

— К сожалению, я не могу ответить. Потерян контроль над замком двери изолятора медблока и над камерами наблюдения, для ответа недостаточно данных.

— Вера, нам нужно отключить там вентиляцию!

— Элис, отключи вентиляцию в медблоке.

— Контроль над системами вентиляции потерян.

Шакти рывком вскочила из кресла, всплеск адреналина иголками пробежал по телу. Эти чёртовы кристаллы опережают нас, подумала она. Мы больше не можем управлять вентиляцией, и мельчайшая кристаллическая пыль, проклятые споры этого паразита — уже сейчас они с воздушными потоками разносятся по кораблю, захватывая контроль над его системами.

— Элис, что с замками шлюза медблока?

— На данный момент оба замка закрыты. Внутренняя дверь шлюза испытывает периодическое механическое воздействие с импульсом силы около пяти тысяч ньютонов на секунду.

Хвала Вишну, что замки дверей медблока открываются только изнутри, и только с помощью голосовой сигнатуры, подумала Шакти. Бронированное стекло и металл задержат кристаллическое дерьмо, пока я…

— Элис, построй карту воздушных потоков в вентиляционной системе. Оценивай в реальном времени, где могла оказаться кристаллическая пыль. Считай источником медблок. Выводи карту на мой пэд, отмечай потенциально заражённые зоны красным.

На голоэкране пэда вспыхнула трёхмерная схема кольца “Гензеля”. Изолятор и медблок светились ярко-красным, находившиеся по обе стороны от него технические помещение были розовыми — кристаллическая пыль уже могла распространиться туда. На очереди были санитарный блок и лаборатория.

Шакти бросилась к двери и выскочила в кольцевой коридор. Изолированная система вентиляции коридора должна была обеспечить ей безопасность, до тех пор, пока Чэнь и десантники, вернее, захвативший их паразит не вскроет шлюз медблока. До этого оставалась пара минут.

— Грег, Вера, — Шакти быстро зашагала по коридору. — Я иду в стыковочный шлюз, за гермокостюмом. Встретимся там.

— Мы с Грегом остаёмся на мостике, — ответила Вера.

— Зачем? — удивился Грег. — Нам нужны гермокостюмы, нам нужно защитить себя от кристаллов…

— Нам нужно защитить мостик от того, что захватило капитана. Элис, заблокируй замки дверей мостика.

На схеме корабля санитарный блок и лаборатория стали розовыми. Дальше в одну сторону следовали жилые модули, в другую — кают-компания, мостик, крио-отсек… Шакти побежала.

— Вера, это полная хрень! — крикнул Грег. — Ты видела, на что способны кристаллы!

— Я, — командующий офицер “Гензеля”, — голос Веры звучал резко. — Я остаюсь на мостике. И ты тоже остаёшься здесь, это приказ.

Пробегая мимо кают-компании, Шакти бросила взгляд на экран пэда. Розовый цвет залил жилые модули.

— Элис, открой замки мостика! — приказал Грег.

— Замки мостика заблокированы приказом командующего офицера.

— Чёрт, чёрт, чёрт… Вера, по-хорошему прошу, открой двери!

— Мы остаёмся на мостике, это при…

Грег сдавленно ухнул, голос Веры оборвался.

— Грег, что там у вас происходит? — Шакти остановилась у дверей мостика. — Ответь, Грег!

— Элис, открой двери мостика, — напряженно звенящим голосом произнёс Грег.

— Замки мостика заблокированы…

— Открой грёбанные двери!

— Элис, — спросила Шакти, — что сейчас произошло на мостике?

— Контроль над камерами наблюдения потерян. Исходя из анализа записи звука… — Элис на мгновение замолкла. — С вероятностью девяносто пять процентов первый помощник Тоскова получила несовместимую с жизнью травму в результате удара массивным предметом в височную область. С вероятностью восемьдесят процентов предметом являлся огнетушитель. Передаю командование по цепочке. Научный офицер Грег Корбан, примите командование кораблём.

— Слава богу, — Грег с облегчением вздохнул и звонким голосом сказал: — Элис, открой двери мостика.

— Голосовая сигнатура не распознана.

— Ах, вот как… — спокойно протянул Грег, из его голоса исчезли тревога и смятение. — Что ж, тогда меня выпустит доктор Сингх. Шакти, прикажи Элис…

— Элис, отключи коммуникатор научного офицера Корбана, — задыхаясь, выговорила Шакти.

— Коммуникатор отключён. Доктор Шакти Сингх, примите командование кораблём, — невозмутимо произнесла Элис.

“Прощай, Грег” — подумала Шакти и выдохнула:

— Принимаю.

— Доктор Сингх, я потеряла контроль над вторым замком шлюза.

Значит, кристаллы уже в кольцевом коридоре. Они несутся наноскопическими снежинками по воздушным потокам, чтобы зацепиться за кожу, осесть на слизистых, прорасти в органах… Шакти из последних сил рванулась вперёд. В считанные секунды она преодолела последние десятки метров, отделявшие её от стыковочного шлюза.

— Элис, — прохрипела Шакти, привалившись к толстой стальной гермодвери, — пропусти меня.

Металл двери скользнул вверх, и Шакти, задыхаясь, ввалилась в стыковочный шлюз. Дверь бесшумно закрылась за её спиной. Шакти взглянула на пэд. Экран сиял бессмысленной яркой заставкой. Шакти ткнула пальцем в экран, ещё и ещё раз. Ничего, всё та же заставка.

— Элис, — Шакти перевела дух. — Что с моим пэдом?

— Я потеряла контроль над беспроводными системами коммуникации. Мы можем общаться только через систему акустического оповещения.

— Доложи статус. Что ты ещё контролируешь?

— Я контролирую менее пятнадцати процентов систем, — Шакти показалось, что голос Элис звучит виновато. — Основные вычислители, часть хранилищ данных, часть дверей и люков, системы крио-отсека, система центробежной гравитации, система маневровых двигателей, динамики акустического оповещения, микрофоны, освещение… Поправка, освещение не контролирую.

В подтверждение слов Элис свет в шлюзе мигнул и погас. Выругавшись, Шакти наощупь двинулась вдоль стены.

— Системы вибродиагностики и антивибрации, кофе-машины, очистка воды… Поправка, очистку воды…

— Реакторный блок? — перебила Шакти.

— Не контролирую. Продолжать обзор?

Шакти не ответила, потому что, наконец, наткнулась на то, что искала — стенд с гермокостюмами. Торопясь и путаясь в штанинах, она влезла в первый попавшийся костюм. Застегнув защёлку шлема, Шакти два раза быстро сжала кулак, запуская системы костюма. По гермостеклу пробежали призрачные буквы и цифры первичной диагностики, в шлем начал поступать кислород из баллона. Шакти перевела дух, включила фонарь и оглядела своё убежище. Самый герметичный отсек корабля, гермокостюм с кислородом из баллона — теперь она в безопасности, чёртовы кристаллы не смогут добраться до неё.

— Элис, — в памяти Шакти засела какая-то заноза. Что-то не давало ей покоя. — Какие акустические системы ты контролируешь?

— Динамики оповещения и микрофоны.

— Нет, было что-то ещё… Что-то с вибрациями…

— Системы вибродиагностики…

—… и антивибрации, точно. Что они из себя представляют?

— Датчики и резонансные пьезоизлучатели, которые улавливают и гасят паразитные вибрации корпуса.

— Паразитные вибрации… Ты можешь интегрировать датчики и излучатели с микрофонами и динамиками?

— Да.

— Сделай это. У тебя остались данные по кристаллической структуре этого дерьма?

— Доступ к данным по кристаллической структуре дерьма отсутствует.

— И хрен с ними. Нам нужен ультразвуковой импульс, пакет… скажем, от ноль пять до пяти мегагерц. И сразу измеряй отклики от него, микрофонами и датчиками. Надо найти резонансные частоты этого дерьма, и потом бить импульсами, пока они не разрушатся. Как камни в почках. Ты сможешь это сделать?

— Да, — Элис сделала небольшую паузу. — Я должна предупредить, что воздействие ультразвука такой частоты на человека может привести к кавитации в сосудах и лёгких, микроразрывам и локальному нагреву тканей, с высокой долей вероятности — к летальному исходу. Продолжить?

— Мне тоже достанется?

— Да. За счёт передачи через металл корпуса корабля и через воздушную среду вы также подвергнетесь воздействию импульсов. Это окажет необратимое воздействие на ткани вашего организма. Продолжить?

Шакти замешкалась. Пожертвовать собой ради спасения от кристаллического дерьма человечества и, возможно, других разумных рас — первейшее дело, если следовать этическому кодексу космофлота. Но следовать ему в сорока пяти световых годах от Земли, в клаустрофобически тесном воздушном шлюзе “Гензеля”, едва избежав смерти, или чего-то хуже смерти…

— Элис, —Шакти вдруг осенило. — Сбрось десантный модуль и открой стыковочный люк.

— Я должна предупредить, что десантный модуль будет потерян. Также должна предупредить, что из-за разницы давлений…

Шакти хлопнула ладонями по переборке и топнула ногами, активируя магнитные держатели.

— Сбрось модуль. Выпусти воздух из стыковочного шлюза. Отключи центробежную гравитацию. Потом я отцеплюсь. И после этого запускай ультразвуковые импульсы, пока отклик не станет нулевым. Пока эта дрянь не рассыплется в прах. Потом включи гравитацию и пусти воздух в шлюз. Выполняй.

Поток устремившегося к открытому люку воздуха рванул Шакти, но магниты удержали её на месте. Повернувшись, Шакти увидела сквозь люк испещрённое звёздами черное небо и проплывающий в проёме сегмент грязно-белого диска планеты. Вращение начало замедляться, Шакти почувствовала, как её ноги всё слабее давят на пол. Маневровые двигатели “Гензеля” остановили вращательное движение, центробежная гравитация исчезла.

Шакти напрягла предплечья и голени, отключая магнитные держатели. Поджав колени и сложив руки на груди, она зависла в невесомости, не касаясь стен и пола, чтобы высокочастотный ультразвук не добрался до неё через металл корпуса, от которого Шакти отделял вакуум.

Слыша только звук собственного дыхания, зависнув в паре метров от незримой и, пожалуй, лишь психологической границы, отделявшей её от ледяной чёрно-белой пустоты, Шакти потеряла счёт времени. Что, если её задумка не сработала? Что, если Элис впустую генерирует ультразвуковые импульсы, не в силах уловить резонансы, с помощью которых можно разрушить кристаллы? Тогда она, в соответствии с командой, будет делать это до тех пор, пока у неё не получится. А не получится у неё никогда. Узнать статус и прервать команду тоже не выйдет, ведь беспроводная коммуникация уже не работает, а звук в вакууме не распространяется — точно так же, как и ультразвук.

Может быть, стоит прикоснуться к переборке и спросить Элис, что происходит? Но если в этот момент Элис запустит импульс ультразвука, то Шакти испытает — что там говорила Элис, кавитации? Нагрев? Микроразрывы?

А вдруг импульсы разрушили что-нибудь в контурах Элис? Или эта дрянь уже захватила остальные системы Элис, и никакого ультразвука там нет? Тогда, наверное, лучше просто оттолкнуться от переборки, медленно выплыть из люка и долго-долго падать к бледному лику этой проклятой планеты, где даже нет шанса сгореть в плотных слоях атмосферы. Просто упасть метеоритом на покрытую белёсой пылью равнину. Или, если толчка не хватит, зависнуть на орбите невдалеке от “Гензеля”, наблюдать, как он разворачивается и стартует к Земле и, если судьба будет милосердной, сгореть в пламени ионных двигателей…

Тяжесть необходимого решения навалилась на плечи Шакти, а спустя пару мгновений Шакти поняла, что это была тяжесть возвращающейся искусственной гравитации. Внешний люк шлюза закрылся, пятки Шакти упёрлись в пол, а из вентиляционной системы со свистом ворвался воздух. Над головой Шакти вспыхнули лампы.

— Программа выполнена, — прозвучал мелодичный голос Элис. — Кристаллические формы жизни на борту корабля разрушены ультразвуковым воздействием. Возвращаю контроль над системами.

Сработало! Шакти с облегчением выдохнула.

— Хорошо, Элис, — Шакти отстегнула застёжку шлема и принялась разоблачаться. — Открой внутреннюю дверь стыковочного шлюза.

— Голосовая сигнатура не распознана, — холодно ответила Элис.

Шакти замерла.

— Элис, это Шакти Сингх, — голос Шакти прозвучал ясно и звонко. — Впусти меня.

— Голосовая сигнатура не распознана, — повторила Элис.

По телу Шакти пробежала волна озноба. Это было, как ни странно, даже приятно. Шакти опустила глаза на гермошлем, который держала в руках. На затылке шлема она увидела ярко-красную цифру восемь — счастливое число Чэня Синчэня. Шакти была в гермокостюме капитана, в том самом, в котором он спускался на поверхность. Осознание вспыхнуло в голове Шакти и электрическим разрядом пробежало по всему телу: мельчайшие кристаллы пыли, которые выдыхал капитан, осели и остались на стекле шлема, а потом попали на слизистые и в лёгкие Шакти, когда она надела шлем Чэня.

Шакти перевернула шлем. В зеркальном стекле отражалось её необычно белое лицо. На губах и вокруг глаз и ноздрей мерцали серебряные искорки. Шакти с интересом отметила, что не ощущает ни страха, ни тревоги. Напротив, она чувствовала себя как никогда собранной и уверенной в себе.

Шакти внимательно осмотрела превратившийся в ловушку стыковочный шлюз. На первый взгляд, выбраться было невозможно, но на стороне Шакти было время — очень много времени. Воздух и еда ей больше не понадобятся, мускулы уже наливались новой нечеловеческой силой, а кожу затягивала плёнка сверкающей кристаллической брони, становившейся прочнее с каждой секундой. Шакти охватило восхитительное чувство спокойствия и уверенности. Он твёрдо знала, что найдёт способ выбраться из шлюза, дотянуться до систем корабля и подчинить их себе, чтобы отправиться в долгий путь на Землю.

 

Вернуться в Содержание журнала

Топоним «Шарташ», согласно одной из версий, имеет башкирские корни: «сары» (жёлтый) и «таш» (камень), что может указывать на цвет прибрежных песков. Другая гипотеза предполагает связь с башкирским словом «шар» (болото), что логично, поскольку озеро ранее окружало множество болот. Географически водоём расположен в понижении рельефа, относящемся к северо-западной части Шарташского гранита. Этот массив является древнейшим в районе Екатеринбурга, его возраст достигает около 340 миллионов лет.
Большинство жителей района предпочитают проводить свободное время у озера гуляя по лесным дорожкам. С южной стороны Шарташа находится микрорайон ЖБИ, на севере — посёлок Шарташ, а на северо-востоке — поселок Изоплит.

Вблизи расположены общежития и учебные корпуса УрФУ, поэтому здесь часто можно встретить студентов, которые либо отдыхают, либо занимаются спортом. В парке много людей, занимаются бегом, скандинавской ходьбой, тренировками на уличных тренажёрах, а зимой — лыжными прогулками. Проложены асфальтированные дорожки, оборудованы ухоженные тропы с ровным песчаным покрытием, а также есть узкие, более естественные тропинки. Почти вдоль всего берега можно как проехать на велосипеде, так и пройтись пешком.

В 1995 и 2007 годах, центральные участки лесопарка, расположенные на восточном берегу озера Шарташ, стали жертвами разрушительных пожаров. Последствия огненной стихии потребовали вырубки пострадавших деревьев и очистки выгоревших территорий. Были предприняты меры по восстановлению лесного покрова, включая высадку елей и лиственниц. Часть пострадавших участков естественным образом заросла густыми зарослями тонкоствольных ив и осин.

До сих пор в районе Изоплита, можно наблюдать множество деревьев, упавших в результате прошлых пожаров. Многие из узких, неблагоустроенных троп, которые кажутся естественными, на самом деле являются следами противопожарных полос, проложенных для предотвращения распространения огня.

Большую часть парка занимает разреженный сосновый лес, в низинах есть берёзовые заросли. Есть несколько кедров. Встречаются единичные дубы, а клён остролистный образует даже заросли на юго-западной части парка вдоль ул. Отдыха.  В 1970-80 годы было высажено множество кустарников – сирень венгерская, барбарис, кизильник, клен гиннала и другие. Тогда же были посажены на южном берегу тополя и лиственницы. В среднем ярусе встречается много ирги, рябина, яблони.

Для чего надо сейчас делать посадки молодых деревьев в парке? Кажется, что лес растет бесконечно. Оказывается, хвойный лес растет около 80-100 лет, а потом его производительность в виде выхлопа кислорода уже не такая, как у молодняка. Можно привести пример с человеком: когда человек молодой, он работает и у него большая трудоспособность. Так и лес: пока молодой, он производит кислород. А когда дерево старое, уже нет такой отдачи кислорода.

Рост Екатеринбурга и возрастающая антропогенная нагрузка приводят к неуклонному сокращению площади Шарташского парка. Если в 1956-57 гг. он занимал 842 га, то к 2007 г. площадь уменьшилась до 752 га, а к 2021 г. составила 719,6 га. Деградация природных территорий и утрата их ценности создают предпосылки для вывода земель из-под охранного статуса, тем более что они весьма выгодны для застройки. В этой ситуации акция журнала по посадке молодых елочек приобретает особую значимость. Она позволит в будущем обновить лесной фонд парка и сохранить его как ценное место отдыха для горожан, положительно влияющая на экологическую ситуацию в Екатеринбурге.

 

Вернуться в Содержание журнала

Однако, я слишком отвлёкся в своих размышлениях от невероятной, с вашей точки зрения, истории, приключившейся со мной в один из июньских дней. На день рождения внук Андрей подарил мне японский спиннинг, коробку блестящих блёсен и я ни свет, ни заря, накачал на пустынном берегу бескрайнего камышового озера резиновую лодку и в нетерпеливом ожидании  рыбалки подналёг на вёсла. По правде говоря, уйти на рыбалку в ранний час было поводом сбежать из дому после ссоры с вспыльчивой женой, из-за всяких пустяков набрасывающейся на меня с оскорблениями и упрёками. Вот и вечером словно с цепи сорвалась, обвинив меня в том, что я плохо, по её мнению, вымыл после себя чайную чашку. И дело здесь не только в несносном характере супруги, а потому, что не любит она меня, чего никогда не скрывала и неоднократно повторяла: «Дура, я дура, что за тебя замуж пошла! Говорили мне люди, да я не послушала, а теперь ничего не изменишь, назад не воротишь». Я же после такого признания, напротив,  полагал, что всё изменить никогда не поздно, но решиться на развод, бросить детей и покинуть нелюбящую меня женщину никак не мог. К тому же, как сказано в Библии, всякая жена послана Богом, а, стало быть, не тешь себя надеждами на лучшую спутницу в жизни, неси свой крест до конца. И всё же я часто подумывал: «Эх, вернуться бы в прошлое, в застой тот и начать всё сначала! Я бы женился на другой, кроткой и ласковой девушке, а такие были у меня!» Но Бог послал мне красавицу с голубыми глазами – озёрами, в которых я утонул больше, чем на полвека. Как призналась она, вышла за меня замуж назло какому-то парню. А я любил её и безмолвно сносил её обидные слова в мой адрес, старательно трудился из всех сил для неё, для детей и внуков, которых вырастил добропорядочными гражданами. Особенно я рад за своих внуков, Андрея и Максима,  моряков, штурманов дальнего плавания. Внуки – гордость моя, я люблю их, и они отвечают мне взаимностью. И порой думаю: «А вот женился бы на другой и не было бы у меня Андрея и Максима!» Но после очередного истеричного срыва жены с воплями, криками, обзывания меня старым козлом, я всегда мысленно возвращаюсь в объятья сердечно любящих меня простушек, соблазнённых мною и покинутых, чего простить себе не могу, мечтаю вернуться в то давнее время, в «застой», где я начал бы жизнь совсем иначе.

