Впервые он попал сюда лет двадцать назад, ещё ребёнком. Отец взял его на рыбалку, заставив пообещать, что он никому не скажет, куда именно они ездили. Мальчик согласился. Как же он, проживший в этих местах всё детство и, казалось, знавший здесь каждый уголок, был поражен, когда они с отцом неожиданно проехали прямо сквозь скалу и оказались на Безымянном озере.

– Смотри, сын, это только наше с тобой место, – произнёс отец, заглушив двигатель. Поражённый открывшимся видом, Андрей во все глаза смотрел по сторонам. Вода озера казалась тёмно-синей, почти чёрной из-за постоянной тени от плотно растущих по берегам деревьев. Скалы, закрывающие озеро от посторонних глаз, словно не раскрывшиеся до конца лепестки, нависали над водой, не позволяя ей свободно видеть небо.

– Это место силы, – сказал отец, увидев, как ребёнок удивленно крутит головой, разглядывая местность. – Наше место силы, – повторил он.

***

Андрей повернул в незаметный проход между скалами. Невидимый со стороны, он открывался лишь тем, кто знал, куда и когда смотреть. Дорога резко пошла вверх, колёса пробуксовывали на скользких влажных камнях, мелкая галька градом стучала по кузову. Несколько резких слепых поворотов, активная работа рулём и педалями – и внезапно скалы исчезли. Он выехал на небольшую площадку, покрытую травой с россыпью мелких камней. Казалось, кто-то неизвестный специально позаботился об удобной стоянке с красивым видом. От площадки до озера было метров двести. Андрей заглушил двигатель и несколько минут просто сидел в машине, наслаждаясь пейзажем. Потом, вспомнив про цель своего визита, достал из кармана телефон. Подсознательно он боялся, что вездесущая цивилизация когда-нибудь доберется и сюда. Каждый год он, словно паломник, выделял себе неделю, чтобы вернуться на родину и посетить место силы. Только здесь можно было по-настоящему отдохнуть, привести в порядок мысли, оставив все проблемы там, на большой земле. Глядя на экран смартфона, он невольно улыбнулся. Сигнала, как и в прошлом, и в позапрошлом, и во всех прочих годах не было. Значит, никаких звонков с работы. Никаких новостей, которые, даже пообещав себе не смотреть, всё равно читаешь перед сном. Никакого интернета и мессенджеров. Никакого внешнего мира. Совсем.

В современном мире одиночество не модно. Оно сразу становится объектом пристального внимания психологов и психоаналитиков. Всё ли в порядке с этим человеком? Почему он не хочет быть как все? Вести соцсети, слушать и обсуждать модные подкасты? Не болен ли он? Друзья и близкие, стоит тебе захотеть уединения и тишины, сразу предполагают самое худшее: депрессия, кризис среднего возраста и прочие ужасы. Даже спецслужбы могут заинтересоваться любителем одиночества – мол, не замышляешь ли ты, мил человек, какую-то пакость?

Вокруг современного человека постоянно что-то происходит. Реклама, музыка в наушниках, новые фильмы и книги. Разговоры, дорожное движение, в потоке которого нужно быть предельно внимательным. В этой круговерти абсолютно не остается времени услышать себя. Свои мысли. Свой внутренний голос.

А именно это и было необходимо Андрею. Все серьёзные решения и важные поступки он обдумывал здесь. Не торопясь. Глядя на воду и сосны. Кидая камешки и варя на костре уху из свежепойманной рыбы.

Выйдя из машины, он открыл багажник и стал не спеша разгружаться. Палатку он поставил метрах в десяти от воды, в тени пары раскидистых горных елей, непонятно как затесавшихся в сосновый лес. Ещё в свои прошлые приезды он подрезал нижние ветви, и теперь выросшие деревья образовали плотный тенистый шатёр над палаткой. Надул лодку. Хотел было поставить на неё мотор, но передумал, внезапно поняв, что такую тишину просто грех портить шумом двигателя. «Вёслами обойдусь», – решил Андрей, задвигая мотор обратно в багажник.