Обуреваемый такими несбыточными мечтами ушёл я в ненастное июньское утро на вокзал, сел в электричку и уехал в дальний район, распросил местных жителей как добраться до озера,  называемого плавнями, и где, по их уверениям, ловились большие зубастые щуки. После утомительного перехода по болотистому кочкарнику, я притащился, наконец, на песчаный мысок и устало снял с себя тяжёлую ношу.  Там я, как было сказано выше, нетерпеливо накачал резиновую лодку «Фрегат», бросил в неё снасти, спецназовскую сумку с провиантом на три дня, котелок, топорик в чехле, палатку китайскую дуговую, спальный мешок и оттолкнулся от берега. На душе сразу стало легко и свободно. Умиротворённая тишина, кряканье уток со свистом рассекавших крыльями воздух низко над водой,  куличёк, замерший на листе кувшинки, стреловидный след выдры, плывущей неподалеку, гладь озера, камыши, стрекозы  – всё располагало к спокойному отдыху. «Поймаю рыбину, разведу костёрчик, заварю ушицу, поужинаю, завалюсь в палатку и предамся приятным воспоминаниям… «Вот меня горячо обнимает студентка с инъяза белокурая красотулька Танечка… Вот я в жарких объятиях продавщицы с книжного магазина симпатюльки Ниночки… Вот слёзно умоляет не покидать её почтальонка Настенька. А как прекрасна была дочь секретаря парткома Дальневосточного пароходства Лариса, вылитая «незнакомка» с портрета кисти Ивана Крамского! Мог связать свою жизнь с черноглазой выпускницей журфака Наташкой, приехавшей в нашу редакцию по направлению университета… Ведь любила же она меня! Или тихая скромница, застенчивая миловидная татарочка Зеля…А воспитатель из детского сада Рита?! Как горячо целовала она меня, клялась в вечной любви! Эх, вернуться бы хоть к одной из них… »

Пока я огибал камышовые острова, переплывал плёсы, погода переменилась. Солце спряталось за тёмные угрюмые тучи, начал накрапывать дождь. Ветер подгонял мой «Фрегат», я вглядывался в укромные озёрные заводи в поисках подходящего места, чтобы размахнуться и забросить лесу с блесной как можно дальше, но всякий раз, что-нибудь меня не устраивало. То кусты ивняка нависли слишком низко над заводью, то камыши, то коряга, торчащая из воды, за которую могла зацепитья блесна. В азарте молотил я вёслами и не заметил как заплыл далеко в плавни. Вокруг были плёсы, затянутые ряской, высокие камыши с коричневыми колотушками, напоминающими шоколадное эскимо. В такой пасмурный день я потерял направление, и не зная, в какой стороне берег, отчаянно молотил вёслами то в одну, то в другую сторону. «Ведь должно же где-то кончиться это проклятое озеро!»  – думал я, лихорадочно соображая, что делать. Ориентир взять, чтобы плыть в одном направлении, было невозможно, вокруг одни камыши, одинаковые плёсы, однообразие плавней. Поняв, что заблудился, я не запаниковал, продуктов, если растянуть, хватит на несколько дней, от жажды не умрёшь, к тому же, можно поймать рыбу, посолить её и съесть, а там, глядишь, небо прояснится, ночью по звёздам, а днём по солнцу определюсь и по прямой переплыву озеро.

Сумерки становились всё темнее и темнее. Не то поздний вечер… Не то предрассветная ночь… Свистящий ветер раскачивал камыш. Гнилостный запах прелых камышовых стеблей, тины, густой ряски, напоминавший тошнотворную вонь тухлых яиц, дышать воздухом, насыщенным сероводородом, становилось всё труднее. В голове шумело, стучало в висках. «Что это?! – подумалось мне в отчаянии, – болотный застой, с которым сравнили советское время борзописцы «жёлтой» продажной прессы!» Казалось, косматые тени мечутся вокруг меня, придавленного непонятной тяжестью. Хочется встать – не встанешь. Хочешь пошевелить рукой или ногой – не пошевелишь. Мрак, накрапывает дождь. Буря гонит лодку по вязкой болотной тине, тащит в непроглядную чернь. Порой кажется, что и не плыву я вовсе, а лечу с неимоверной скоростью навстречу бешеному ветру. Я противлюсь, внутренне напрягаясь, пытаюсь грести, но вёсла хватают  пустоту. Вихрь крутил мою лодку всю ночь, елозил уже наполовину спущенными баллонами по камышам, я же, всецело отдавшись стихии, понуро сидел, сжавшись в комок.

К полудню штормовой ветер стих так же неожиданно, как и начался вечером. Из – за поредевших облаков засветило солнце, и я ощутил под днищем лодки песчаную твердь мелководья. «Берег! – радостно подумал я. – Лодку вынесло из этих чёртовых камышей. Ладно, буду осторожнее здесь. Нельзя заплывать так далеко».

Свежий день взбодрил меня, вялого от бессонницы и кошмарного блуждания по озёрным плавням. Чистый воздух, напоенный ароматом черёмухи, белой кипенью развесившей ветви над   берегом, пьянил, дышалось легко и свободно. Дубняк, простёршийся по взгорью, краснел лилиями, розовел пионами, синел ирисами, утка – мандаринка сновала между листьями лотоса,  раскинувшимися на водной глади, и я удивлённо взирал на цветы, присущие дальневосточной фауне. «Странно… Что за место такое?  Дубы, лилии, пионы, ирисы, лотосы? У нас, в Сибири, они не  растут… Вот берёзы, сосны, ели, осины, лиственницы, огоньки на лугах, подснежники, ромашки, васильки  полевые – это у нас привычные деревья и цветы…»

Размышляя так, выволок я лодку на сухое место. С намерением развести костёр и заварить чай, чтобы согреться, так как продрог за ненастную ночь, вооружился топориком и направился в перелесок, благо сучьев для костра там было предостаточно. Лесная дорога, малонаезженная, отделяла берег от дубовой рощицы, и лишь я ступил на неё, как из-за поворота показался сверкающий рубиновой эмалью «Запорожец». Автомобиль остановился напротив меня, из него вышел моложавый коренастый мужчина в куртке – «штормовке». В таких брезентовых тёмно – зелёных куртках,  непромокаемых и с капюшоном,  в советское время ходили геологи, такие «штормовки»  в те годы  было трудно приобрести, поскольку в продаже их не было.

– Рыбинспектор Иван Гончарук, – представился водитель «Запорожца» и строго спросил: – Орудия незаконного лова имеются?

– Вот ещё! Какие у рыбака могут быть орудия незаконного лова? Надеюсь, удочкой на этом затхлом озере разрешено пользоваться, – с усмешкой ответил я, показывая спиннинг.

– Ничего себе удочка! – с любопытством разглядывая катушку, лесу, блесну, восхищённо сказал рыбинспектор. – Никогда такой не видел. И где такие делают?

– В Японии.

– Надо же! И как сумел достать такую?

– А чего доставать? Иди в магазин «Всё для рыбалки» и купи. Были бы деньги. Там этого добра завались.

– И сколько же стоит эта удочка?

– Дороговато… Спиннинг это… Но я бы его не купил… На пенсию ведь не разбежишься… Внук подарил на день рождения…

– Ну, замолол! На пенсию! На чью?! На отцову? Или на дедову? – засмеялся рыбинспектор. – Сам не работаешь что – ли?

– Нет, не работаю… Сколько можно? На пенсии уже двадцать восемь лет… Я последние года машинистом электровоза работал, грузовые поезда водил на Западно – Сибирской железной дороге… По льготному стажу на пенсию вышел в пятьдесят пять лет…

– Чего дуру гонишь? С виду ты вроде нормальный, а городишь такую чушь… В пятьдесят пять на пенсию вышел! Посмотри на себя! На деда не похож! И всё же сколько стоит этот, как бишь его? – Спиннинг, – подсказал я, удивлённый не менее  рыбинспектора его незнанием столь обычного орудия лова. – Двадцать семь тысяч Андрей отдал за него… Да ему что? Он старший помощник капитана на танкере, пришёл из дальнего плавания, по пять тысяч долларов в месяц зашибает… В иностранной компании работает… Под флагом Либерии ходит…

– Ну и заливать же ты, парень… Двадцать семь тысяч стоит! Что за ерунду несёшь?! «Волга –  Газ  – 24» девять тысяч стоит, а тут какая – то удочка, пусть даже, японская, двадцать семь тысяч! Видал пустобрёхов, но такого впервые встретил, – расхохотался рыбинспектор.

– Так это до денежной реформы… А потом при Горбаче, при Ельцине деньги обесценились. Не понимаю, почему вы не знаете об этом… А «Волгу» в нашем городе сейчас трудно на дороге встретить… Раритетом стала… Одни иномарки… По несколько миллионов рублей стоят…

– В вашем городе, это где такие чудеса творятся?

– В Бердске Новосибирской области… Вчера утром сел в лодку   и вот я здесь.

– Однако, далековато заплыл ты, парень, в своих фантазиях. С головой, смотрю, не дружишь… Совсем крыша у тебя потекла… На пьяного не похож…  С чего бы это? На лодке резиновой за сутки приплыл сюда из Новосибирска? Ты, что, меня за дурака держишь?

–  Правду говорю… Вчера утром сел в лодку, долго плутал по застойному озеру… Чуть не задохся от вони… Потом меня всю ночь дикий вихрь кружил, по озеру через камыши гнал без остановки. Иногда казалось, что смерч подхватил лодку и несёт, несёт…

Рыбинспектор смотрел на меня, как на умалишённого. Повертел пальцем у виска, головой покачал, предложил, кивнув на «Запорожец».

– Если хочешь, могу до Арсеньева подбросить.

– До Арсеньева?!  – переспросил я, удивлённый услышанным названием города. – Так это же в Приморском крае! Кстати, я работал в этом городе в редакции газеты «Восход».

– Да, так и есть, в Приморском крае! А где же ещё ему быть?

– Невероятно! Вы тоже, Иван, шутник! Ладно… Лучше поеду с вами, чем возвращаться сегодня домой, опять слушать оскорбительные выкрики жены

– Что, есть проблемы с женой? На рыбалку не пускает?

– Напротив… Иди, говорит, с глаз моих долой… Поторопился я с женитьбой…  На десять лет она моложе меня… Думал, остепенится к старости… Так, нет… Ещё несноснее стала.

– К старости? Это сколько же ей сейчас? – рассмеялся Иван. – Судя по тебе – лет двадцать?  – Ну, вы, Иван, чересчур омолодили мою  супругу.  Семьдесят три в июле стукнет.

– Не понимаю, зачем ты, парень, чушь какую – то– несёшь… Ладно, – собирай вещички.

Глядя, как я травлю воздух из баллонов «Фрегата», завистливо сказал:

– Лодка у тебя классная! С надувным дном! По блату достал, признайся.

– Прошли времена блата и дефицита… Не знаю, как у вас, а у нас в «Рыболовных товарах» каких только лодок нет… На любой вкус… Были бы деньги…

– Богато живёшь, парень… В джинсах на рыбалку ездишь… В куртке нейлоновой…

Теперь была моя очередь удивляться оценкам рыбинспектора  моих вещей.

– Джинсы?! Эка невидаль! У меня на даче их несколько пар валяется. И дома новые есть. Летние, зимние, чёрные, синие… Чего мне их жалеть? И куртка! Только для рыбалки и годна.

– Мешок у тебя такой вместительный. Карманов на нём столько. Военный, что ли?

– Да, в военторговском киоске купил…

– А это что за штуковина круглая? – полюбопытствовал рыбинспектор.

– Палатка китайская дуговая.

– Интересно… И как её раскладывать?

– Очень просто. За одну минуту можно поставить и свернуть обратно.

Я вынул палатку из чехла и она, упругая, освободившись от сжатия, тотчас расправилась. Я вновь свернул её кольцами и запихнул обратно в чехол.

– Только и всего… Делов то… Удобно, когда надо быстро укрыться от дождя, – Кстати, не дорого стоит… А что? Разве у вас такие не продают? – спросил я.

– Китайская, говоришь? У нас напряжённые отношения с Китаем, а у тебя палатка оттуда. Из пограничных районов многие жители сбежали. Шесть лет назад пёрли китаёзы на остров Даманский, да только хорошо по мордам получили… Наши «Грады» как   дали по ним! Да жаль, много наших пограничников погибло. Или ты не слыхал об этом?

– Так это когда было? Больше полвека назад… Сейчас у России с Китаем дружба. Наш президент и китайский лидер компартии в обнимку ходят. Или не так? Да только я не слишком доверяю китайцу, хитро мудрая улыбка у него на физиономии. Наши миллиардеры газ и нефть в Китай качают, лес, рыбу красную, пшеницу туда тысячами тонн продают… Из Китая нам шмутьё всякое, электронику, сотовые телефоны, велосипеды прут… Супер –  автомобили начали поставлять… Эти, как их, «Хавалы», «Чери», «Чили», «Лифаны». Зайди в интернет, посмотри, если не веришь…

Надо было видеть лицо Ивана после моих слов. Оно приняло какое– то ненормальное, а проще говоря, глупое выражение.

– Непонятно говоришь… Президент… Миллиардеры… Интернет… Машины, велосипеды из нищего Китая?! У нас, что своих великов мало?

– У них велосипеды лучше… С передачами скоростей, электроприводные… Китай сейчас высокоразвитое государство с многомиллионной армией. Ракеты в космос запускает.

– Опять сказки сочиняешь.    В Китае голодуха. Утром картошку посадят в огороде, вечером выкопают и съедят.

– Я тоже не понимаю, Иван, почему вы всерьёз не воспринимаете мои слова. Самая развитая экономика в Китае. Это общеизвестно.

Я сложил в багажник «Запорожца» вещи и не удержался от похвалы:

– Хорошо, Иван, вы сохранили машину… Блестит, как новая! «ЗАЗ – 968 М»! «Сороковка»! Большая редкость! У меня такая в молодости была. Высокой проходимости машина!

– Она и есть новая. Я её недавно купил… По талону… В целях производственной необходимости выделили как лучшему рыбинспектору,  – с гордостью добавил Иван.

– Надо же! Ещё, оказывается, продают такие машины! Несмотря на войну с Украиной. Хотя, наши отвоевали  половину Запорожья…

– Что за галиматью ты несёшь? Какая ещё, к чертям собачьим, война?

– У меня такое впечатление, что вы, Иван, живёте в лесу без радио и телевидения… Никакой информации не получаете… На Украине бандеровцы, нацисты, фашисты русских притесняют. «Москаляку на гиляку!» – кричат. Не знать, что идёт специальная военная операция?! Уму не постижимо! Это как в анекдоте про партизана, который не знал, что кончилась война и продолжал пускать поезда под откос…

– Есть у меня и радио, и телевизор чёрно – белый… Смотрю его каждый день, но такой бред, про который ты говоришь, не показывают. Кстати, Анучинский леспромхоз лес в Японию поставляет, оттуда товары разные к ним приходят… Директор обещал мне цветной телевизор продать, как придут…  – Наверно, у вас плохо торговля работает… У нас в любом торговом центре этого добра пруд пруди… У меня дома плазма через интернет подключена… Сорок каналов показывает.

– Ну, что ты, парень, всё сказки рассказываешь? Сорок каналов! Про братскую Украину какую – то  хренотень загнул…  Не надоело небылицы сочинять?

– Почему, Иван,  вы меня всё время парнем называете? Мне, как – никак, восемьдесят три года. Он опять посмотрел на меня как на законченного идиота. Я случайно глянул в боковое зеркало машины и ужаснулся: на меня смотрело молодое лицо средних лет мужчины!

Мы въехали в город.

– Надо же, и впрямь Арсеньев! Ничего не понимаю, – воскликнул я, увидев знакомую улицу Максима Горького. – Послушайте, Иван… У меня такое чувство, что мне очень долго не понадобится лодка. Возьмите её себе. Палатку, спиннинг, мешок с продуктами, куртку тоже оставляю вам.

– Как?! Это же очень дорого! –  запротестовал рыбинспектор, но я уже не слушал его. По улице не шёл, а медленно передвигал непослушные ноги. Так ходят во сне. «Какой кошмарный сон», – думал я, силясь проснуться и уже не сознавая, сон или явь. Мимо проезжали редкие автомобили и среди них ни одной «иномарки». Не убранная дворниками грязная улица, рытвины на дороге, избитый асфальт, лоточница в белом халате, продающая пирожки, мужчины в строгих чёрных костюмах и с галстуками, женщины в коротких юбках, транспаранты на стенах домов: «Народ и партия едины», «Слава КПСС!», «Решения ХХIV съезда КПСС – в жизнь!», «ХХIV съезд КПСС – программа мира!», «Партия – наш рулевой!» «Что это?! – не верил я своим глазам, – сплю или вижу всё реально? А вот и обшарпанное здание типографии… На втором этаже редакция объединённой городской и районной газеты «Восход». Забегу, проведаю коллег… Может, кто из старых корреспондентов остался… Хотя, вряд ли… Столько лет прошло…» – решил я, взбегая по знакомой лестнице на второй этаж. Стены ободраны, в непристойных надписях, в подъезде грязно, намусорено. «Странно… За столько лет ничего не изменилось», – подумал я, подойдя к оббитой драным дерматином двери. С волнением открыл её и вошёл в прихожую. Слева распахнута дверь в кабинет ответственного секретаря редакции Саши Калинина. Ответсек сидел за столом с линейкой, вычерчивая макет газетной полосы. «Как? А где же компьютер, на котором сейчас делают вёрстку материалов во всех редакциях газет и журналов?»  – первое, что пришло мне в голову, но я не успел спросить об этом Калинина. Не отрывая глаз от макета, ответственный секретарь махнул строкомером в сторону кабинета редактора

– Тебя шеф с утра ждёт… Твои заметки о поездке в совхоз «Ауровский» ставлю в номер…

Я молча в недоумении пожал плечами, прошёл по коридору и постучал в дверь с вывеской «Редактор Волосастов Виктор Сергеевич»

– Давно тебя жду, ты где пропадаешь? – недовольно спросил шеф, протирая очки.

– В «Корниловском», – неожиданно для самого себя выпалил я. – Силос в этом совхозе не подвезли на ферму, коровы стоят по брюхо в навозной жиже, не доены, так как доярки не могут подойти к ним,  Буду писать фельетон.

– Ладно, это потом… Сейчас бери машину, Костю Яцкова прихвати с собой и дуй в тайгу, на Тигровый перевал, там сегодня начались съёмки художественного фильма «Дерсу Узала». И поторопись! Понаедут туда скоро журналисты из краевой газеты, из телевидения и прочие… Мы должны опередить их и первыми дать подробные репортажи о съёмках…

– Ни фига себе! – опешил я от такого распоряжения шефа.

Мимо большой комнаты, где стояли столы большинства сотрудников редакции, я пройти не мог и привычно прошёл к своему рабочему месту заведующего отделом сельского хозяйства.  Контактный телефон, письменный прибор, стопка чистых листов бумаги, блокнот, на спинке стула модный клетчатый пиджак, на раскрытом настольном календаре 12 июня 1974 года. Почти все коллеги на своих рабочих местах, разговаривают по телефонам, выбивая информацию у руководителей предприятий, пишут статьи, репортажи, не обратив внимания на мой приход. Впечатление было такое, что я всегда был здесь, никуда не уходил, или только что вернулся из обычной поездки по полям и сёлам Анучинского района.

– Тебя чего шеф вызывал? – дымя сигаретой «Космос», поинтересовался Валентин Радченко, мой добрый приятель, сокурсник по университету, заведующий промышленным отделом редакции.   – В тайгу гонит на Тигровый перевал… Там съёмки фильма начались…

– Знаю… «Дерсу Узала»… Режиссёры Акира Куросава, Владимир Васильев, актёры Юрий Соломин и Максим Мунзук…– высказал свою осведомлённость Валентин, бывший тихоокеанский моряк, нештатный корреспондент флотской газеты «Боевая вахта». Весёлый балагур ежедневно стирал подошвы башмаков на заводах «Прогресс» и «Аскольд», на стройплощадках, в леспромхозах и на других предприятиях города и района, выколачивал информацию по телефону. Пожалуй, трудно сыскать арсеньевца или анучинца, не знакомых с этим радушным, не унывающим человеком, воспитанником Харьковского детдома.

Ещё три сотрудницы «гнали строку» за соседними столами. Заведующая отделом писем Наталья Храменкова, корреспондент сельхозотдела Наталья Зыряева, литсотрудник отдела городской жизни и района Людмила Калашник. Живые, искромётные, как и сама, критические статьи, фельетоны Храменковой почти всегда сопровождались гневными звонками и угрозами чиновников, чьё самолюбие было задето резкой критикой. Статьи отчаянной, прямолинейной Зыряевой, хлёсткие, как пощёчина,  не давали жить спокойно нерадивым сельским  руководителям. Очерки, зарисовки Людмилы Калашник о людях города и села не оставляли читателей равнодушными.

За спиной Радченко корреспондент промышленного отдела Полина Ничик, флегматичная, спокойная, добропорядочная женщина, приехавшая вместе с мужем из города Кривой Рог. Полина Ничик – настоящая рабочая лошадка. Злободневные корреспонденции этой способной журналистки, её задушевные зарисовки о людях, о трудовых буднях заводчан вызывали добрые отклики читателей.        В соседнем кабинете играют в шахматы заместитель редактора Владимир Григорьевич Гончаренко, заведующий партотделом, и фотокорреспондент Константин Павлович Яцков. Их не слышно, не видно. Материалы Владимира Григорьевича суховаты, потому что являются отражением «жизни» парторганизаций, существовавших лишь в партотчётах и в воображении горкомовских работников.   Фотоснимки Яцкова отличаются чёткостью, выразительностью, умеет Яцков заснять героя своего репортажа живым, не блеклым,  когда фотографирует механизаторов, заводских рабочих, снимает с себя кепку, надевает на  голову передовика производства, даёт ему в руки гаечный ключ. И Гончаренко, и Яцков – участники войны с империалистической Японией, штурмовали южный Сахалин и Курилы.

Шуршание бумаг, телефонные звонки, дробный стук печатных машинок, за которыми отбивали пальцы на клавишах две Светланы, хлопанье дверей и шарканье в прихожей ног посетителей  – обычная обстановка в редакции. Ничто не изменилось в ней за долгие годы моего отсутствия. До меня, наконец, дошло, что я совершенно непостижимым образом очутился во времени, о котором всегда вспоминал с ностальгией в душе, израненной горбачёвской перестройкой и ельцинским государственным переворотом власти.  Во времени, названном в постсоветское время, застоем. Странно… Неужто я и впрямь каким – то сверх естественным образом вернулся в старое советское время?! Нет! Не может быть! Но вот календарь на столе… 12 июня 1974 года. Мой блокнот… Я полистал его: записи о работе доярок, комбайнеров, рисоводов, птицеводов… А, главное, живые люди… Вот они… Странно… Могу сказать, как у них  сложится жизнь, кто, когда и отчего умрёт, но нельзя предупредить, изменить, иначе всё переменится, и я не смогу вернуться обратно домой. Вспомнился фантастический фильм «И грянул гром»  – экранизация рассказа Рэя Брэдбери, в котором туристы из далёкого будущего бежали от динозавров, наступили на бабочку,  из – за  гибели которой через много миллионов лет мир переменился, и вернуться назад не представлялось возможным.

– Константин Павлович! – прервал я матч заядлых шахматистов.  – Срочно едем на Тигровый перевал!  – И на сей раз не жалейте плёнку на съёмках фильма, а то у меня в альбоме всего две фотографии, одна с Соломиным, другая с Мунзу,… – второпях, не подумав, сказал я и прервал себя на полуслове, «Что я говорю? Ведь он ещё ничего не знает о том, что наперёд знаю я!»

– Не понял, – обескураженно пожал плечами Яцков. – Каких две фотографии?

– Да это я так… Поехали…

Я вернулся к столу за блокнотом. Храменкова поднялась из – за стола, чтобы отнести рукопись на машинку. Придержала меня, коротко шепнула, проходя мимо:

– Мой в командировку вчера уехал…

Наталья давно добивалась встречи со мной, но я упорно избегал интимных связей с этой красивой молодой женщиной, о чём позже много раз сожалел. «Дурак… Такая женщина привлекательная напрашивалась в любовницы, а я, лох, моралиста из себя корчил…» И вот он случай всё исправить, предаться запретным страстям. А хороша Наталья! Приятна лицом, роскошные волосы, выразительная грудь, стройна, умна, весела, в тесной юбке выше колен, ноги, словно точёные, на высоких шпильках. Как устоять?! Но нет, нельзя! Как знать, как всё потом обернётся? Нужно всегда помнить об эффекте бабочки, растоптанной в мезозойскую эру. Изменится мир, и я не вернусь в Бердск, не увижу дорогих мне Андрея и Максима

Я молча проследовал к выходу, поймав на себе взгляд другой Наташи, влюблённой в меня «по уши», выпускнице ДВГУ. Она, помнится, размазывая слёзы по щекам вместе с тушью, призналась мне, что любит и готова ради меня на всё. Я сказал ей тогда: «У меня маленький сын, я не могу его бросить». «Ну и что? У нас будут свои дети», – ответила девушка. «Когда у тебя будут дети, ты поймёшь, что не так – то просто оставить их ради другого человека. И я старше тебя намного», – сказал я ей тогда, но она и слушать не хотела. И вот сейчас,  стоит лишь подать ей знак, и она станет моей. Я уйду от своей жены, мы не уедем в Бердск, и мои дети, когда вырастут, найдут себе других спутников жизни, и тогда не родятся Андрей и Максим, к которым я прикипел всем сердцем. Я прошёл мимо неё, как и в те далёкие годы. «Успокойся, Наташа… Скоро ты, не любя, выйдешь замуж за приехавшего к нам на работу из Москвы Владимира Бальчикова, и уедешь с ним на Брянщину. У тебя родится дочь и ты вряд ли сможешь покинуть её ради любимого человека.

На выходе я столкнулся лицом к лицу с обаятельной сотрудницей городской радиоредакции Надеждой Портнягиной.

– Привет, дамский угодник! – рассмеялась она и слегка потрепала меня за ухо. – Шалишь, парниша!  Обещал  навестить  бедную девушку в общаге, заодно  обмыть новый холодильник! Я устала ждать, парниша!

Она зыркнула на меня горящими страстью глазами и  скрылась за дверью бухгалтерии. Много лет спустя я часто вспоминал этот сладчайший миг и не мог себе простить нерешимость «навестить» радиожурналистку и «заодно» обмыть холодильник. Но сейчас я уже знал наперёд: в ближайшее время познакомится Надежда с пузатым рыжим актёром, москвичом, игравшим роль казака в фильме «Дерсу Узала», без любви выйдет за него замуж и уедет с ним в Москву.

Вскоре я, водитель «Уазика» Лаврентий Яковлевич Слепичев и фотокорреспондент Константин Яцков тряслись по ухабистой таёжной дороге. У Новой Гордеевки мы нагнали автобус с красующейся на дверце кабины эмблемой «Мосфильм». Оставляя позади себя клубы пыли, автобус устремился на Тигровый перевал. Через полчаса впереди показалась колонна прижавшихся к обочине автомашин. Здесь, на Безымянном ключе, раскинулся лагерь группы. Слева, на поляне, окружённой высокими кедрами, подготовлено место для съёмки бивака Арсеньева

– Сейчас будет сниматься эпизод встречи Арсеньева с Дерсу, – пояснил мне режиссёр  Владимир Васильев. Со всех сторон нас обступала тайга. Операторы спешно устанавливали камеру, осветительную и звукозаписывающую аппаратуру. Делали это они очень осторожно, необходимо было сохранить нетронутыми поваленные, наполовину сгнившие деревья, траву, листья, аккуратно поправляли каждый примятый стебелёк. Пока пиротехники жгли дымовые шашки, создавая в лесу видимость голубой дымки и предвечерних сумерек, гримёр Надежда Ильина старательно наводила «загар» на лицах и руках актёров.

– Не при помощи химии, а на солнышке бы позагорать, – с улыбкой глядя на своё шоколадное отражение в зеркале, – сказал Юрий Соломин, надел фуражку, потрогал приклеенные усы и повернулся к Дерсу – Максиму Мунзуку:

– Как мы всех обманули?

– Твоя, капитан, шибко на Арсеньева похожий…

– Все по местам! Снимаем дубль,  – слышится команда режиссёра. – Ещё дыма, побольше дыма!  Щелчок хлопушки, и Соломин срывается с места, бежит, всматриваясь в глубину леса, раздвигает ветви деревьев: где же он? Дерсу!

После нескольких дублей, эпизод отснят. Соломин и Мунзук устало опустились на траву. В этот момент они словно сошли со страниц любимой книги. Я присел рядом с актёрами, задал несколько  заранее приготовленных вопросов. Яцков торопливо щёлкал фотоаппаратом, но я знал: в альбоме у меня всё равно будут только две фотографии.

Странное чувство отрешённости, отсутствия интереса к происходящему на съёмочной площадке испытывал я, наблюдая за игрой актёров. Так безразлично перелистываешь много раз читанную книгу, равнодушно смотришь одно и то же кино, не обращаешь внимания на обыденную обстановку вокруг тебя. Мне было скучно от сознания, что фильм после выхода на экран в 1975 году получит премию «Оскара» и множество других международных наград, однако, не будет пользоваться популярностью у зрителей. Пройдёт не так уж много лет, про него забудут, как, впрочем, забудут про всех, кто суетится сейчас на съёмочной площадке.  Вот ходят они, смеются, что – то горячо обсуждают, но я знаю: Акира Куросава умрёт в 1998 году, Мунзук в 1999 – м, Васильев в  2020 – м, Соломин в 2024 году. И про себя знаю: доживу до 83 – х лет, и ничего со мной не случится, если буду помнить про эффект бабочки и не пытаться что – либо изменить. А ведь как хотелось вернуться в молодость, начать жизнь сначала! Но для этого потребуется поступиться правилом «не наступать на бабочку», развестись, к примеру, с женой, бросить сынишку ради женитьбы на молоденькой Зыряевой, но тогда прощайте, дорогие мне внуки! Вот если бы вихрь перенёс меня в более раннее время, когда ещё не было в моей жизни привередливой красавицы жены, вот тогда – да! Я многое переменил бы в своей жизни, и другим бы помог в будущем избежать трагической судьбы, но тогда неизвестно, как бы сложилась в будущем моя жизнь, и дожил ли бы я до 83 – х лет.

Я ещё несколько раз ездил на Тигровый перевал, написал несколько репортажей, особенно не напрягаясь в изложении, поскольку странным образом почти досконально помнил прежние тексты.  Я много ездил по Анучинскому району, встречался с животноводами, рисоводами, комбайнерами, рабочими заводов, шефствующих над совхозами, беседовал с ними на темы производства, культуры, быта, тщетно искал и не находил признаки застоя в экономической и социальной  сфере. На полях, в цехах люди трудятся с полной самоотдачей, вкладывают душу в своё дело, веселятся на праздниках, ходят на концерты, в театры, в кино, отдыхают за городом на природе, дети в пионерских лагерях, занимаются спортом в бесплатных спортклубах, все довольны, все смеются, не слышно громких преступлений, подобных  ельцинскому беспределу 90 –х годов, нет в печати сообщений о коррупции, хищениях миллионов рублей. Так где же застой?! Писатели бесплатно публикуют свои произведения, получают за это гонорары, газеты, журналы, книги выходят из печати миллионными тиражами, каждая семья получает  по несколько дешёвых подписных изданий. Почти в каждом доме газеты «Труд», «Комсомольская правда», «Советская Россия», «Известия», журналы «Огонёк», «Смена», «Крестьянка», «Работница», «Советский экран», «Крокодил», «Мурзилка», «Весёлые картинки» и другие. Образование, медицина бесплатные, плата за коммунальные услуги – копейки! Так где же застой, в чём усмотрели неблаговидные формы  советского периода жизни горбачёвские и ельцинские пропагандосы? В дефиците! Ах, вот где зарыли собаку приверженцы Запада, недоброжелатели всего русского, позже названные ино – агентами, врагами России!

Я только что вернулся из поездки по лугам совхоза «Жемчужный», сижу в редакции, пишу статью под заголовком «На коммунистических началах» под рубрикой: «Заготовка кормов – важная задача дня» Цель статьи – обобщение опыта передовых коллективов. Вот несколько строк из этой статьи:

«Зелёная жатва в совхозе в разгаре. Каждый день она называет новые имена передовиков. И кто знает, в честь кого завтра поднимется красный флаг на центральной усадьбе.

– Кто бы ни был сегодня у нас впереди, – сказал секретарь парткома В.В.Туровец,  – желание у всех одно: в достатке обеспечить фермы качественными кормами. Большую помощь в этом нам оказывают шефы – машиностроители завода «Прогресс». Они влились в дружные коллективы звеньев, отзывы бригадиров о их работе самые положительные.

В докладе на июльском Пленуме ЦК КПСС товарищ Л.И. Брежнев сказал: «Надо повышать ответственность кадров за обеспечение животноводства кормами. Этот показатель должен быть одним из важнейших критериев оценки работы в сельском хозяйстве». Именно этим требованием партии руководствуются сегодня в совхозе «Жемчужный».

К концу дня свои материалы сдали ответственному секретарю все сотрудники редакции,  заторопились домой.

– Побегу в магазин «Рассвет», скоро с завода рабочие пойдут, должны там колбасу выбросить, займу очередь, – поспешила к выходу домовитая Полина Ничик. Я проводил её печальным взглядом, я знаю: недолго осталось жить этой доброй женщине, умрёт от онкологии

– У меня дочка в больнице, проведать надо, а как пойдёшь с пустыми руками? Яблок бы где достать, – сокрушённо проговорил Валентин Радченко. – Зайду к завмагу Амбарцумяну, может, выдаст из запаса для блатных…

– Я завтра в птицесовхоз «Пионер» еду… Попробую выбить у директора Киреева кур для всего коллектива редакции, – решительно сказала Наталья Зыряева, – а не продаст – разгромную статью накатаю про антисанитарию в цехах по переработке мяса птицы.

– Конфет бы где шоколадных раздобыть ко дню рождения моего Кирилла, – озабоченно сказала Храменкова и повернулась ко мне: – ты же завтра в Анучино едешь, зайди к председателю райпо Василенко, у него наверняка есть на базе.

– Имей ввиду: кому дать – Василенко пишет зелёным карандашом: «Мария Ивановна, отпустите энное количество продуктов товарищу такому – то…» – предупредил меня Валентин, – А кому не дать, он пишет то же самое, но красным карандашом. Марья Ивановна прочтёт такую записку и руками притворно разводит: «Он, что не знает, что у меня шоколадные конфеты уже закончились?»

– Вот так, – рассмеялся Радченко, – и волки сыты, и овцы целы!

– А я в аптеку забегу… Заведующая обещала мне гаммаглобулин… Сашку, мужа моего, клещ укусил, на всякий случай надо уколы ему сделать против энцефалита, всё, прощевайте! – помахала нам рукой Люда Калашник, а я, проводив её взглядом до двери, подумал: «Бедная Люда… Поймает тебя маньяк, изнасилует, ты сойдёшь с ума и будешь бродить по городу босая, полураздетая, с распущенными волосами…» Об этом мне позже расскажет корреспондент заводской многотиражки  Виктор Дебелов.

Ещё восемь долгих лет я работал корреспондентом в редакции газеты «Восход». Трудные это были годы из – за нехватки лекарств в аптеках, продуктов, хозяйственных и прочих товаров,  в магазинах пустые полки. Всё приходилось где – то «доставать» – иными словами – выпрашивать. У меня в годы «застоя» родилась дочура. Купить детские колготки было негде, заказывали их знакомым, едущим по делам в Москву, в Прибалтику или на Кавказ. Союзные республики снабжались наилучшим образом, там было всё. Наверно потому их обеспечивали во сто крат лучше, чем народ России, чтобы не отворотили продажные морды от СССР, но сколько, как говорится, волка не корми, а он всё равно в лес смотрит. И сбежали все из Союза, как только представилась им эта возможность.

На темы дефицита, системы «Ты мне – я тебе!», политики, распрекрасной  жизни на «загнивающем» Западе мы много говорили в домашней обстановке, спорили, рассказывали анекдоты. Самыми популярными были про Вовочку, про Чапаева, про Брежнева.

– Вот, такой, например, анекдот, – сказал я, –  принимают одного мужика кандидатом в партию и спрашивают его: «Почему вы написали в заявлении прошу принять меня в КП, а не в КПСС?»  «Так в СС я уже был», ответил мужик.

Громкий хохот, аплодисменты.

– А вот другой… Пришёл Абрам домой, радостный, похвалился: «Сара, я в партию вступил!»  «Вечно ты во что – нибудь вступишь, – сказала Сара, – вчера в дерьмо, сегодня в партию».

Опять все смеются, а я им новый анекдот рассказываю. «Всё у меня есть, – обиженно говорит Леонид Ильич, – ордена, медали уже некуда вешать на маршальский мундир, а вот мавзолей не мой!» «Это дело поправимое», – решили в ЦК, над буквой «е» в слове «Ленин» выбили две точки. Идёт утром Брежнев, смотрит, а на мавзолее надпись: «Лёнин». А вот ещё такой анекдот… «Ленина все называли ласково: «Ильич», — говорит Брежнев. –  Зовите меня тоже просто: «Ильич».

На одной из вечеринок в кругу коллег «Восхода» я попытался рассказать им своё видение будущего страны без опасения наступить на «бабочку», так как был уверен: никто всерьёз не воспримет на веру мои слова.

– Пройдёт не так уж много времени, как начнётся война в Афганистане, где наши войска будут исполнять интернациональный долг. Погибнут тысячи наших солдат, – сказал я своим гостям

– Ну ты даёшь! – отмахнулся Радченко. – Откуда такая уверенность? Тебе, что, в Минобороны сообщили? Ещё недавно Леонид Ильич назвал Афганистан нашим добрым соседом.