Обустроив лагерь, он набрал из озера воды. Вскипятив её на маленькой походной плитке и заварив кофе, он добавил туда несколько граммов коньяка. Исключительно для вкуса.

– Ну, здравствуй, Безымянное! – произнёс он, салютуя кружкой озеру.

Осталось соблюсти ещё одну традицию. Андрей медленно, смакуя каждый глоток чёрной, крепкой до горечи жидкости, допил кофе, резко встал, скинул с себя всю одежду и побежал в воду.

Горное озеро обожгло кожу смесью огня и льда. Андрей нырнул в воду с головой и плыл, пока в груди не стало больно от нехватки воздуха. Упрямо сделав ещё несколько гребков, он почувствовал, что больше не может: организм в панике требовал кислорода, а перед глазами поплыли цветные пятна. Лишь тогда он наконец вынырнул и жадно вдохнул свежий живительный воздух. Сердце билось так сильно, что, казалось, именно оно гонит волны по озёрной глади. В груди и на коже горел огонь.

– Э-ге-гей!! – крикнул Андрей и счастливо засмеялся. Отпуск начался!

Он немного полежал на спине, лениво подгребая руками, потом вновь перевернулся на живот и мощными гребками поплыл вдоль берега. Вылез из воды лишь часа через полтора, когда мышцы стало ломить от напряжения. Завернувшись в длинный махровый халат (да, он любил отдыхать с комфортом даже в дикой природе), мужчина, побродив между прибрежных деревьев, набрал хвороста и развёл костёр.

Ловить рыбу было лень, поэтому он сварил себе на ужин гречку с тушёнкой, поел и, счастливый от усталости, еле забрался в палатку. Едва успев застегнуть молнию спальника, Андрей уснул.

***

Проснулся Андрей от внезапно охватившего его неясного страха. Снаружи ещё царила предрассветная тьма, изредка разрываемая отблесками далеких молний. Где-то шла гроза, но до Безымянного озера доходили лишь её отзвуки и редкие вспышки зарниц, словно кто-то огромный там, за горизонтом решил сфотографировать землю сверху. Андрей вышел из палатки и огляделся. В сумраке озеро казалось огромным чернильным пятном. Небольшой дождь накрапывал, шурша по его еловому шатру, не в силах добраться до палатки. Мужчина стоял, глядя в темноту и пытаясь понять, что его испугало. Ночные птицы, ветер, гроза, шум дождя… все звуки были привычными и не могли встревожить привыкшего ночевать на природе человека. Но что-то было не так. Равномерный стук, словно бьют большим, но мягким предметом по земле. Бум! Пауза, и снова – бум! Между ударами слышалось шипение. «Ш-ш-ш…» – и тишина. Потом снова: «Бум! Ш-ш-ш…»

Сам по себе звук не страшил, но то, что Андрей не понимал, откуда он исходит, его нервировало. Он дошёл до машины, освещая себе путь налобным фонариком, и достал из багажника ружьё. Переломив стволы, он проверил патроны и пошёл в сторону озера, ориентируясь на звук.

Обнаружив источник странных ударов и шорохов, он рассмеялся. Загадка решалась на удивление просто. Ночью поднялись волны, и лодка, оставленная в воде и удерживаемая лишь привязанной к прибрежному камню верёвкой, билась о берег, издавая так смутивший Андрея звук. А шипение … он поначалу даже удивился, что не опознал столь привычный и знакомый шорох волн. Он много раз бывал на море, слушал звук прибоя и, казалось мог его отличить с закрытыми глазами, – но сейчас почему-то не узнал. Странно. Андрей с облегчением закинул ружьё за спину и хотел уже вернуться в палатку досыпать, как внезапно замер, пораженный мыслью: «Откуда здесь взяться прибою? И вообще волнам? Озеро слишком маленькое. Максимум, что здесь бывает, – рябь от ветра».

Андрей вглядывался в озеро, пытаясь увидеть в робком предутреннем свете источник волнения. Но его усилия были бесполезны: взгляд не проникал в темноту дальше чем на несколько метров. Он видел какое-то движение, но было ли оно реальностью или иллюзией, вызванной отсутствием информации, он не знал.