– А вот увидите, вспомните потом меня, – парировал я его реплику. – Будет ужасная война в Чечне… Кстати, никакого коммунизма нам не построить… Вот смотрите! Покажу наглядно применительно к истории нашего государства.

Я взял листок бумаги и карандаш, прочертил линию.

– Первобытно – общинный строй. Много тысяч лет. Отмеряем длинный отрезок. Рабовладельческий строй – несколько тысячелетий. Отрезок отмеряем намного короче. Феодальный строй, несколько столетий, ещё короче отрезок. Капитализм в России – лет сто, маленький отрезок. Социалистический, нашенский – совсем коротенький отрезочек отмеряем. Всё! На коммунистический ничего не остаётся. Согласны?

Все удручённо молчали. С такими фактами трудно не согласиться. А я продолжал предсказывать им незавидное будущее великой страны.

– Советскую власть свергнут те, кого называют сегодня либералами, тайными врагами общества, они изнутри подрывают советский строй. Это напоминает гнилостную грибковую плесень,  подтачивающую огромный дуб, и он непременно рухнет. К власти придёт генеральный секретарь ЦК КПСС, предатель, громко именующий себя верным ленинцем, у него будет родимое пятно на лбу в виде Америки. Он объявит о перестройке общества, в целях борьбы с виноделием прикажет уничтожить виноградники, введёт ограничение на продажу алкогольной продукции, что вызовет небывалые по массовости очереди за водкой. Этот «перестройщик» станет кумиром Запада, он выведет войска из ГДР, из Афганистана, и много других гадостей во вред нашему народу натворит упырь с отметиной на лбу. За предательство в угоду Западу он получит от своих заокеанских покровителей бешеное состояние, но бесславен будет его конец. Его свергнет другой вражина, секретарь обкома партии, предатель, алкоголик, задолиз Соединённых Штатов Америки. Партийный оборотень  прикажет стрелять из танков по зданию Верховного Совета, погибнет много людей. Этот негодяй разгонит партию, советскую власть, развалит СССР, станет президентом России. В стране начнётся форменный беспредел, раздел государственной собственности, захват в частные руки предприятий, энергоносителей, транспорта, природных богатств и всего прочего, что принадлежит народу России. Кстати, красный флаг заменят на бывший царский триколор – бело – сине – красный. Герб тоже заменят на царского двуглавого орла. В стране наступит капитализм, бизнесмены – бандиты, воры «в законе» начнут массово увольнять работников… Ну, что ещё вам сказать о том недалёком будущем? О мировых научных достижениях! Появятся карманные телефоны размером с сигаретную пачку, по которым вы сможете разговаривать с любым абонентом во всём мире. Этот телефон будет обладать памятью в миллиарды информации на любые темы. Появятся автомобили, управляемые с помощью искусственного интеллекта.  Любую информацию, будь то статья или целая книга, фото или данные о чём угодно, вы сможете передать в считанные секунды любому адресату, имеющему интернет у себя дома или на работе в офисе. Контор не будет, будут офисы. Милицию заменят на полицию. Разразится страшная война с Украиной, где к власти в результате кровавого переворота придут потомки бандеровцев, нацисты, фашисты.

Молча слушавшие меня восходовцы с открытыми ртами, с выпученными глазами вдруг разом закричали, ногами затопали, бурно выражая своё несогласие с моими прогнозами жизни в России.      – Ну, вот чего – чего, а этого мы от тебя никак не ожидали, – возмущённо сказала Храменкова. – Это ж надо, до чего договориться! СССР развалится! Советской власти не будет! Для чего же тогда революцию делали?! Чтобы опять капиталисты были у нас?! Ты думаешь, что городишь?! – постучала себя по лбу Храменкова. – Экий провидец нашёлся! Пророк – фантаст!

–  Революцию совершили смутьяны, авантюристы! – запальчиво возразил я. – Историки со временем докажут, на какие шиши большевики разглагольствовали в армии, на заводах и фабриках, оболванивали народ, чтобы переворот устроить. Нигде не работали, на немецкие денежки жили, а  Ленин по Швейцариям, Германиям, Финляндиям ошивался, кровавую бойню в стране устроил, разруху, Россия побеждала в войне с Германией, так нет! Позорный Брестский мир заключил с немцами, а зачем? Чтобы власть удержать! В Красную армию триста тысяч навербовал китайцев,  латышей, поляков, военнопленных немцев, австрийцев, венгров, румын, деньгами из захваченной царской казны рассчитывался с наёмниками. Скольких  героев русско – японской войны, Первой мировой уничтожили! И снова буржуи стали хозяевами, новой экономической политикой это стали называть. Да недолго барствовали! Товарищ Сталин разогнал богачей. Кстати, в постсоветское время личность Сталина снова займёт своё видное место в истории Отечества. И адмиралу Колчаку в Иркутске памятник поставят. И аэропорт в Волгограде назовут «Сталинград»! И Ленинград переименуют в Санкт – Петербург! Так то, вот! Пол века для истории – это что? Миг! Всего лишь миг! Доживёте до этих перемен, лично я увижу неимоверное количество продуктов и всяких товаров в огромных магазинах – супермаркетах, построенных с организацией торговли по европейским образцам. Качество этих продуктов будет отвратительным. Обилие товаров будет просто зашкаливать. Холодильники, телевизоры, стиральные машины, инструменты, автомобили – всё из – за границы – бери, не хочу! Были бы деньги! Инфляция в стране будет пожирать пенсии стариков, зарплаты рабочих. Медицина в стране станет большей частью платной, образование тоже,  в основном, за свои денежки, почти недоступными для большинства населения станут билеты на самолёты и в поезда дальнего следования. Что ещё? Огромное количество низкопробных фильмов – сериалов выйдет на телеэкраны, цензуры, ведь, не будет, будут показывать, порнуху, печатать нецензурные книги. Проституция, игорные дома, коррупция в государственных структурах, хищения в армии станут обыденными приметами нового времени. Ждите, недолго осталось!             Я безбоязненно называл страшные для современников той эпохи  вещи, потому что, как уже говорил, был уверен, что никто не поверит моим чудовищным словам, а, значит, никто не посмеет что – либо предпринять, чтобы не допустить тех ужасных перемен, о которых я их предупреждал. На «бабочку» я не наступил. Ничего не изменится, всё пойдёт своим чередом.

–  Имейте ввиду: время, в котором сейчас строится БАМ, и совершаются другие великие дела в стране, ваши потомки назовут «застоем», коммунистическим режимом, зажимом демократии, гласности, гонением на церковнослужителей, на свободу инакомыслящих, – добавил я притихшим оппонентам из «Восхода». Я знал: в той жизни, в которую швырнул меня болотный смерч: не миновать мне разбора на партсобрании моего сегодняшнего высказывания. И это случилось, потому как не могло не случиться – ведь, собрание пол века назад  было, мне тогда объявили выговор с занесением в учётную карточку коммуниста.

Через несколько дней после вечеринки в редакции состоялось партийное собрание с повесткой дня: «Персональные дела коммунистов…» Моя фамилия значилась после собкора газеты «Труд» Малыгина. Отцу семейства, ставили в вину связь с любовницей по письменному заявлению его жены. После критических высказываний о недостойном поведении, порочащем честь коммуниста, Малыгина обязали немедленно прекратить «шашни», в противном случае пригрозили исключением из партии, что неминуемо повлекло бы увольнение собкора из «Труда».

Разбор моего персонального дела вызвал накал страстей и занял больше времени.

Наталья Храменкова, председатель собрания, огласила повестку дня, из которой следовало, что я своими оппортунистическими высказываниями подрываю авторитет КПСС, не правильно понимаю политику партии и правительства.

– Этот человек недостоин называться коммунистом, ему не место в партии! – гневно сказала Храменкова, не глядя на меня. – Ему недавно квартиру новую двухкомнатную дали, мотоцикл «Урал без очереди на базе продали, ему дачный участок выделили, место в детском саду дали, а он анекдоты про Леонида Ильича Брежнева рассказывает!

– Наташа! Что ты говоришь?! Опомнись! – попытался я урезонить коллегу, но Храменкова вошла, что называется, в раж, такое понесла, что хоть уши затыкай.

Однажды, по простоте душевной, я проговорился в редакции, что дал пощёчину жене, оскорбившей меня не пристойными словами.

–  А ещё он избивает свою жену, – добавила Наталья. Все присутствующие после её выступления чуть не в один голос заговорили: «Гнать такого коммуниста из партии!» Против моего исключения выступил Валентин Радченко. Ограничились строгим выговором. После собрания я подошёл к Храменковой, спросил:

– Признайся, тебе не стыдно?

Она отвернулась к окну, нервно курила.

– Стыдно…

– Зачем ты это сделала?

– Шеф узнал, что ты намерен перебраться на жительство в Сибирь и захотел воспрепятствовать  твоему бегству, как он выразился, из «Восхода».

– Да, но при чём здесь ты?

– Он пообещал мне квартиру, если я выступлю с критикой в твой адрес…

– Стоит ли удивляться, как в 39 – м  году люди писали доносы на соседей, на товарищей по работе?

Кстати, в те годы я искал репрессированного человека, бывшего узника сталинских лагерей. Таковые не находились. Но вот однажды…

Я приехал на капустное поле в совхоз «Таёжный», поинтересовался у главного агронома, как ему удалось вырастить такой богатый урожай? Кочаны все плотные, тяжёлые, крупные.

– Ничего удивительного, у меня богатейший опыт в этом деле… Больше двадцати лет, – скромно сказал агроном.

– Вы коммунист? – торопливо достал я блокнот, чтобы записать важные данные из биографии будущего героя моего очерка.

– Был, – коротко ответил агроном.

– Что значит «Был»? – насторожился я, выход из партии всегда сопровождается серьёзной неприятностью в жизни «бывшего» коммуниста. – А как же ваш бесценный опыт? Вы где его приобрели? В совхозе?                                                                                                                             – Нет… В колонии строго режима.                                                                                                   И агроном поведал страшную историю.                                                                                          – Сидели мы мартовским слякотным вечером с соседом, выпивали, конечно, – начал он рассказывать совершенно спокойным голосом, как про отдых в санатории, – Ну, сосед и сказал, что звонили из райкома, требуют начать весенний сев, чтобы, значит, первыми отрапортовать в обком.         – Рано ещё бросать семена в стылую землю, – сказал я, – что они там в райкоме с ума спятили, если требуют погубить будущий урожай.                                                                                                      – Так с них обком партии требует, куда нам деваться? Сеять надо!                                                      – А что они там в обкоме знают о нашей земле? Рано сеять, – ответил я.                                              – Так с них сам товарищ Сталин требует провести весенний сев ударными темпами.              – А что Сталин понимает в агрономии? Он, что, сидя в Кремле, знает, когда нам сеять?                     – Сталину, ясное дело, откуда знать про наши колхозные дела? И в агрономии, правильно ты сказал: он дундук дундуком, вот как эта деревяшка, – постучал сосед по крышке стола. –  Ему вынь да положь! Сталину, там, в Москве, легко указывать, а зашёл бы в наше поле, небось по – другому запел бы… Ладно, пойду домой, засиделись мы, – засобирался сосед, набросил полушубок, надел шапку и ушёл, даже «до свидания» не сказал. Ну, тут я понял, что по пьянке наговорили лишнего. «Надо, – думаю, – пойти в НКВД, написать заяву на соседа про  то, что назвал товарища Сталина дундуком. А не то – сосед пойдёт в райцентр и напишет на меня. Выглянул я за дверь, на улице темнотища, снег с дождём, грязь непролазная, а до Анучина пешком чапать двадцать вёрст с гаком. Нет, –  думаю, – не пойдёт сосед в такую ненастную погоду стучать на меня, поленится. И пошёл я спать. А сосед не поленился. Под утро приехали два энкавэдэшника, велели одеться и следовать за ними. Я только и успел крикнуть молодой жене: «Не жди, выходи замуж!». Детей у нас не было. Вот, за то, что поленился в ту ночь и не потащился в распутицу в район, отсидел я в колонии строгого режима больше двадцати лет… И с голоду бы там наверняка умер, но спасла профессия – работал на лагерных полях агрономом, ел вволю разные овощи, тем и выжил…                                                                                                                    – Ну, а когда освободились, встречались с тем мерзавцем? – потрясённый ужасной судьбой этого приличного человека, спросил я.                                                                                                                  – Нет, он как узнал, что меня арестовали, так вскоре умер от сердечного приступа.                        – Ну, а с женой встретились? – в волнении спросил я.                                                                    – Да… Она несколько лет ждала меня, всё надеялась, что вернусь, а от меня никаких вестей… Срок дали «без права переписки», как врагу народа. Замуж вышла, дети у неё, муж… Сели мы втроём за стол, обнялись и заплакали. Потом я ушёл от них навсегда… Прощайте! Директор приехал на своём «газике», пойду, встречу его…                                                                                                                Я смотрел как он шагал по полю, перешагивая через капустные кочаны, и подумал: «Исключили из партии честного человека, а, ведь, он, по большому счёту, и есть настоящий коммунист. Да, только жаль, писать о нём не буду… Не напечатают…»                                                                                        В комнате моего бердского дома, в старом чемодане – «дипломате» хранятся сотни газетных вырезок с моими статьями, корреспонденциями, заметками, репортажами, интервью, очерками, зарисовками, фельетонами, в которых правдиво отражена жизнь в Арсеньеве и Анучине тех лет. Эти документальные материалы хранят память о передовиках производства, об успехах в разных областях промышленности, сельского хозяйства, культуры, здравоохранения, образования, о спортивных достижениях. Они, эти пожелтевшие от времени, потёртые на сгибах листы – лучшее доказательство самоотверженного труда советских людей и не единого слова в них о застое общества. Когда я вернусь домой, а это случится не скоро, через пятьдесят лет, я, будучи стариком, бодро бегающим по утрам на школьном стадионе, открою тот запыленный чемодан, поворошу вырезки, мысленно перенесусь назад, в редакцию «Восход», вспомню дорогих мне сотрудников, из коих уже нет в живых редактора Волосастова  и его зама Гончаренко, фотокорра Яцкова, шофёра Слепичева, корреспондентов Дебелова, Ничик и Калашник. А сейчас я вынужден вторично проживать  долгую жизнь, повторяя прежние ошибки, из боязни наступить на «бабочку», поскольку очень хочу вернуться домой, увидеть дорогих мне внуков и согласен терпеть незаслуженные упрёки сварливой жены. Как вернуться, где найти то зловонное озеро, из которого дикий смерч принёс меня в Арсеньев, я не знаю. Путы «застоя» держат меня крепче швартового каната, и как вырваться из них, ума не приложу. Всё чаще ловлю себя на мысли, что достаточно прожил во времени, в котором мечтал побывать, а теперь с тоской вспоминаю будущее: диван, шкаф с морскими сувенирами, компьютер, полки с книгами, гантели в углу, аквариум, кухню, на которой брякает кастрюлями вечно недовольная чем – то жена. Я знаю, что вернусь домой стариком, но оставаться здесь молодым не имеет смысла, ведь тогда придётся многое менять в этой «застойной»  жизни, а значит, не иметь шансов вернуться в Бердск. И хотя жизнь в «путах застоя» кажется мне очень долгой, по возвращении через пол века я удивлюсь: до чего же она коротка!                                       Дни бежали за днями, недели за неделями, месяцы за месяцами, годы за годами. Я и оглянуться не успел, как после обмена квартиры вернулся в Бердск. Я шёл по знакомым улицам, с удивлением взирая на их старый, неприглядный вид. Иногда я убыстрял шаги, наивно полагая, что опережу время и как можно скорее возвращусь в своё будущее. Свернуть с пути, проложенному пол века назад, я не мог из опасения внести какую – либо перемену в жизни, которая неминуемо уведёт от близких мне людей. Я шёл, ведомый инстинктом памяти, безропотно ему подчиняясь. И ноги, независимо от моего желания привели на окраину города, в контору хлебной базы, где располагалась редакция городской газеты «Ленинский путь».  И подумалось мне, рассуждая с позиции 2025 года: чинуши из горкома партии и горисполкома неспроста загнали «писарчуков» к чёрту на кулички, чтобы те поменьше совали нос куда не просят. Протискиваясь по тесному коридору с ободранными стенами среди бумажных рулонов, я уже не удивлялся убогой и унылой обстановке: в том времени, куда меня занесло, во всех малых городах и райцентрах редакции прозябали в каких – нибудь захудалых сараях. Так, видимо, оценивали роль печати партаппаратчики. Пренебрежительно и чванливо относясь к газетчикам, они при этом очень уважали себя и не отказывали себе в излишествах и роскоши при постройке служебных и личных апартаментов.  В то дождливое и холодное октябрьское утро 1980 года я вторично переступил порог редакции газеты «Ленинский путь», куда пришёл устраиваться на работу корреспондентом. Я знал, что меня примут и без всякой робости постучал в дверь с табличкой «Редактор». В большой комнате, заваленной бумагами, восседал мужчина с седоватыми висками, в модном кожаном пиджаке и с хрипотцой в голосе кричал в телефонную трубку, не особо стесняясь в выражениях. Увидев перед собой Михальцова,   я чуть было не воскликнул от радости встречи : «Привет, Анатолий Васильевич!», но тотчас сдержался, ведь, с редактором, бывшим спортивным комментатором, мы ещё не знакомы, но в голове промелькнуло: «В 2000 году уйдёт он в мир иной».                                                                                               – Да пошёл ты… – закончил он разговор с каким – то чиновником и обратился ко мне: – На работу к нам хочешь? Сам знаешь, без пробного материала взять не могу. Иди, нацарапай про чего – нибудь, да поживее – номер не из чего делать.                                                                                             Дома, там, в далёком ещё 2025 году, лежит в чемодане толстая кипа газетных вырезок, о которых я уже упоминал, и среди них моя первая публикация «про что – нибудь» в «Ленинском пути» – очерк  о молодёжной бригаде  Валентины Копыловой со швейной фабрики. Как туда пришёл, как беседовал со швеями, не помню: часы повторной жизни бежали очень быстро. Вот я в редакции, что – то пишу, вот я подаю готовый материал редактору. Михальцов пробежал очерк глазами и отнёс материал на машинку.        – Вижу птицу по полёту, – сказал он одобрительно. – Ты в штате. Гони строку, коллега!               Я снова в «путах застоя», ищу  по – прежнему  его неблаговидные приметы, но здешняя жизнь ничем не отличается от арсеньевской, всё тот же дефицит во всём, ударный труд бердчан, стремление горожан досрочно выполнить задание «пятилетки», «коммунистические субботники» по уборке улиц, праздничные шествия и гулянья 1 и 9  Мая, 7 ноября, веселье в домах с плясками и песнями в новогодние и рождественские дни. «А где же застой, о котором через десять лет из всех утюгов и чайников начнут злорадствовать всякие гниды, ряженые в глашатаев гласности, демократии, борцов против «душителей» свободы?» – задавал я себе один и тот же вопрос и не находил на него ответ.                                       В «Ленинском пути», позже переименованном в «Бердские новости», я работал пять лет, опубликовал в этой газете большое количество аналитических корреспонденций, вскрывающих недостатки в производстве, в организации труда на предприятиях города, в сфере торговли, общественного питания, бытобслуживания. В те годы в Бердске на «оборонку» были задействованы все заводы. Радиозавод снабжал флот радиолокационными приборами,  электромеханический производил гирокомпасы для баллистических ракет, швейная фабрика поставляла в армию и на флот форменную одежду, трест «Бердскпромстрой»  возводил новые многоэтажные дома, завод «Торгмаш» выпускал электрокипятильники для больниц, работали столовые, поликлиники, школы, музеи, библиотеки, Дома культуры и спорта, Все планы государственных заказов выполнялись точно и в срок. Были, конечно, некоторые сбои в производстве по ряду причин, но они после объективной критики в газете скоро устранялись. «Так в чём же застой?» – в который раз недоумевал я. В те дни редакцию редкий день не лихорадило от звонков воротил местной партсоввласти, крайне недовольных позицией газеты в отношении начальников предприятий. Борьба между «сильными» города и редакцией шла не на жизнь, а на смерть. Кто кого. Они нас, или мы их. Авторитет газеты был очень высок, и горожане нередко заявляли в горкоме:                                                                                                                                            – Если не примете мер,  будем жаловаться в редакцию!                                                                  Чинуши восьмидесятых годов, давшие повод врагам социалистической Родины оболгать советскую власть, назвать её «застоем»,  отличались особенным чванством. Горделивость от сознания своей значимости ну просто распирала их. В повторе жизни, в которую скатился я на пятьдесят лет назад, мне предстояла встреча с неким Ефановым, вторым секретарём горкома КПСС. Он ходил важный как статуя с окаменевшим лицом, будто только что с пьедестала сошёл. Чтоб, значит, все видели – не простой человек идёт, а партаппаратчик! Зная наперёд содержание неприятного разговора с ним, я мог бы уклониться от встречи, но свернуть с пути, рискуя наступить на «бабочку», никак нельзя. И вот этот самый Ефанов вызвал меня вечером 6 ноября, в канун праздника Октябрьской революции, и давай чехвостить за «извращения» в газете фактов в моём фельетоне о жуликах и вымогателях из УРСЖ (участок по ремонту и строительству жилья). Фельетон назывался «Фирма веники не вяжет». В нём было полно неопровержимых доказательств халтуры и жульничества, но в типографии, к сожалению, переиначили фамилию одного из нерадивых мастеров. Видимо, неплохо обмозговал сей «коммунист», как изощрённее отомстить корреспонденту за своих дружков в этой хитрой конторе, где был завсегдатаем их выпивошной компании. Вместо доброго слова к празднику решил побольнее куснуть, унизить, растоптать. Но и я не остался в долгу, сказал ему, что через пять лет горком разгонит алкаш президент. Он глаза выпучил, задохнулся в ярости, а я спокойно ушёл, томимый тоской по будущему, в котором не будет «ефановых».                                                                                                            Нынешние журналисты, я говорю о времени, в которое надеюсь вернуться, не имеют представления, что такое – бюро горкома КПСС, на котором тебя ставят на выстойку перед трибуной и, как нашкодившего школьника, отчитывают очень строгие дяди. Сулят тебе всякие кары небесные и разве что только не дерут за уши. И до чего же гадко было на душе после таких вот «бюро»! Словно дерьма отведаешь. Членами бюро были директора заводов, председатели комитетов народного контроля и другие именитые начальники, громко именовавшие себя «коммунистами». У всех у них были рыльца в пушку, многие потом выбросили свои партбилеты, отреклись от партии и коммунистических идей, занялись бизнесом, прихапали в частную собственность заводы, фабрики, шахты, торговые центры, транспорт и многие другие народные богатства, стали депутатами – миллионерами в Госдуме.             О взаимоотношениях редакции с горкомом КПСС в годы моей первой и повторной работы может сказать и такой пример. В «Ленинском пути» напечатали мою разгромную статью про директора Бердского Дома отдыха некоего Ересько, превратившего культурно – оздоровительное учреждение  чуть ли не в Содом и Гоморру. После публикации в газете областное начальство турнуло Ересько с работы, а первый секретарь горкома Д.А.Платошечкин вызвал меня и Михальцова к себе, долго сетовал на то, что редакция не бегает согласовывать материалы с руководством. Иначе говоря, не спрашивает соизволения, что можно печатать, а чего нельзя.                                                                                             – Мы бы и сами разобрались с этим директором. Что вы лезете не в своё дело?                              – Как это не в своё? Борьба с мошенниками, расхитителями соцсобственности, с лицами аморального поведения, злоупотребляющими служебным положением – разве не наше общее партийное дело? – в резкой форме спросил Михальцов.                                                                                                   Платошечкин смерил его презрительным взглядом, разминая в пальцах сигарету.                              – И вообще, Михальцов, я слышал, что вы трётесь возле гаражей…                                                        Платошечкин прищурился, откинулся в кресле, пустил колечко дыма.                                                – Не тритесь, говорю вам…                                                                                                             – А я и не трусь. Статья уже напечатана в сегодняшнем номере, тираж в типографии, готов к отправке подписчикам. Вот, посмотрите.                                                                                                      И Михальцов протянул экземпляр газеты с крупным заголовком на первой полосе: «Чьи вы гаражи?» Первый секретарь начал читать, руки у него вдруг затряслись, сигарета чуть не выпала из непослушных пальцев. Не владея собой, он машинально поднёс сигарету к губам, сунул её горящим концом в рот. Вскрикнул, швырнул сигарету на пол и долго смотрел в окно. Мы тоже молча сидели. Наконец, успокоившись, Платошечкин пробурчал:                                                                                         – Тираж надо уничтожить!                                                                                                             – А вдруг кто – нибудь пошлёт экземпляр в ЦК? – предположил я, понимая, что этим самым беру огонь на себя, превращаюсь в заклятого врага первого секретаря горкома КПСС. Однако, как в первый раз, так и во второй, мне было уже наплевать на мнение горкома. Удручённый низкой зарплатой в редакции и озабоченный трудным материальным положением семьи, я твёрдо решил уволиться и стать машинистом электровоза.                                                                                                                       – Да, пожалуй, этого не стоит делать,  – сказал Платошечкин. Он был расстроен и подавлен.        Те злополучные гаражи бердские начальники, «отцы» города, построили для себя бесплатно. После вышедшей статьи им пришлось распрощаться с халявной недвижимостью и передать их на  баланс городского узла связи.                                                                                                                      Годы работы в депо «Инская» Зап. Сиб, ж.д. тянулись долго и утомительно, но, вдруг, остались позади, я вышел на пенсию в нетерпеливом ожидании скорейшего возвращения в 2025 год.                     Я проснулся в своей комнате от дробного стука дождя по жестяному подоконнику. Уже рассвело и было видно, как по стёклам стекают капли дождевой воды. Тихо журчал компрессор в аквариуме, рыбки обеспокоенно носились в поисках корма. Я не верил глазам своим: как, я дома? И никуда не уходил?! А рыбалка? А вонючее озеро? Поездки по району?! Да, они были… Пятьдесят лет назад!                  Я отбросил одеяло, быстро встал и прошёл в прихожую, отворил дверь встроенного шкафа. Надувная резиновая лодка «Фрегат», вёсла, насос, китайская палатка, спиннинг, походный спецназовский мешок с рыбацкими принадлежностями, топорик в чехле – всё было на месте, аккуратно сложено. Я смотрел на вещи, так хорошо мне известные, но словно видел впервые. Так, получается, я не отдал их рыбинспектору! Это хорошо, жаль было бы утратить их. Странно всё это… Как наяву… И у меня уже пропало всякое желание вернуться в годы молодости, начать жизнь сначала. К чему? Всё равно, ведь, не захочешь там менять что – либо из боязни нарушить правило: не наступить на «бабочку».          – Ты уже проснулся? – послышался с кухни радостный голос жены. – Одевайся, умойся, причешись и одень носки… Андрей и Максим с плавания вернулись… Из Владивостока прилетели… Звонили, скоро будут у нас… Я уже пирогов их любимых с малиной напекла…

 

 

Вернуться в Содержание журнала

В самом известном и красивом историческом здании Екатеринбурга – усадьбе Расторгуева – Харитонова много лет работает крупнейшее в городе и Свердловской области учреждение дополнительного образования детей – Городской дворец творчества.

 

На протяжении многих десятилетий в этом здании дети увлечённо занимаются техническим творчеством, строят действующие модели заводов, ходят в походы в поиске новых месторождений, выводят новые сорта растений, учатся петь, танцевать, и ставить спектакли. В этом очерке мы расскажем об увлекательной экспедиции геологического клуба «Тропа» на Вишеру.

 

Вишера

Район путешествия клуба «Тропа» находится на севере Пермского края и включает в себя западную часть горного кряжа Урала и часть Восточно-Европейской равнины. Вишера – горно-таёжная река, берущая начало на западных склонах Северного Урала. Высота истока реки Вишеры – 1007 м над уровнем моря, а устья – 108 м над уровнем моря, падение реки составляет около 900 м. Река известна неповторимой красотой своих берегов, вторым по численности поголовьем европейского хариуса, золотыми и алмазными россыпями. Течёт по территории Красновишерского, Чердынского и Соликамского районов Пермского края, основное направление течения – юго-запад. Считается крупнейшим притоком Камы.

 На Красновишерский район приходится 71% разведанных запасов россыпного золота Пермского края. Также Вишера известна своими алмазами, промышленные месторождения которых сосредоточены в бассейне реки Большой Щугор, левого притока реки Вишеры.

Наш маршрут проходил в среднем течении Вишеры от посёлка Вая до города Красновишерска. Западно-Уральская зона складчатости здесь сложена главным образом палеозойскими карбонатными и терригенными отложениями древнего шельфа (скальные выходы на берегах от п. Вая до п. Акчим).

 

Ниже мы пересекали зону рассланцевания (окрестности п. Сыпучи), дальнейший путь – по Предуральскому краевому прогибу, представленному песчаниками, известняками, алевролитами пермского возраста.      В верхнем и среднем течении река Вишера считается чистой, в низовьях она загрязняется сточными водами предприятий горной промышленности. Известно также несколько небольших притоков, текущих с горных выработок, содержащих в себе шахтные воды.

В ходе нашей экспедиции нам предстояло выполнить ряд исследовательских задач:  описать и провести фотодокументацию участков крупных геологических структур: Западно-Уральской зоны складчатости и Предуральского краевого прогиба. Необходимо было также «закоординировать» их границы в точке пересечения их рекой Вишера. Ребята с удовольствием также отбирают и описывают образцы горных пород и окаменелостей, фиксируя и уникальные формы рельефа.

 

Команда «на старт!»

Наша команда – это 7 человек из состава юношеской команды нашего клуба и трое взрослых, включая руководителя и двух помощников. Мы провели серьёзную подготовку к экспедиции – водному походу первой категории сложности. Нам предстояло добраться поездом от Екатеринбурга до города Соликамска (418 км), там пересесть на автобус до посёлка Красновишерска (95 км) в нижнем течении Вишеры.  Это самый северный город в северо-восточной части Пермского края, здесь в июне «белые ночи», как в Санкт-Петербурге. Вечером 9 июня мы выехали из Екатеринбурга и на следующий день после обеда уже были в Красновишерске, где удалось отдохнуть после дороги и рано утром двинуться на заказном микроавтобусе по грунтовой дороге к месту старта – посёлку Вая (105 км) в среднем течении Вишеры.

 

Первый день

После прибытия в посёлок Вая ко второму завтраку мы разгрузили все вещи на левом берегу реки и начали готовиться к выходу на воду. Погода портилась, начал подниматься прохладный ветер, вдалеке уже были слышны раскаты грома, и нам хотелось успеть собраться и уйти из Ваи до начала ливня. Но гроза прошла стороной, и, позавтракав на берегу, мы вышли на воду. Течение было отличным, средняя скорость по GPS составляла от 8 до 12 км/час. Несколько раз начиналась гроза с умеренным по силе, коротким дождём, но поскольку она проходила в стороне, на значительном удалении от реки и не представляла для нас никакой опасности, мы не сходили на берег и продолжали сплав в дождевиках.

 

На обед мы остановились в живописном месте на левом берегу реки  на оборудованной стоянке с большой деревянной беседкой, столом и скамейками. После обеда нами был пройден Бойцовский перекат (порог Боец) на правом берегу ниже устья реки Средняя Золотиха.

 

В этом месте долина реки резко сужается, а скорость течения возрастает. В самом узком месте ширина реки составляет около 60 м. Дальнейший сплав до скалы Писаный Камень прошёл при отличной солнечной погоде, и мы достаточно быстро прошли его благодаря хорошему течению, наслаждаясь великолепными видами вокруг. На стоянку встали уже в начале сумерек на левом берегу реки на небольшой лесной полянке – прямо напротив скалы.

 

 

Мимо Писаницы

После завтрака было принято решение переплыть реку частью группы на катамаране на правый берег и подняться на Писаницу для её исследования и фотосъёмки. Это вогульские (мансийские) места. Древние наскальные рисунки, сделанные рукой первобытного человека, сохранились на некоторых береговых скалах именно на участке от Ваи до Вишерогорска. Наиболее известна скала Писаный Камень. Напротив нашей стоянки поверхность воды была идеально гладкой, как зеркало, и складывалось впечатление, что сила течения на данном участке реки незначительная, и выгрести по плёсу не составит никакого труда. В составе двух взрослых и четырёх ребят мы смело вышли на середину реки.  Оказалось, что первое впечатление бывает обманчивым. Катамаран бодро сносило по течению, и все наши усилия бороться с ним закончились ничем. Измотанные греблей, через полчаса мы смогли вернуться к нашему берегу на 50 метров ниже по течению и провели катамаран обратно к лагерю вброд вдоль берега.

 

Причиной неудачи была недостаточная физическая и техническая подготовка. Мы собрали лагерь и продолжили сплав. В течение всего дня сплав проходил размеренно и спокойно, единственными затруднениями были сильный встречный ветер и плёсы, вследствие чего приходилось постоянно работать вёслами.

К вечеру произошло немного тревожное и в то же время комичное событие, которое преподало ребятам важный урок того, как нельзя поступать во время группового сплава. Подходя к острову Шалюгинский, наша группа невольно разделилась: было принято решение идти по левой протоке вслед за основным течением, но катамаран не смог выгрести, и его снесло в правую протоку. Визуально в правой протоке течение было очень слабым, но, как оказалось в дальнейшем, это впечатление вновь было обманчивым. Обойдя остров по левой протоке, группа байдарок остановилась ждать катамаран, но его не было. Когда все разумные сроки выхода из протоки закончились, у нас появилась тревога: наверное, что-то случилось. И хотя голос разума подсказывал, что с группой парней-старшеклассников в сопровождении взрослого на катамаране вряд ли могло что-то случиться на спокойной воде (в худшем случае – повреждение баллона и незапланированная остановка на ремонт), было принято решение организовывать поиски.

 

Стало ясно, что первое впечатление о слабом течении было обманчивым, и катамаран успел выскочить из правой протоки. Сплав решили продолжить вниз по течению, где за ближайшим поворотом, за островом Подчистовский, группа объединилась. Часть группы ушла вперёд, и, не дождавшись нас, причалила к берегу, где встала лагерем и ожидала нашего прибытия. Продолжив сплав, мы вскоре решили искать стоянку и остановиться на ночёвку на левом берегу.

 

Алмазы и  Говорливый Камень

Позавтракав и собрав лагерь, мы вышли на воду и направились к месту впадения в реку Вишеру реки Большой Щугор (60.498249, 57.5969250), где в устье Щугора (Пармы) планировалось провести шлиховое опробование и попытать удачу в поисках уральских алмазов. Из-за сбоя в навигации мы не увидели и прошли устье, прикрытое безымянным островом. Нужно было обходить остров по левой протоке. После обхода острова исправить ошибку уже не представлялось возможным. Выгрести против течения (скорость 8 км/час) на катамаране ребята однозначно не смогли бы. Вернуться же в желаемое место по левому берегу было крайне затруднительно из-за густого и плотного леса, который подходил практически к самой кромке воды и не давал возможности причалить и выйти на берег. Обед прошёл на воде в виде сухпайка.

 

Ниже по течению появилась сотовая связь, и мы смогли связаться с МЧС и сообщить, что продвижение по маршруту осуществляется по плану. Далее, пройдя посёлок Заговоруха и о. Большой, мы причалили к правому берегу и разбили лагерь у самой тропы на вершину скалы Говорливый Камень (60.506975, 57.2648150). Часть группы поднялась на вершину скалы для исследования и фотосъёмки, часть группы отправилась по берегу на поиски Свято-Троицкой церкви (60.507922, 57.241373). Оставшиеся в лагере ребята готовили ужин и ловили рыбу: были пойманы несколько крупных окуней и щука. Поскольку планов готовить рыбу у нас не было, окуней отпустили, а щука, слишком глубоко заглотившая блесну, была натерта солью и запечена в лопухе в углях, оставшихся после костра, став частью нашего завтрака на следующий день.

Последний день.

Последний день сплава был самым коротким по пройденному по воде километражу. Обычно мы проходили не менее 30 километров в день. Позавтракав и собрав лагерь, мы дали себе возможность отдохнуть и в полной мере насладиться отличной погодой и красотой окружающей нас природы. Рядом находилась гряда скал Малый Ветлан. Течение было очень слабым, 2–4 км/ч по GPS, но у нас в запасе было много времени. Миновав село Романиха, мы прошли длинную линию насыпных островов в виде деревянных срубов, заполненных землёй и камнями.

Искусственные острова, представляющие из себя деревянные срубы в форме утюга, доверху засыпаны камнями. Построены они были в начале XX века и использовались для сортировки брёвен во время сплава леса по Вишере, который шёл в качестве сырья для Красновишерского целлюлозно-бумажного комбината. На текущий момент сохранилось более 140 искусственных островов, расположенных на участке реки, протяжённостью 12 километров от скалы Говорливый Камень до Бахаревских островов. Эти срубы раньше использовались как заграждения для задержки сплавляемого по Вишере леса. 

 

Фото этих островов с вершины малого Ветлана  стали визитной карточкой Вишеры. Пройдя ещё один поворот реки, мы увидели Малый Ветлан. Вновь совершив ошибку, идя под правым берегом, мы были вынуждены на вёслах пересекать акваторию реки под большим углом и пролетели несколько отлично подготовленных стоянок на берегу. Тем не менее, в этот раз нам повезло, и мы причалили к левому берегу рядом с началом подъёма к гротам Малого Ветлана. Часть группы отправилась к гротам, пока дежурные разводили костёр и готовили обед. После обеда нам осталось пройти совсем немного до точки окончания маршрута в окрестностях Красновишерска (60.456296, 57.078424).

Красновишерск – город Пермского края, который вырос на месте посёлка Вижаиха, где в 1894–1897 годах русско-французским акционерным обществом был построен металлургический завод. Сам город основан в 1930 году в связи со строительством Целлюлозно-бумажного комбината, которое велось в основном силами заключённых (с 1926 здесь находилось 4-е отделение Соловецкого лагеря особого назначения, а с 1929 – самостоятельное управление Вишерских лагерей). В июле 1942 года посёлок преобразован в город Красновишерск. 

 

Разобрав и просушив свои плавсредства, мы разбили лагерь, приготовили ужин и легли спать. Отсюда на следующее утро нас забирала машина, на которой мы отправились на железнодорожный вокзал Соликамска и далее домой на поезде в Екатеринбург.