Внезапно сверкнула молния, и моментально вслед за ней ударил гром. Гроза разразилась прямо над головой. С неба хлынул противный холодный ливень. Андрей побежал прятаться под деревья, по пути вдруг осознав, что в момент вспышки озеро на миг предстало перед его взглядом ясно, как днём. И в этот миг в самом его центре он на мгновение увидел огромную чёрную воронку. Но это была не знакомая по фильмам воронка смерча, втягивающая всё в себя. Наоборот, она словно раскручивала воду, и именно от неё шли волны, разбивающиеся о берег.

Зайдя в палатку, Андрей зажёг плитку и согрел себе кофе. Щедро плеснув в него коньяка, он сел по-турецки и, медленно поцеживая крепкую и ароматную жидкость, пришёл к выводу, что воронка ему почудилась. В животе потихоньку теплело, на улице занимался рассвет, и ночные страхи стали казаться нелепыми.

«Ну какая, в самом деле, воронка? Волны? Скорее всего, перед грозой что-нибудь меняется в атмосфере, это и вызывает волнение воды. Когда вернусь, надо будет погуглить», – подумал Андрей. Допив кофе, он снова залез в спальник. Дождь снаружи убаюкивал, и, пару минут поразмыслив о том, как же он зависим от интернета, и что стоило ему немного испугаться, тот ему сразу понадобился, Андрей заснул.

***

Утром он проснулся в отличном настроении. Солнце, вопреки ночной непогоде, светило так ярко, что вода казалось голубовато-зелёной, почти прозрачной. Ночные страхи казались смешными и нелепыми. Покончив с утренними процедурами, Андрей позавтракал и загрузил в лодку удочки и снасти. На сегодня он запланировал рыбалку, и, конечно, уха на ужин значилась обязательным пунктом программы.

Отплыв немного от берега, он закинул удочки и, откинувшись на упругий борт лодки, прикрыл глаза. «Хорошо, – думал он. –Тишина, покой». Ветерок приятно холодил нагретую жарким, несмотря на раннее утро, солнцем кожу. Вода с тихим шелестом плескалась о борта лодки, поневоле вызывая воспоминания о ночных страхах.

Открыв глаза, мужчина лениво посмотрел на удочку, перевел взгляд на вторую… тишина. Поплавок ровно лежит на воде, изредка покачиваясь на волнах. «М-да, – подумал Андрей. – Хочется, конечно, окунька, но я бы и от щучки не отказался. Поменяю, пожалуй, место».

Не собирая снасти, он сел на весла и тихонько поплыл, высматривая, где лучше остановиться. Сам того не осознавая, он понемногу приближался к тому месту, где ночью ему привиделся странный смерч.

Внезапно поплавок спиннинга ушёл под воду. Удилище резко изогнулось: на крючок явно попался кто-то крупный. Андрей бросил весла и, схватив удилище, стал понемногу подтягивать леску, аккуратно работая катушкой, чтобы помешать добыче сорваться. Поначалу леска шла так туго, что Андрей уже представлял себе рыбину килограммов на десять, но в какой-то момент натяжение внезапно ослабло, и удилище распрямилось.

Андрей громко выругался. Сорвалась. Он стал сматывать катушку. Леска шла легко, но с небольшим усилием, словно на крючке всё-таки что-то было. Он с интересом смотрел на воду, ожидая появления блесны. Вот уже на поверхности появились пузырьки: добыча была совсем рядом. Наконец, полностью смотав леску, Андрей с удивлением увидел странный тёмный предмет. Сняв его с крючка, Андрей внимательно рассмотрел свой улов.