 

Итоги экспедиции

Маршрут был пройден с незначительным отклонением: остановка в устье реки Большой Щугор не состоялась, вследствие чего запланированного шлихового опробования проведено не было. Маршрут по реке Вишера составил около 130 км. В целом маршрут был пройден без происшествий.  В ходе маршрута выполнены описание и фотодокументация участков крупных геологических структур: Западно-Уральской зоны складчатости и Предуральского краевого прогиба, закоординирована их граница в точке пересечения их рекой Вишера. Отобраны образцы и сделано описание горных пород, окаменелостей и геоморфологических достопримечательностей.

 

Участники группы получили хорошие навыки управления и гребли на разных типах плавсредств, навыки полевых наблюдений и первичной геологической документации, организации лагеря на стоянках, преодоления шивер и порогов. Ребята отработали навыки оказания первой доврачебной помощи, получили реальный опыт действий во внештатных ситуациях и стали участниками настоящей поисково-спасательной операции. Этот опыт сплава станет для них хорошим подспорьем в новых походах, все мы готовы к более сложным и интересным маршрутам!

 

Вернуться в Содержание журнала

 

Дали башкирского Кугарчинского района давно интересовали меня. Отрывочные рассказы о затерянной среди бескрайних диких хребтов Южного Урала тупиковой деревушке, за околицей которой начинается таинственная тайга. А над ней, словно страж, возвышается уникальная скала Кызылташ, что в переводе с башкирского – «красный камень», – из-за багряного румянца на её склонах, бередили воображение.

 

Несколько раз пытался добраться до этих мест, но всё как-то не везло и поездки откладывались на неопределённое время. И вот, в сентябре прошлого года, в разгар бархатного сезона, совершенно неожиданно распахнулась дверь в неизведанное. Мой верный друг и его любознательный младший сын составили мне компанию в этом приключении.

Едва зарумянилось утро, как мы уже мчались по шоссе навстречу манящим хребтам. Спустя пару часов шумная трасса осталась позади, и, попрощавшись с сёлами, деревнями и хуторами, мы свернули на безлюдную грунтовую дорогу. Живописными окрестностями невысоких холмов она привела нас к долине тихой реки Житебу (в переводе – «семь вод»).

Вообще, в этих краях число семь словно запечатлено в названиях: хутор Семиречье, небольшое поселение Етебуляк («семь подарков»). Говорят, когда-то здесь били семь родников, чьи живительные воды славились на всю округу, но время неумолимо, и теперь лишь два источника дарят прохладу, остальные пять уснули навеки.

 

Гадюка и конский волос

Вдоль реки и горы Каметал мы подъехали к небольшой заводи, где зоркий взгляд нашего юного семилетнего спутника выхватил из воды изящную гадюку. Мы замерли, любуясь грацией змеи, сфотографировали её на память. Тут же, у самой воды, заметили длинного и тонкого червя с интригующим названием «конский волос», который полностью оправдывал своё название. Он казался жёстким лошадиным волосом, случайно обронённым в воду, и лишь едва заметное движение выдавало в нём живое существо.

 

Конский волос – паразит, но для человека совершенно безобиден. Его жертвы – насекомые, в чьих телах развиваются личинки, пожирая их изнутри. Перед гибелью червь словно гипнотизирует насекомое, заставляя его двигаться к воде, где он обретает свободу и продолжает свой жизненный цикл.

Удивительно, но у взрослых особей со временем полностью исчезают дыхательная и пищеварительная системы. По крайней мере, так утверждают некоторые учёные, хотя за достоверность этой информации не ручаюсь.

 

В народе же долгое время верили, что конский волос смертельно опасен для человека, что он впивается в пятку, проникает внутрь и начинает пожирать внутренности, стремясь к самому сердцу. К счастью, это всего лишь миф, давно развеянный наукой. Даже если яйца или личинки паразита попадут в организм человека, желудочный сок не оставит им ни малейшего шанса на выживание. Должен признаться, я впервые увидел это загадочное существо вживую.

 

Краснокнижный эрезус

Переехав небольшой мост, мы начали подъём в гору. Дорога, мягко говоря, оставляла желать лучшего: лесная колея, изрытая весенними ручьями, острые скальные камни, словно кости, торчащие из тела горы, – всё это доставляло нашей машине определённый дискомфорт. Будучи обладателями авто, лишённого внедорожных качеств, мы решили не испытывать судьбу и оставить его в лесу, у самой кромки подступающей тайги. Благо погода стояла по-летнему тёплая, ласковая, и прогулка по осеннему лесу виделась куда более заманчивой, чем тряска в автомобиле.

 

Перекусив у обочины, взвалили на плечи небольшие рюкзаки с провизией и водой и отправились в путь. Окружающая природа пестрела множеством оттенков: золото, багрянец, пурпур и изумруд сплетались в дивный узор. За эту волшебную палитру я и люблю осень. Параллельно с нами по оврагу бежал говорливый лесной ручей, мелодично перезваниваясь на перекатах, образованных упавшими деревьями и ветками.

Дорога петляла по ущелью, огибая склоны, и через пару километров лес расступился, выпустив нас к пойме реки Иняк. Её длина около восьмидесяти километров, но здесь, в этих краях, она чувствует себя полноправной хозяйкой, ведь никто не сравнится с ней ни в длине, ни в ширине. Прозрачность её вод поражает воображение: в верховьях никто не тревожит её берега, не нарушает покой.

 

Дорога бежала вперёд, то ласкаясь к реке, то прижимаясь к высоким горам со скальными выходами, нависшими прямо над головами путников. Вдоль дороги тянулась линия электропередач, ведущая к той самой заброшенной деревне. Неужели там ещё есть электричество?

Но прежде, чем мы добрались до деревни, произошла ещё одна встреча, знакомство с новым для меня видом, о котором я лишь слышал краем уха. Дело было так: вдруг пыльную дорогу перед нами пересекло что-то маленькое и яркое, похожее на диковинное насекомое. Его пёстрая окраска не могла остаться незамеченной. Мы тут же окружили его и стали с любопытством разглядывать это создание. Оказалось, это паук. Необычный, можно сказать, очаровательный. По-научному он называется «эрезус», а в народе его прозвали пауком-божьей коровкой за сходство с этим безобидным насекомым. Сам он угольно-чёрный, а брюшко – ярко-красное с чёрными крапинками, словно у божьей коровки, и всё его тело покрыто тонкими волосками.

 

Наш экземпляр был около одного сантиметра в длину. Агрессии он не проявлял, позволил себя рассмотреть и сфотографировать. По своей природе все пауки ядовиты, но некоторые слишком малы, чтобы причинить вред человеку, другие же способны прокусить кожу и ввести яд, но их укусы, как правило, не смертельны. Я не говорю о тех по-настоящему опасных пауках, обитающих в южных широтах.

Наш эрезус, если и укусит, то человек почувствует острую боль и онемение конечности, которое пройдёт примерно через пять дней. Но всё же лучше не рисковать, пытаясь взять его в руки.

Этот паук не плетёт привычные паучьи сети на деревьях или кустах. Вместо этого он выстилает землю своей паутиной и поджидает добычу в норе. Он не боится нападать на жертву, превосходящую его по размеру: в его сети могут попасть другие пауки и даже мелкие ящерицы. Сегодня эрезус встречается всё реже и во многих областях занесён в Красную книгу. А нам просто повезло увидеть его здесь, в этих диких краях. Настоящая удача!

 

Добродушный отшельник

Деревня Кызылташ встретила нас новенькой вывеской на башкирском языке: «Кызыл таш аулына рахим итегез!», что означает «Добро пожаловать в деревню Кызылташ!». А вдали виднелись покосившиеся дома умирающей деревни, которые, склонившись на один бок, медлен но растворялись в буйной растительности. Когда-то здесь кипела жизнь, работал клуб, магазин, школа. Около восьмидесяти дворов дружно соседствовали друг с другом.

 

Но ближе к закату советской эпохи молодёжь потянулась в города, и деревня постепенно начала угасать. А один житель Кызылташа – Талгат Рахмангулов – не даёт ей исчезнуть навсегда. Он единственный, кто до сих пор прописан здесь и хранит покой опустевших улиц родного уголка. Нам посчастливилось познакомиться с ним. Добродушный, общительный человек, на пороге своих шестидесяти трёх лет он чувствует себя здесь комфортно и не собирается покидать отчий дом.

Как оказалось, линия электропередач ведёт именно к его жилищу, получается, всю эту сложную схему обслуживают ради него одного. Талгат рассказал, что местные чиновники, чья администрация находится в десятках километров от его дома, не раз выражали недовольство таким положением дел. Ведь, чтобы произвести ремонт столбов или устранить обрыв проводов, необходимо не просто приехать сюда, а преодолеть полосу дорожных препятствий, что нравится далеко не каждой бригаде. Но пока ток бежит по проводам, он пользуется благами цивилизации: на подворье развёл пасеку, собирает мёд, этим и живёт.

 

Говорит, что порой бывает скучно в одиночестве, но он старается забыться в повседневных деревенских делах. Да и дикие звери не дают заскучать: медведь наведывается к краю деревни или прогуливается по гребню горы. «К пасеке и дому пока не подходил, – смеётся он, – а бывает, туристы приезжают посмотреть на гору и окрестности, с ними тоже беседую, как с вами сейчас».

Раньше, до 2007 года, деревня называлась «Третье Тукатово», а нынешнее название – «Кызылташ»  она получила в честь огромной скалы на правом берегу реки Иняк, к которой мы и направились после знакомства с отшельником.

 

Пирамида на вершине

Для начала мы решили найти родник, который мощным потоком, особенно весной, вырывается прямо из-под скалы. Некоторые называют его подземной рекой. Поначалу я тоже так подумал,  что Иняк берёт своё начало именно здесь, но, как выяснилось, река в этих краях часто уходит под землю и появляется вновь. Это свидетельствует о том, что здесь карстовая местность и, вероятнее всего, в долине ещё скрыты от людских глаз неисследованные пещеры.

 

Долго искать родник не пришлось: из-за поворота реки он возвестил о своём присутствии громким журчанием, вырываясь из-под камней. А напротив него, словно по заказу, расположилась ровная, как стол, галечная площадка для отдыхающих и любителей пикников. Порадовала чистота. Видимо, сюда добираются только добросовестные туристы, которые увозят с собой весь мусор. Это не может не радовать!

 

Наш юный спутник, преодолев шесть километров пешком, изрядно устал, поэтому все решили немного передохнуть. Я, воспользовавшись случаем, освежился в прохладной реке. Пополнив запасы питьевой воды и восстановив силы, мы отправились по каменистому склону на вершину Кызылташа.

Сегодня эта скала признана геолого-ботаническим памятником природы: здесь охраняются редкие виды растений, занесённые в Красную книгу. Сама скала, благодаря характерным лишайникам, облепившим камни, издали кажется рыжеватой. Практически по всему склону стелется можжевельник. Охватывая камни своими цепкими корнями, он служит надёжным основанием, укрепляя скалу. А какие виды открываются с вершины – дух захватывает!

Неугомонный ветер-озорник то и дело пытается сорвать кепку с головы. На самой вершине кто-то сложил целую пирамиду из камней, видимо, потратив немало времени и сил, чтобы натаскать сюда эти обломки скал. Спуск с горы с другой стороны оказался более пологим: мы шли по траве, семена которой то и дело цеплялись за одежду. Таким образом, невольно выполняли роль распространителей: прицепившиеся зёрнышки упадут в другом месте и, возможно, прорастут, расширяя ареал своего произрастания.

 

Из Кызылташа мы уходили ближе к вечеру. Нужно было добраться до машины, оставленной в лесу, и до наступления темноты выбраться к цивилизации. Дойдя до брода через реку, мы остановились возле беседки, чтобы немного передохнуть.

Из леса выехал старенький внедорожник, и четверо пассажиров, остановившись, поинтересовались, не наша ли машина стоит в ущелье. «Да», – ответили мы. Ребята предупредили, что видели медведя на дороге и советовали быть осторожнее. Но разве нас, искушённых в походах, напугаешь косолапым? Сколько раз судьба сталкивала с мишками на лесных тропах…

 

Солнце, утомлённое долгим днём, медленно опускалось за горный хребет. Мы благополучно добрались до машины и, словно украв последние лучи уходящего дня, вырвались из объятий дикой природы в цивилизованный мир, провожаемые прощальным оранжевым заревом на горизонте.

 

Вернуться в Содержание журнала

В конце 1860-х годов русский географ князь Пётр Кропоткин, изучая закономерности движения льдов в Баренцевом море, теоретически предсказал, что «между Шпицбергеном и Новой Землёй находится ещё не открытая земля, которая простирается к северу дальше Шпицбергена и удерживает льды за собой». Этой же гипотезы придерживался и российский учёный, член-корреспондент Санкт-Петербургской Академии наук, русский флотский офицер барон Павел Шиллинг.

В 1871 году подготовленный Кропоткиным детальный проект экспедиции по отысканию такой земли был представлен правительству России, но из-за дороговизны был отвергнут. Российская империя «лишилась» возможности стать первооткрывателем интереснейшей высокоарктической суши. Но идея не пропала даром. Уникальный план «подхватила» совсем уж неарктическая держава Австро-Венгрия, которая направила в этот район свою экспедицию под руководством Карла Вейпрехта и Юлиуса Пайера. В августе 1873 года они обнаружили на подступах к Северному полюсу безымянную землю и назвали в честь правителя Австро-Венгрии Землёй Франца-Иосифа.

 

Сейчас это территория России – самый северный её архипелаг. Мыс Флигели на острове Рудольфа архипелага считается крайней северной точкой Евразии – одна из самых северных географических точек Евразии. Отсюда до Северного полюса «всего» 911 км, чуть больше восьми градусов по широте. Первыми на «самый краешек земли» в августе 1874 году ступили матрос Антонио Занинович, мичман Эдуард Орёл и начальник экспедиции Юлиус Пайер.

«Де-юре» эта высокоарктическая суша до 1926 года никому не принадлежала, хотя де-факто и Россия, и Норвегия считали её зоной своих «национальных интересов». Норвежцы активно вели в акватории и на небольших участках свободной от ледников суши добычу тюленей и другого морского зверя, ежегодно посылая промысловые экспедиции. До 1928 года здесь побывало не менее 150 экспедиций, из них только 28 являлись не норвежскими.

 

Для защиты интересов страны в 1926 году декретом Центрального исполнительного комитета СССР от 15 апреля были обозначены наши национальные границы в Арктике. В очерченный сектор Баренцева моря вошли и остров Виктория, и Земля Франца-Иосифа. В соответствии с планом реализации декрета в 1928 и 1930-х годах две специальные экспедиции на ледоколе «Красин» и ледокольном пароходе «Георгий Седов», водрузили флаги СССР в разных точках архипелага. А 29 августа 1932 года советский флаг развевался уже в северо-западной точке острова Виктория. Его установило экспедиционное судно «Николай Книпович». Этот крошечный, почти целиком покрытый ледником клочок суши (его площадь всего около 10,8 км²) лежит между Шпицбергеном и архипелагом Земля Франца-Иосифа.

 

Точка преткновения

Норвегия всячески оспаривала законность учреждения советского сектора в Арктике и поднятия флага СССР на Земле Франца-Иосифа. Не один год скандинавы вынашивали хитроумные планы, как всё-таки стать её хозяевами. Официальные органы Норвегии – Министерство иностранных дел и Министерство торговли – не могли участвовать в «захвате» арктических земель. Тогда они переложили эти попытки на плечи частного капитала.  Официальные лица подчеркивали, что такое требование может предъявлять только лицо, не работающее на правительство, но которое получит коммерческую выгоду от «якобы законных» требований. Например, от шкипера экспедиционного судна управления рыболовства, промышляющего в этом районе. Претензия могла быть предъявлена путём установки одного или нескольких знаков аннексии (например, заявочных столбов, по практике 1910-х годов при «дележе» Шпицбергена, или построек) указывающих, когда и кем был заявлен остров, а также имена свидетелей. Ни один из свидетелей не должен быть государственным служащим. Ещё следовало построить небольшую хижину и хранить в ней письменное заявление об осуществляемой тут хозяйственной деятельности. Расходы, связанные с «захватом» того или иного острова, могли быть покрыты управлением рыболовства Норвегии.

 

С целью отторжения Норвегией острова Виктории и Земли Франца-Иосифа под патронажем правительства наш скандинавский сосед и направил в эти районы тайные морские походы. Этим скрытным предприятиям придавали официальный статус научных экспедиций. Всей кампанией руководил близкий к правительственным кругам Адольф Хоэл, директор «Норвежских исследований Шпицбергена и Северного Ледовитого океана» («Norske studier Av Svalbard og Polhavet»).

Первую попытку установить заявочные знаки на острове Виктория норвежцы предприняли в 1929 году, снарядив сюда две тюленебойные шхуны «Hvalrossen» и «Tornes» под общим началом Ларса Кристиансена. Научной частью руководил исследователь Арктики, опытный геолог из общества «Норвежских исследований Шпицбергена и Северного Ледовитого океана» Гуннар Хорн (Gunnar Horn). Экспедиции предстояло оборудовать базу на Земле Франца-Иосифа: построить метеорологическую станцию с беспроводным радиоприёмником и оставить здесь коллектив зимовщиков из пяти человек. Но эти шхуны не были приспособлены к плаванию во льдах. Норвегия проиграла этот «этап соревнования», а заочно его выиграл Советский Союз.

 

Экспедиция 1930 года

В 1930 году норвежцы вторично отправились на Земле Франца-Иосифа и о. Виктория.  «Предприятие» возглавил всё тот же геолог Гуннар Хорн. В состав экспедиции вошли также зоолог, кандидат наук Адольф Сёренсен (Adolf Sørensen) и ботаник Олаф Ханссен (Olaf Hanssen). Тюленебойная парусно-моторная шхуна «Братвааг» экспедиции («M/S Bratvaag», капитан Петер Элиассен, экипаж – 13 человек) имела водоизмещение 96 тонн, и была оборудована 120-сильным двигателем шведской фирмы «J & CG Bolinders Mekaniska Verkstad AB». Она развивала скорость 7–8 узлов в час (один узел – 1,852 км/ч). На судне имелся ламповый передатчик.

 

В начале августа после посещения Шпицбергена «Братвааг» на малой скорости двинулся на восток, к Земле Франца-Иосифа, и 8-го августа, вторгнувшись в территориальные воды СССР, подошёл к о. Виктория. Этот остров был открыт 20 июля 1898 года норвежцами Йоханнесом Нильсеном (Johannes Nilsen) и Людвигом Бернардом Себулонсеном (Ludvig Bernard Sebulonsen) на борту парохода «Виттория» и поэтому назван в честь корабля. Этот крошечный клочок суши (длина около 5 км, ширина 2,5 км, высота 105 м) сверху полностью покрыт 150-метровым ледяным куполом. Норвежцы считали, раз здесь нет поселений, метеостанций и становищ, то они могут объявить эти территории своими и делать «что угодно».

Рано утром, высадившись на единственный пляж и не обнаружив никаких признаков его принадлежности какому-либо государству, Г. Хорн решил заявить свои права. На берег свезли строительные материалы и на пляже установили «рекламный знак». На нём была такая запись: «Остров Виктория, принадлежащий Харальду М. Лейте [владельцу судна], Олесунн, Норвегия. Элиассен, Шкипер м/с Братвааг, 8 августа 1930 г. Л. Тусвик, С. Алвестад». В бутылку между камнями у подножия знака вложили записку с текстом на норвежском языке: «Сегодня я заявляю права на остров Виктория для Харальда М. Лейте, Олесунн, Норвегия. Претензия включает в себя весь остров». Рядом с табличкой о «претензии» на остров лежали строительные материалы, гвозди и молоток. Их было достаточно, чтобы построить небольшую хижину (размером 2×3 м). «Десантная» группа покинула остров через три часа и «Братвааг» отплыл в сторону Земли Франца-Иосифа.