Больше всего предмет походил на небольшую матово-чёрную шкатулку. Довольно увесистую: мужчина мимолётно удивился тому, как ему удалось так легко вытянуть её из воды. Стенки покрыты непонятными узорами. То ли иероглифы, то ли древние руны. Андрей в этом не разбирался, лишь смутно помнил что-то о древних письменах из фильмов канала «Дискавери». Он попытался открыть находку, но с удивлением обнаружил, что не может найти крышку. Шкатулка словно была отлита из цельного камня. Впрочем, материал тоже был странным. Немного покрутив добычу в руках, он решил, что, наверное, это не коробка, а камень или кирпич, украшенный письменами. «Вернусь, надо будет специалистам показать. Вдруг я наткнулся на остатки древней цивилизации», – подумал Андрей, глядя на загадочные знаки, покрывавшие всю поверхность шкатулки, или что бы там ни было у него в руках. «Хотя в этом случае придется рассказать, откуда она у меня, а может, и показать сюда дорогу», – на этой мысли он уже было решился забросить странный предмет обратно в воду, но любопытство пересилило, и он положил его на дно лодки. «Вечером решу, что с этим делать. Пока надо бы просто порыбачить», – решил он и вновь закинул спиннинг в воду.

Андрей действительно вспомнил про находку лишь поздним вечером. Днём до странной шкатулки просто не доходили руки. Сначала наловил рыбы: клёв всё-таки пошёл, и он вытащил пару щук килограмма по полтора и несколько окуньков. Мелочь он отпустил обратно в озеро, а крупная рыба пошла на уху. Кроме того, ему пришлось несколько часов провозиться с лодкой. Правый баллон слегка подтравливал воздух, видимо, во время ночной болтанки лодка наткнулась на острый камень. Так что Андрею пришлось немало повозиться с заплаткой. Покончив, наконец, с делами, он сварил на костре потрясающую уху – с золотистым бульоном и потрясающим ароматом рыбы и немного костра от правильно затушенной в котелке головни. Андрей точно знал момент, когда нужно вытащить горящее полено из огня и опустить его в кипящее варево. Чуть раньше или позже – и уха будет испорчена, провоняет гарью, или угольки будут скрипеть на зубах. А у него супчик всегда удавался. Достав из озера бутылку водки, загодя убранную охладиться, он открутил пробку и налил в стакан ровно сто граммов. Взяв в другую руку половник, он наполнил его ухой. Сделав глубокий вдох, словно перед заплывом, Андрей опрокинул водку в рот и, дождавшись, пока спиртное упадёт в желудок, разлившись там огнём, сделал большой глоток ухи прямо из половника. На мгновение замер, прислушиваясь к своим ощущениям, после чего громко выдохнул:

– Идеально.

Убрав бутылку обратно в озеро прохлаждаться, он налил суп в металлическую походную тарелку, отрезал несколько толстых ломтей чёрного хлеба и, посолив их, сел ужинать. Ел он неторопливо, стараясь насладиться каждым кусочком. Наконец, покончив с трапезой, мужчина сполоснул посуду в озере и, подкинув немного хвороста в костёр, задумчиво посмотрел перед собой. Всё задуманное на сегодня он сделал, но спать явно было рановато. Конечно, можно было почитать, благо, он взял с собой несколько книг, которые долгое время откладывал на потом. В этот момент он вспомнил про шкатулку. Достав находку из палатки, Андрей стал крутить её в руках, поднося ближе к огню, чтобы рассмотреть более детально.

«Странно», – подумал он, вглядываясь в узоры, покрывающие стенки. Если днём письмена показались ему совершенно незнакомыми, то сейчас рисунок приобрёл некий смысл. Он тщательно рассматривал его, пытаясь понять смысл необычного орнамента, и внезапно заметил несколько кириллических букв. «Неужели здесь что-то написано по-русски?» – подумал Андрей. Но, не успел он удивиться своему открытию, как услышал голос. Женский. Он шёл прямиком из шкатулки и, казалось, минуя уши, звучал у него прямо в голове.

– Меня зовут Леа Красса, и я хочу рассказать вам о том, как я уничтожила мой мир, – голос из коробки звучал так ясно и четко, словно невидимая собеседница сидела в паре шагов от Андрея.

– Здравствуйте… я Андрей… – промямлил он растерянно, абсолютно не понимая, что происходит. Розыгрыш? Но кто мог его так разыграть, а главное, зачем? Мужчина снова повертел шкатулку и даже зачем-то постучал по ней костяшками пальцев. Но она по-прежнему походила на цельный камень. Пока Андрей крутил странный предмет в руках, голос молчал. Мужчина снова пристально осмотрел узоры на стенках шкатулки. Русских букв, кажется, стало больше, решил он после внимательного изучения.

– Меня зовут Леа Красса, – вновь зазвучал голос у него в голове. – Я хочу рассказать вам о том, как я уничтожила мой мир, – повторила невидимая собеседница. На этот раз Андрей отвечать не стал, а, поставив коробку на камень перед собой, сел поближе и стал смотреть на неё. Взгляд бегал по узору на стенке, цепляясь за возникающие тут и там вроде бы знакомые символы. – Меня зовут Леа Красса, – вновь заговорила женщина. – И вот моя история.

***

– Началось всё, как обычно, с военных. Их система комплексной орбитальной безопасности, наблюдавшая за всем, что летает на околоземной орбите, – начиная от космического мусора и заканчивая метеоритами, – обнаружила аномалию. Точнее, сначала обнаружили небольшой кусочек чего-то странного там, где его не должно было быть. Начали выяснять, что это. Обломок спутника, кусок обшивки космического корабля, не сгоревший в атмосфере, камень, залетевший к нам из далёкого космоса? По сигналам радаров этого не поймешь. Скорее всего, аномалию просто добавили бы на карту объектов, вращающихся вокруг Земли, если бы она внезапно не сменила орбиту. Просто резко переместилась на несколько километров вверх. Пока внизу соображали, что и как, аномалия вновь несколько раз изменила своё положение, доказав тем самым, что имеет искусственное происхождение. Обломки ведь не обладают способностью к самостоятельным изменениям положения в пространстве. Естественно, военные предположили, что это искусственный спутник, запущенный со шпионскими целями конкурентами с другого полушария. Аномалию решили не сбивать, а снять с орбиты для дальнейшего изучения. В обстановке полной секретности снарядили специальный аппарат для перехвата и доставки на землю таинственного объекта. Военных очень заинтересовали быстрые передвижения спутника конкурентов, и они просто с ума сходили от возможных технических характеристик двигателей неизвестного аппарата.

Какого же было их изумление, когда перехватчик вывел на экраны изображение спутника-шпиона. Вместо ощетинившегося антеннами и батареями космического аппарата перед их глазами возник… кирпич – говорят, именно это слово произнес кто-то из наблюдавших за перехватом аномалии. Это был небольшой черный параллелепипед размером чуть больше кирпича. Никаких двигателей, антенн или чего-то подобного на нем не было. Лишь в центре одной из граней красовался круглый ярко-красный выступ. Аномалия выглядела столь явно внеземной, что военные долго совещались по поводу того, не может ли это быть провокацией с другого полушария и стоит ли так сразу хватать эту штуку и тащить к себе.

В итоге они всё-таки решили снять предмет с орбиты, но исследовать его в отдаленном месте горного Ала-Атайского края. Так аномалия и попала ко мне в лабораторию.

Выбор именно этого места казался очевидным по нескольким причинам. Это один самых засекреченных объектов в восточном полушарии. Раньше здесь занимались исследованиями биологического оружия. Исследовательский комплекс располагался внутри закрытой горной долины. И если бы предмет оказался не инопланетной находкой, а оружием конкурентов, вряд ли кто-то смог бы вытащить его за границу острых скал, со всех сторон защищающих нашу лабораторию.

***

Андрей открыл глаза. Голос ещё звучал в голове, но становился всё тише и тише. Мужчина лежал в палатке, закутавшись в спальник. За окном брезжил рассвет, утреннее пение птиц сообщало о том, что наступил новый день. Он недоуменно покрутил головой по сторонам. У него не осталось никаких воспоминаний о том, как он ложился. Выйдя из палатки, он увидел погасший костёр и стоящую рядом шкатулку.