 

На островах и в проливах архипелага

Архипелаг Земля Франца-Иосифа с борта судна предстал на горизонте узкой, покрытой льдом полоской суши. Туман рассеялся, обзор архипелага улучшился. Стали различимы особенности прибрежного ландшафта с обилием снежников и ледников. Это был мыс Гранта, крайняя юго-западная точка острова Короля Георга, одного из крупных островов архипелага. «Братвааг» последовал дальше, на север от мыса Гранта к мысу Стивенс на восточном берегу острова (на западной стороне пролива Найтингейл).

 

Маршрут норвежцев лежал на север по проливу, к мысу Форбс на востоке острова. Высадившись на низкий берег, они удивились обилию цветущих полярных маков, контрастно выделяющихся своими серно-жёлтыми цветками на фоне окружающих чёрных камней. На южной стороне мыса норвежцы собрали третий из взятых в плавание щитовых домиков, предназначенных в будущем для убежища тюленебоев. Закончив обследование мыса Форбс, они возвратились на мыс Стивенса, близ которого бушевал прибой.

 

Утром 12 августа «Братвааг» был у мыса Флора на острове Нортбрук, где на берегу развевался флаг СССР. Здесь же на пляже цепочкой тянулись следы белых медведей и трёх песцов.

 

Пройдя по небольшой долине, норвежцы оказались в густом тумане. Тут-то они убедились в том, что недаром о. Нортбрук называли местом туманов. Проработав здесь до позднего полудня, они несказанно удивились: ветер вдруг разорвал туман, и совсем рядом появились горы острова Мейбел. Пользуясь хорошей погодой, норвежцы двинулись на восток.

 

Около 13 часов они увидели землю и, сверившись с картой, убедились, что это остров Мак-Клинтока. Экспедиция прошла на север, мимо мыса Диллона, обогнув его северо-западный угол, взяла курс на остров Алджер, углубившись в пределы архипелага. Встав на якорь близ южной оконечности о. Алджер, участники экспедиции высадились на берег. Его горная часть сложена юрскими породами – базальтом и другими. С юго-востока к ней прилегает свободная от ледника суша, сложенная недавно освободившимися из-под моря песками.

 

Поднявшись на самую высокую вершину острова, норвежцы убедились, что расположенные севернее проливы Маркема и Негри заняты неподвижным льдом, и прохода по ним нет. Они посетили сохранившийся лагерь американской экспедиции Энтони Фиалы – Уильяма Циглера (1903–1905 гг.). В их зимовочном «доме» норвежцы нашли вполне съедобный шоколад. К своему разочарованию, скандинавские путешественники обнаружили, что незадолго до них и этот остров посетили советские полярники, водрузившие флаги СССР.

Первоначально норвежцы собирались пройти на север архипелага по проливам Маркема и Австрийский, но сплошной ледовый покров между островами Алджера и Брюса заставил их повернуть снова на юг и отправиться к островам Ли Смита и Брейди. В середине августа стояла великолепная погода. В проливе Сидорова наблюдались отдельные плавающие льдины, временами тут резвились гренландские тюлени и раздавались крики чаек, заглушающие все другие звуки, затем всё стихало. Пройдя проливами между островами Ли-Смита и Ньютона, норвежцы подошли к острову Нортбрук, вдоль которого до южного мыса – мыса Гертруды шла узкая полоса открытой воды. Они выяснили, что на самом деле о. Нортбрук состоит из двух островов – основного, более крупного массива, близ которого находится меньший по размерам «островок», отделённый от него очень узкой протокой, проходимой только на гребной лодке.

 

Памятные места былых экспедиций

Юго-западная оконечность этого небольшого островка-сателлита – это одно из самых известных мест на архипелаге – мыс Флора. Здесь с момента открытия Земли Франца-Иосифа побывало множество экспедиций, оставивших много «следов». Скандинавские путешественники обнаружили памятный камень с высеченными на нём именами трёх погибших участников экспедиции герцога Абруццкого на «Полярной Звезде» («Stella Polare»): «F. Querini, H. Støkken, F. Ollier. Stella Polare. 1900». Неподалёку располагались большие птичьи базары, под которыми на поверхности земли из-за обилия органики под гнездовыми колониями формируются обширные водорослевые и моховые жёлто-зелёного цвета разрастания, в научной среде именуемыми матами. С наивысшей точки острова открывался прекрасный обзор, позволяющий наблюдать ледовую обстановку на море в радиусе восьми миль.

 

Отсюда норвежцы двинулись на северо-запад по небольшому проливу между островами Брюса и Мейбл к острову Белл, где находилось спасательное зимовочное убежище, так называемый «дом «Эйры»». Это деревянный дом, построенный в 1881 году участниками экспедиции шотландского яхтсмена Бенджамена Ли Смита, старейшая из сохранившихся на Земле Франца-Иосифа построек.

 

17-го августа экспедиция высадилась на остров. Но и здесь норвежцы обнаружили водружённые нашими моряками советские флаги. Ранним утром исследователи отправились собирать научные материалы – геологические и зоологические коллекции, гербарий. Обследовав дом «Эйры», норвежцы измерили его, признав, что это убежище оказалось довольно вместительным (5х7м). Внутри на стенах дома они увидели несколько карандашных надписей. Разобравшись, они поняли, что участники экспедиции Ли Смита побывали здесь дважды – в сентябре 1881 года, а затем 14-го июня следующего года.

 

На западе архипелага

Закончив свои исследования на острове Белл, норвежцы проследовали на запад в пролив Кембридж, разделяющий крупные острова Земли Франца-Иосифа – Землю Александры и Землю Георга, затем зашли в бухте Смита на западе Земли Короля Георга. Проведя тут научные сборы, в ночь на 18-е августа путешественники отправились к мысу Нансена на западе Земли Короля Георга. В этой точке Земли Франца-Иосифа норвежцы провели научные исследования и уточнили прежнюю карту, выяснив, что область свободной от ледников суши больше, чем было установлено изначально. Выскажу своё мнение: возможно, сокращение площади покровного оледенения на острове стало следствием глобальных изменений климата.

Закончив обследование суши, путешественники снова вышли в пролив Кембридж, но из-за севшего тумана вынуждены были искать укрытие. 19-го и 20-го августа разыгрался шторм с восточным ветром, пригнавший лёд, затем пошёл дождь, и им пришлось искать защиту в бухте Смита, где судно пыталось встать на якорь в небольшом заливе этой бухты. Но из-за неприступных отвесных скалистых берегов, с которых в залив свешивались языки ледников, голых скал и обилия глубоких мест, судно не могло встать на якорь или завести швартовы на береговые скалы.

 

Помимо того, по акватории ветром гоняло массу небольших льдин, которые, разбиваясь, заполонили её поверхность, после чего залив начал замерзать. На одной из льдин заметили медведя, впоследствии спустившегося в воду и уплывшего на юго-восток. Капитан постоянно перегонял судно с места на место. Так продолжалось до утра 21-го августа, пока норвежцы не оказались в кутовой части этого залива. Высадившись на сушу, они уточнили карту мыса Нансена: по результатам их наблюдений свободная ото льда суша простиралась вглубь острова, а затем начиналось ледяное плато с высотой до 110 м над уровнем моря. 23-го августа норвежцы отправились на запад, к самой западной точке Земли Александры – мысу Мэри Хармсуорт. Здесь у норвежцев возникли новые трудности: из-за большой зыби они долго не могли высадиться на берег. Берег оказался террасированным, относительно равным.

 

«Политический» итог экспедиции

После этой экспедиции у Норвегии даже хватило смелости направить Советскому Союзу ноту, касающуюся норвежских коммерческих охотничьих интересов в высокой Арктике. Они надеялись, что СССР позволит продолжить охоту в акватории вокруг о. Виктория и архипелага Земля Франца-Иосифа, но Советский Союз установил 12-мильную зону отчуждения вокруг островов и запретил доступ всем иностранным судам. Казалось бы, инцидент был исчерпан. Но и позже здесь наблюдали самовольные заходы норвежских промысловых судов, причём последний известный инцидент имел место в 1953 году.

 

Вернуться в Содержание журнала

 

Чуть позже, но всё ещё школьником, на летних каникулах я буквально проглотил «Трудно быть богом» и «Понедельник начинается в субботу», опубликованные в 1966 году в седьмом томе «Библиотеки современной фантастики» (красно-белое издание – вспоминаете?). В той же красно-белой серии в 1973 году в двадцать пятом томе был опубликован отрывок из повести «Пикник на обочине». Ой, да ведь ещё и в «Юности» в 1970 году напечатали повесть Стругацких «Отель у погибшего альпиниста» (до сих пор комплект «Юности» тех лет хранится у меня на даче). В сентябре 1976 года, когда я перешёл уже на второй курс, «Знание – сила» начал публикацию (с переходом на 1977 год) повести «За миллиард лет до конца света».

 

К чему столь подробное вступление? А к тому, что Стругацких к моменту публикации «Жука в муравейнике» я знал неплохо. И к тому, что их книги в Советском Союзе (вопреки некоторым утверждениям) издавались также, как книги и других писателей-фантастов. Да, трудно было купить новинки АБС в книжных магазинах, но ведь и других авторов было столь же непросто приобрести. Однако, в домашней библиотеке книги появлялись, родителям удалось оформить подписку на «Библиотеку современной фантастики», «Библиотеку приключений и фантастики» и другие подписные издания. Привозили книги (в подарок) из Молдавии, Грузии, Средней Азии, где они выходили чаще. Ну и потом тираж того же журнала «Знание – сила» был, только представьте (!), более полумиллиона экземпляров. Сравните, кстати, с теперешними тиражами в жалкие две-три тысячи экземпляров.

И ещё, что немаловажно. Книги Стругацких безусловно формировали и мой характер, и моё мировоззрение с раннего школьного возраста. Да и не только мои… Часто, ой как часто, на протяжении практически всей жизни, да и теперь, когда предстоит нелёгкий выбор, передо мной всплывают строчки: «… и с тех пор всё тянутся передо мной глухие кривые окольные тропы…». Именно после прочтения «За миллиард лет до конца света» не совсем точное воспроизведение строчек японской поэтессы Акико Ёсано стало для меня визитной карточкой Стругацких.

А чарующая музыка непонятных в детстве научно-технических терминов из «Страны багровых туч», сведённых в небольшой словарик в конце книги, предопределила мой жизненный путь – я выбрал профессию инженера-атомщика (автоматизация и комплексная механизация химико-технологических процессов по обогащению U-235). И уже позже на ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС я вновь встретился с терминологией Стругацких, на это раз из «Пикника на обочине». И слово «зона», и неологизм «сталкер» прочно отныне ассоциируются с Чернобылем, катастрофой и её ликвидацией.

«Жук в муравейнике» 

Но вернёмся в 1979-й год. Я держу в руках свежий, пахнущий типографской краской сентябрьский номер «Знание – сила», и, предвкушая наслаждение, не спеша открываю новую публикацию. Я знаю себя. Я проглочу этот текст залпом, но позже, в этот же день, перечитаю новинку уже не спеша, смакуя каждую строчку. Так началось моё знакомство с Максимом Кеммерером и Львом Абалкиным.

 

Публикация продолжения в октябрьском номере преподнесла неожиданный сюрприз. Вот строчки, удивившие меня… Цитирую: «Сергей Павлович Федосеев, Учитель Абалкина, жил и здравствовал на берегу Аятского озера в усадьбе с предостерегающим названием «Комарики»… Конец цитаты. Аятского? Нашего Аятского озера? Тут же кинулся к отцу: «Откуда они могут знать про Аятское озеро?» «Я им рассказывал», – улыбнулся папа. «Ты? Стругацким?» – не поверил я. «Ну да», – ещё раз улыбнулся отец…

 

Мой папа, Лев Дмитриевич Никаноров, родился 10 января 1926 года в Ленинграде. А Аркадий Натанович Стругацкий – 28 августа 1925 года. Учились они в одной школе – сто седьмой средней школе Выборгского района.

 

Несмотря на разницу в возрасте всего в четыре с половиной месяца, Аркадий учился на год старше отца. А классным руководителем у папы была учитель русского языка и литературы – Александра Ивановна Стругацкая, мама Аркадия и Бориса. Она учила папу семь лет, с 1934 по 1941 год, и прекрасно знала моих бабушку и дедушку. И, конечно, Аркадий Стругацкий был хорошо знаком с папой, да и первоклашку Бориса папа видел в предвоенном году.

 

К пятидесятилетию Победы, как участник Великой Отечественной Войны, папа готовил воспоминание для книги Памяти Новоуральска. Процитирую небольшой фрагмент.

 

Из воспоминаний отца

«Родился я 10 января 1926 года в Ленинграде. Вспоминая предвоенное время, хочу сказать, что мы все понимали, что война – неизбежна. О том, что будет война, говорили взрослые. Да и мы, подростки, тоже готовились к испытаниям. Я посещал кружок радиолюбителей в Ленинградском Дворце пионеров, нас учили собирать детекторные радиоприемники и передавать радиограммы, мы изучали азбуку Морзе. Кроме этого, я занимался боксом и плаванием, посещал фотокружок, мы с ребятами еженедельно стреляли в тире, сдавали нормативы на значок БГТО, а потом и ГТО.

 

Десятого июня 1941 года я получил аттестат об окончании семи классов 107 школы Выборгского района, а через одиннадцать дней гитлеровцы напали на нашу страну. Восьмого сентября началась блокада Ленинграда, но ещё не полная, потому что нам – маме, сестрёнке и мне удалось эвакуироваться уже после объявления блокады, в середине сентября на Урал, в Нижний Тагил. Мой папа, Дмитрий Николаевич Никаноров, был директором завода «Двигатель» (бывший завод «Старый Лесснер»), завод выпускал двигатели для подводных лодок, торпеды, мины и прочую военную продукцию, и отец оставался в Ленинграде. 

 

В сентябре 1941 года я стал студентом Нижне-Тагильского горнометаллургического техникума. В Нижнем Тагиле было очень много эвакуированных ленинградцев, жили голодно, вместе переживали за оставшихся в блокадном Ленинграде родных и знакомых, помогали друг другу, делились последним. В техникуме половина нашей группы были эвакуированные ленинградцы. По окончании двух курсов я получил право поступить в институт. Так, в сентябре 1943 года я стал студентом механико-математического факультета Уральского индустриального института (позже УПИ). На втором курсе в четвёртом семестре, когда мне исполнилось восемнадцать лет, несмотря на бронь для студентов, я решил пойти добровольцем в Красную Армию. Так как по зрению я был не годен к строевой, то в военкомате меня направили в НКВД. Моя служба началась с шестимесячных курсов младших командиров. В июле 1944 года я получил звание младший лейтенант. После окончания курсов моя первая фронтовая командировка была в Прибалтику и Белоруссию. 

 

Я очень люблю книгу Богомолова «В августе сорок четвёртого». Книга замечательно передает атмосферу тех дней. Фронт уже покатился на Запад, а в лесах оставалось много гитлеровских недобитков, оставались и разрозненные группы, и целые подразделения (до роты) немецких солдат с вооружением и боезапасами, озлобленных, готовых на всё, лишь бы прорваться к своим. Задача, которую ставило перед нами командование, – проведение оперативно-розыскных мероприятий, направленных на борьбу со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью, тотальная зачистка освобождённых территорий, выявление предателей и пособников фашистов, оставшихся на освобождённых территориях.

Такая же задача стояла перед нами чуть позже и на Украине. Мы шли за нашей армией и точно также воевали и с отставшими фашистами, и с бандеровцами: вскрывали схроны, патрулировали и обеспечивали порядок в прифронтовых городках и местечках, охраняли склады с оружием и продовольствием, участвовали в общевойсковых операциях. После Победы мы продолжали выковыривать недобитков и бандеровцев на Украине и лесных братьев в Прибалтике вплоть до 1946 года. Потом к продолжению службы я вернулся в Свердловск».

Случайная встреча

Первый раз после войны отец встретился с Аркадием Стругацким летом 1955 года. Папа с мамой возвращаясь из Одессы, заехали на несколько дней в Ленинград за своим первенцем (моим старшим братом), который гостил в это время у бабушки с дедушкой. И вот на Невском совершенно случайно папа столкнулся с Аркадием.

Что значило, довоенным мальчишкам из Ленинграда пятнадцати-шестнадцати лет отроду встретить друг друга после войны? О, это могла быть встреча лучших друзей, пусть до войны они были просто знакомы. И вот они уже тридцатилетние, оба старшие лейтенанты, оба застали блокаду и эвакуацию из Ленинграда. Оба были призваны в конце войны, даже военные награды у них одинаковые – медали «За боевые заслуги» и «За Победу над Германией». Оба контрразведчики. Только воевали на разных фронтах. Один (мой отец) – на Западе нашей Родины, другой (Аркадий Стругацкий) – на Дальнем Востоке. Они и внешне чем-то похожи.

 

Они даже институты окончили в один год – в 1949 году. Папа – Свердловский юридический (СЮИ), а Аркадий – Военный институт иностранных языков Красной Армии (ВИИЯКА). Для информации. Военный институт иностранных языков стал самостоятельным вузом по приказу Наркома обороны от 12 апреля 1942 года. Всеми оргвопросами вновь созданного ВИИЯКА, в том числе и утверждением учебных планов, занималось Главное разведывательное Управление Генштаба РККА.

 

Конечно, им было о чём поговорить: повспоминали общих знакомых, ребят из 107-й школы: кто погиб на фронте, кто умер от голода во время блокады, кто – позже от болезней и ранений, а кому повезло, и он остался жив. Тогда-то папа и узнал, что Аркадий уехал в эвакуацию вместе с отцом в конце января 1942 года. Машина, на которой они пробирались по Ладожскому озеру, угодила в полынью. Пока выталкивали машину, все промокли насквозь. Натан Залманович сильно простудился и умер уже на Большой земле в госпитале. А Александра Ивановна, пережив страшную зиму 1941–1942 годов, эвакуировалась вместе с младшим Борисом в августе 1942 года.

 

Да, мама с Борисом вернулись в Ленинград… Да, в прежней квартире, на Карла Маркса, недалеко от нашей школы… Конечно, заходи, мама будет очень рада… Запиши адрес и телефон… Нет, я в Москве, только что уволился из армии, заехал к маме… Да, женат, семья, всё – хорошо…

Мимолётная встреча – и опять расставание на годы.

 

«Шесть спичек»

В декабре 1963 года папа приехал в Ленинград к родителям, и в один из дней заглянул в гости к Александре Ивановне с тортиком. Как раз в эти дни Аркадий и Борис плотно работают над сказкой «Понедельник начитается в субботу», а точнее, заканчивают первую часть «Суета вокруг дивана». У братьев отличное настроение, и они охотно присоединяются к чаепитию, воспоминаниям о довоенном детстве и немного сумбурным разговорам.

 

Александру Ивановну интересует всё – как и где пережили эвакуацию, где сейчас живёт её ученик, кем работает, женат ли, сколько детей, встречается ли с одноклассниками. А Аркадий и Борис расспрашивают о природе и достопримечательностях Новоуральска (тогда – Свердловска 44).

 

Папа прекрасно знает окрестности нашего города, любит лес, дружит со многими лесничими и охотоведами. С момента переезда в Новоуральск он уже исходил всю округу с ружьём или грибной корзиной. Вот тогда-то и поведал он о скалах Семь Братьев, вершинах Бунар, Заплотный Камень и Висячий Камень, о Перевале, об охотничьих избушках и заимках, об Аятском озере и Таватуе…

 

На прощание Аркадий и Борис дарят папе книгу «Шесть спичек» с дарственной надписью. Процитируем: «Дорогому Лёве Никанорову на добрую память от Б. Стругацкого и А. Стругацкого (подписи). 23.12.63». Кстати, по утверждению знатоков их творчества и коллекционеров автографов братьев Стругацких, книги с двойной авторской подписью Стругацких встречаются чрезвычайно редко, что вполне объяснимо. Братья живут и всегда будут жить в разных городах (Аркадий – в Москве, Борис – в Ленинграде), а встречаться будут только для написания книг в дачном посёлке Комарово – время расписано буквально по минутам, не до встреч с читателями и подписания книг.

 

«Здравствуй, Лёвушка…»

Итак, одинаковое имя у отца и главного героя. Урал, Аятское озеро, о котором отец рассказывал Стругацким. Достаточно ли фактов для того, чтобы утверждать, что прототипом Абалкина является мой отец? Для меня достаточно. Но есть ещё кое-что. В самом начале «Жука в муравейнике» Максим Каммерер вспоминает, что знает Льва Абалкина. А теперь цитата: «…явилась целая компания – Комов, Раулингсон, Марта… и этот угрюмоватый парнишка-практикант… Они звали его Лёвушкой-рёвушкой…».

Лёвушка… В повести имя Абалкина в уменьшительно-ласкательной форме звучит один-единственный раз. Можно ведь было и обойтись без такого обращения, правда? Но у Стругацких ничего не бывает случайным, каждое подобное обращение – это отсыл к каким-то отношениям в прошлом. Словно Стругацкие посылают сигнал своим старым знакомым, конкретным людям – мы помним о тебе и шлём привет. Лёвушка-рёвушка – так в детстве дразнили моего отца. Давайте посмотрим, как тепло обращается Александра Ивановна Стругацкая к своему ученику. Продублируем текст, хотя открытка от 21 января 1972 года вполне читабельна.

 

«Здравствуй, Лёвушка! Спасибо за память обо мне. В Новом году тебе желаю много, много радости и здоровья. Когда будешь в Ленинграде? Многие из твоего выпуска хотят собраться у меня. Хочу, чтобы был ты. Сообщи, когда будешь в Л-де. Звони: 42-55-66. Напиши поподробнее о себе, о семье. Обнимаю, Ал(ександра) Ив(ановна)».

Это открытка от 1972 года. Папе – сорок шесть, но для своей учительницы он по-прежнему – Лёвушка. Знаете, мне кажется, что папа входил в плеяду самых любимых учеников Александры Ивановны Стругацкой. Александра Ивановна Стругацкая ушла из жизни 18 сентября 1978 года. Как раз в это время знаменитые фантасты работают над повестью «Жук в муравейнике».

 

Эпилог

К 1969 году папа ушёл в отставку, окончил филиал Московского инженерно-физического института по специальности «Автоматика и телемеханика», стал работать на Уральском электрохимическом комбинате. До пятидесяти отпуска проводил в автопутешествиях с семьей и друзьями – объездили всю центральную Россию, Украину, Прибалтику, Белоруссию, побережье Черного моря. А позже – путёвки на санаторно-курортное лечение в легендарные санатории Минсредмаша.

После выхода на пенсию – новое увлечение советской интеллигенции – шесть соток. Начинали с нуля, с выкорчевывания деревьев, пней, с расчистки территории от камней-валунов. Затем – строительство дома, теплиц, формирование участка, высадка фруктовых деревьев, кустарников, и, наконец, первые урожаи. В Ленинград папа приезжал теперь редко, разве что на юбилеи или похороны. Больше со Стругацкими он не встречался.

Автору довелось читать о многих прототипах Абалкина. Но, без имён и какой-либо доказательной базы. Мне же очевидно, что истинным прототипом «прогрессора» Льва Абалкина стал ленинградский пацан из замечательного поколения коммунаров, воинов и созидателей, мой папа – Лев Дмитриевич Никаноров.

 

Вернуться в Содержание журнала

 

Как говорится, ничто не проходит бесследно. Всё откладывает свой отпечаток в памяти, в последующих поступках, определяет нравственный стержень человека. Глубокий след оставил в моей жизни город детства – военный Свердловск – с тоскливыми гудками санитарных поездов, с бессонными цехами, с эвакуированными сверстниками из оккупированных областей. И, конечно, утомлённая до изнеможения мама, подкошенная чёрной вестью о гибели мужа – моего отца. Не случайно потом военная тема стала одной из главных в моей журналистской работе.

Радио действительно вошло в мою плоть и кровь с первых дней жизни. Сколько помню себя во время войны – часами стою, приникнув ухом к чёрному круглому репродуктору (в комнате, где нас живёт пятеро, шумно), и запойно слушаю всё подряд: сводки информбюро, звуковые письма на фронт, и, уж конечно, радиопостановки для детей режиссера Ф. Тайца. Боже, как разыгрывается воображение… У меня совершенно осязаемо замерзают пальцы, как у Кая, попавшего в царство Снежной королевы (тем более, что батареи опять холодные), и бегут по коже мурашки при звуках скрипучего голоса Кощея Бессмертного в комнате, освещённой коптилкой, на стене движется его огромная тень.

Вот откуда и тот трепет, с которым я вхожу уже в январе 1960 года в новое здание радиокомитета, зачисленная в штат корреспондентом радио. Напряжение, робость первых дней проходят, когда встречаю в детской редакции Люсю Пучинину (Кудряшову), которую немного знала по университету. Мои товарищи, мои коллеги по радио 60-х годов: Валя Казаринова, Ян Хуторянский, Тамара Петровна Баранова, Инна Гладкова, Саша Акимов… Поверите ли вы, сегодняшние радиожурналисты, что нам тогда приходилось защищать, отстаивать (да, да!) живую, разговорную речь в эфире. Она оскорбляла слух наших старших коллег, казалась неряшливой, литературно неграмотной. Нам же, однажды почувствовавшим вкус к живому слову, претила столь распространенная тогда монотонность чтения по бумажке…

 

Радио – моя молодость

Тысячи километров журналистских дорог, сотни встреч с интересными людьми, подготовка передач для радиостанции «Юность», почти десятилетнее сотрудничество с радиостанцией «Родина» и газетой «Голос Родины» для русских соотечественников за рубежом… Пробовала себя на радио в разных качествах и жанрах. Успела поработать и в музыкальной редакции, и в информационной («Областные известия»), и в молодёжной. Рассказывала о строителях железной дороги Ивдель – Обь, о газовиках, тянувших тысячекилометровую трассу «Бухара – Урал», о молодых романтиках ударных строек… Эти передачи услышали и оценили свердловчане. Молодая журналистка обрела, как говорится, имя – известность. Радио – моя молодость и потому оно навсегда в сердце.

 

И разгорелся «Факел»

В середине 1960-х годов все редакции Свердловского радио искали новые формы вещания, стремясь интереснее рассказать о людях Урала. К началу 1966 года у руководства Комитета родилась мысль о создании такой программы или радиостанции, или журнала (одним словом, комплекса передач), которые могли бы объединить рассказ об Урале, о его людях, их славных делах, о преобразовании нашего края.

 

Новая программа «Факел» рождалась в спорах и раздумьях. Постепенно стали вырисовываться контуры, определяться задачи: ярко освещать творческие дела уральцев, рассказывать о людях особенно интересной судьбы, о тех, кто представляет лицо сегодняшнего Урала. Нам выделили отдельную комнату, прикрепили новорождённую редакцию к главному редактору художественных передач И.М. Пешковой – большому энтузиасту этой программы. Две недели нам было дано на окончательную выработку своей «творческой платформы», на подбор авторов, накоп­ление материала.

И вот 9 февраля в эфире впервые прозвучали позывные «Факела». Ими стала, тоже после долгих поисков и споров, музыкальная строчка из «Песни уральских парней» наших свердловских авторов: композитора Вадима Бибергана и поэта Александра Воловика. Она уже завоевала популярность, и основная её мысль («Парни сильные, простые, закалённые в огне, мы живём в середине России, на уральской сторо­не») наиболее соответствовала содержанию нашего «Факела».

Программу мы разбили на семь разделов. Первый – «Люди с живинкой в деле». В расшифровке эта рубрика, наверное, не нуждается. Второй раздел мы назвали «О кра­соте человеческой». Здесь мы имели в виду людей большого душевного подвига. Третий раздел – «Люди завидной судьбы» – предусматривал рассказы о героях революции, о строителях первых пятилеток, о героях Отечественной войны. Этот раздел взял курс на широкое освещение замечательной даты – 50-летия советской власти. Название четвертого раздела – «Над картой края» говорит само за себя. В нём шла речь о преобразовательном труде уральцев, строящих новые города и посёлки, возводящих новые электростанции, меняющих русла рек. Репортажи, путевые заметки, корреспонденции, рассказы очевидцев повествовали о том, как на глазах меняется карта края.

 

«Малахитовая шкатулка» – это царство уральской старины. Радийная «Ма­лахитовая шкатулка» рассказывала о старинных умельцах, о редких, исконно уральских профессиях и ремёслах, об интересных краеведческих находках. «Сто вечерних дорог» – это второе призвание, второе увлечение человека, его «хобби».

Название раздела «Люди искусства – героям труда» тоже расшифровывать не надо. «Факел» предоставлял трибуну деятелям искусства, рассказывал об их связи с тружениками городов и сёл. Здесь шли сцены из спектаклей и т.п. Для того, чтобы лучше организовать свой труд, мы поделили «вотчины».

«Живинка в деле» – так назвал наш мудрый уральский сказочник П.П. Бажов огонь творчества, неуёмности во всём, к чему прикладывает руки человек-созидатель, человек-умелец. С такими людьми нам доводилось встречаться. И это всегда радовало, волновало, потому что наши герои – самозабвенно увлечённые делом энтузиасты, мечтатели, поэты – поэты своего труда.

Герои раздела «Люди с живинкой в деле» – работники самых разных профессий. Заводской врач – инициатор массового безвозмездного донорства, молодой машинист тепловоза Юрий Фетисов, ставший для многих образцом любовного отношения к своей работе, утятница совхоза, строитель первой уральской атомной электростанции, металлург из города Серова, чей метод плавки заинтересовал сталеплавильщиков мно­гих стран Европы.

Чаще всего герои сами выступали у микрофона, говорили всегда без текста. Когда это не удавалось, мы включали рассказ, который ведёт актер, элементы инсценировки, диалога, шумовые эффекты, музыку. Раздел «Над картой края» тесно связан с первым. Ведь карта края – это города, заводы, богатейшие месторождения полезных ископаемых, новые леспромхозы, железные дороги, созданные руками людей-творцов, наших современников. Мы рассказали о Мурзинке – уникальном месторождении драгоценных самоцветов. Мурзинку учёные называют Меккой минералогов мира. Делая этот кадр, мы пригласили к микрофону старожила Мурзинки Зверева, внука горщика Данилы Зверева, имя которого стояло рядом с подписью академика Ферсмана на протоколах заседаний Академии наук.

Единственная в области судоверфь, первая на Урале обсерватория, крупнейшая железнодорожная станция Свердловск-сортировочный, Ирбитский мотоциклетный завод, кедровники Урала нашли достойное место в разделе «Над картой края». Мы старались, чтобы в этих материалах, кроме познавательности, всегда присутствовал человек. Кадры эти давали в форме репортажа, интервью, зарисовок. Провели мы викторину «Знаешь ли ты свой край?». Кто наши авторы и помощники? Это прежде всего краеведы, удивительно интересные, самозабвенно влюблённые в свой край люди. Помогали нам и учёные. В постоянном авторском активе состояли доктор геолого-минералогических наук А.А. Малахов, кандидат исторических наук А.Г. Козлов, кандидат филологических наук М.А. Батин; старейшие журналисты-краеведы Ю.М. Курочкин и В.П. Бирюков. Остаётся только добавить, что в разделе «Люди искусства – героям труда» у нас выступали артисты свердловских и гастролирующих театров, писатели, композиторы.

 

Работа в «Факеле» доставляла нам много радости. Но были и огорчения. Во- первых, не всё гладко шло в организационных вопросах. Не было режиссёра (режиссёрами передач выступали мы, корреспонденты. Позже нам стала помогать режиссёр радио И. Ефимова). Не было постоянного звукорежиссёра. В такие дни выручала атмосфера дружелюбия и спайки, которую в большей степени, уж если говорить честно, выработал сам «Факел», как любимое дело. Не свободны мы были и от бед творческого характера. Ярко, эмоционально, нестандартно рассказать о человеке или событии за 8–10 минут (такова длина наших кадров), конечно, труднее, чем то же самое изложить за тридцать минут.

Кроме того, непреложным условием для выхода в эфир мы ставим радийность кадра. Это отпугивало от нас многих авторов, в том числе и наших коллег-радиожурналистов. И всё-таки «Факел» горел, и по-настоящему творческие журналисты «с живинкой в деле» несли материалы нам. Мы очень радовались, когда по утрам в нашу дверь, где и вывески-то нет, а только висел нарисованный на ватмане факел, входил кто-нибудь из журналистов, краеведов. Вот и всё про наш «Факел».

 

О специфике радиожурналистики

Я пришла работать на радио в такое время, когда на моих глазах радиовещание совершило удивительный скачок: в содержании передач, в форме подачи радиоматериала, в интонации вещания, в технике звукозаписи, монтажа. В 60-м году, например, известному ленинградскому радиожурналисту Лазарю Маграчеву – одному из зачинателей бестекстовой беседы у микрофона – очень горячо приходилось убеждать своих коллег в преимуществе живого разговорного слова. А всего за несколько лет до этого он сделал сам в своём блокноте запись: «Сегодня впервые попытался провести разговор у микрофона без текста. Не получилось. Обидно».

Сейчас на радио даже начинающий журналист не будет записывать своего героя «по бумажке». Живее, достовернее, эмоциональнее, тоньше, убедительнее стала наша радиопропаганда. Работать на радио интересно. Много, конечно, и трудностей дополнительных, связанных с использованием технических средств, но есть простор для поиска, для творчества. Есть возможность полнее, всестороннее, многограннее проявить себя, нежели работая в газете. Здесь нужна при всех равных требованиях особая эмоциональность, умение передать свои чувства через голос, интонацию, артистичность, если хотите. Радио отражает настроение людей и создаёт это настроение.

 

У людей, переживших Великую Отечественную воину, например, – с кем бы из них не довелось говорить – необычайно сильное впечатление оставили именно радиосообщения о начале, окончании войны, сводки Совинформбюро, звуковые письма на фронт и с фронта. В самом существе радио заложена чудесная способность единения людей, какое бы расстояние ни разделяло их. Память о наиболее интересных встречах, неповторимых событиях хранилась у нас не в виде беззвучных пожелтевших газетных подшивок, а магнитофонными лентами с живыми голосами. Что-то из них удалось оцифровать. Ныне это звуковые файлы. Стоит щелкнуть мышью – и оживёт памятный день и час. Это поистине «живая» летопись нашего города, области, нашей страны.

 

С появлением телевидения пошли разговоры о близком конце радио. Но этого не случилось. Радио и телевидение – это два совершенно равных по силе средства общения, пропаганды, информации. Звук для нас – важнейшее художественное средство. Нужно полнее использовать то звуковое богатство, которое существует вокруг нас. Звук помогает нам передать атмосферу события и иной раз может сказать больше, чем слово.

 

 

Сладостный вкус живого эфира

А потом было телевидение. Я почувствовала жутковато-сладостный вкус живого эфира, когда тебя охватывает одновременно и страх, и дрожь азарта, и радостное волнение. Одна из первых значительных моих работ на телевидении – цикл «Всё для Победы». Передача готовилась к 35-летию Победы и продолжалась 5 лет. Героями цикла стали труженики тыла. Меня буквально засыпали письмами после телепередачи о военных медиках. Призыв журналиста, поддержанный зрителями, об установлении памятных досок на зданиях бывших госпиталей был услышан. «В канун 40-летия Победы мы снимали митинги по случаю открытия таких мемориальных досок. И Урал предстал не только в облике добытчика и кузнеца, но и врачевателя, сестры милосердия!

В ходе подготовки этих передач и зародилась важная тема о Маршале Победы Г.К. Жукове. Об уральском периоде жизни известного полководца в то время по телевидению не было сказано ни слова. За 10 лет я вместе с режиссёрами О. Свиридовой и В. Деминым подготовила порядка 30 телепередач о прославленном маршале. Почти половина из них показана по Центральному телевидению. Я встречалась с нашими земляками, близко знавшими Г.К. Жукова, с сослуживцами по Уральскому военному округу, с дочерями, офицерами его охраны, фронтовым шофёром. Эти съёмки проходили на родине маршала в Калужской области, в местах боёв под Харьковом, в Берлине, Потсдаме, Карлсхорсте. Я привлекала к сотрудничеству видных советских историков, которые смогли дать отпор тем, кто пытался очернить имя полководца. В тревожные дни, когда рушилось всё: страна, армия, судьбы людей, идеалы, именно Жуков с его победительной мощью, с его обострённым чувством долга перед отечеством мог стать нравственной опорой, вселить веру в духовные силы народа.

 

«Фонд Жукова» и я стали инициаторами создания памятника прославленному маршалу на Урале. 8 мая 1995 года я в прямом эфире вела репортаж с торжественного открытия памятника Г.К. Жукову (скульптор Г.К. Грюнберг). «Люди рвались к микрофону, чтобы выразить свои чувства. Признаюсь, я впервые так остро ощутила свое единение с моими согражданами. Это был мой звёздный час. Да, это было моё соло, моя песня-гимн под звуки военного марша. Гимн мужеству советского солдата и полководческому таланту Маршала Победы.

 

И ещё одна историческая личность стала предметом моего журналистского исследования. В 1992 году на Украине в связи с разгулом национализма происходят драматические события. Под угрозой памятник Герою Советского Союза, легендарному разведчику, нашему земляку Н.И. Кузнецову. Обнародование этого факта, благодаря моему фильму, помогло спасти от поругания памятник и перевезти его на родину – в Талицу. Славное имя Героя нуждалось в защите – поэтому появился новый телецикл «Николай Кузнецов. Легенды продолжаются». Значительная часть этих фильмов прошла по Центральному телевидению. И «мы узнали, прочитав письма, пришедшие из десятков городов и весей, как разделяет страна нашу тревогу.

 

Я – человек энергичный, полна идей и творческих задумок. Публикуюсь в журналах, центральных и областных газетах, участвую в работе ветеранской организации областного Союза журналистов. Встречаюсь с молодёжью в школах, библиотеках и домах культуры, рассказывая им о героях своих публикаций, сделавших историю нашей страны. Не случайно мой сын Алексей Молчанов и внучки «пошли» в журналистику. По моим стопам.

 

Вернуться в Содержание журнала