Взяв артефакт в руки, Андрей вновь внимательно осмотрел узоры, украшающие стенки. Ни одной русской буквы, никаких знакомых символов. Просто ряды непонятных значков. «Ну ладно, горный Ала-Атай –, это, наверное, Горноалтайск, – решил после недолгих размышлений Андрей. – Озеро, скалы… закрытый научный комплекс…Понятно, чем навеяло. А вот Леа Красса… конкуренты из разных полушарий…Кажется, я вчера слишком устал, и алкоголь подействовал сильнее, чем обычно», – решительно заключил мужчина, ставя шкатулку обратно на камень. Голос в голове постепенно затихал, словно очень яркий сон, который ты, кажется, помнишь во всех деталях, но стоит попробовать вернуться к нему – и он распадается на несвязные фрагменты.

Андрей скептически хмыкнул, раздумывая о причудах сознания, и побежал к озеру. С разбегу прыгнув в холодную утреннюю воду, он проплыл несколько кругов, разгоняя застоявшуюся за ночь кровь по телу, а потом стал шумно плескаться у берега. Странный сон про учёного с другой Земли постепенно стирался из памяти.

Позавтракав и выпив пару кружек крепкого кофе, он совершенно забыл о странном сне и решил ещё порыбачить. Сегодня тишина, нарушаемая лишь звуками природы, почему-то не приводила его в восторг, и он решил поставить на лодку мотор. Медленно проплывая вдоль берега под негромкое уютное рычание двигателя, Андрей высматривал, где стоит остановиться и забросить удочки. Не то чтобы он искал какое-то особенное место. Он не верил в приметы и суеверия, к которым так склонны многие рыбаки. Просто ждал, пока внутренний голос скажет ему: «Здесь!»

Он уже довольно долго тащился вдоль берега, разглядывая густой сосновый лес, подошедший к самой воде, но достаточно уютный уголок никак не попадался. Наконец мужчина плюнул и крутанул ручку газа. Мотор взревел, лодка встала на дыбы, и Андрей рванул к середине озера, решив, что оттуда сможет разглядеть своё идеальное место – или уж закинет удочки прямо там. По какой-то причине сегодня рыбалка не приносила привычного удовольствия, которое Андрей именовал душевной нирваной.

Достигнув цели, он заглушил двигатель и огляделся по сторонам. Берега едва виднелись, покрытые лёгким, как кисея, туманом. Казалось, он уплыл далеко-далеко, на край Вселенной.

Андрей забросил удочки, но вместо того, чтобы наблюдать за поплавком, достал из рюкзака компактный бинокль и стал разглядывать окрестности. Если бы его спросили, зачем он это делает, он вряд ли бы нашёл, что ответить. Он был на сто процентов уверен, что он здесь один, но какой-то тоненький голосок внутри зудел назойливым комаром: «Леа Красса тоже здесь! Она точно здесь! Тебе просто надо её увидеть!»

Рыба не клевала, лодку постепенно сносило к берегу, и рыбак перевел взгляд на свой лагерь. Ничего интересного. Машина стояла на своём месте, как и палатка, у входа в которую виднелся камень со стоящей на нём шкатулкой. Немного дымится кострище. Приятная сердцу и глазу картина дома, ждущего возвращения хозяина.

Андрей улыбнулся и отнял бинокль от лица. В животе слегка заурчало. «Кажется, пришло время обеда… или ужина», – подумал он. Солнце уже давно прошло зенит и понемногу клонилось к закату. «Сколько же времени прошло, а я даже не заметил», – удивился мужчина, заводя мотор и направляя лодку к берегу. «Разве шкатулка не стояла на камне около костра?» – мелькнула мысль. «Андрей, не превращайся в параноика, ты не в фильме ужасов! – тут же одернул себя он, глуша двигатель и швартуя лодку. –Сейчас поужинаешь, и всё пройдёт!»

Готовить было лень, он развёл костёр и согрел в котелке остатки вчерашней ухи. Аппетита не было, настроение тоже было какое-то подавленное. Он хотел уже пойти спать, как взглядом наткнулся на камень у входа. Он не смог бы войти в палатку, не прикоснувшись к шкатулке.

– Да что со мной, в конце концов, такое! – раздражённо произнёс он вслух. Голос был неожиданно хриплым, точно простуженным. – Неужели я боюсь какого-то камня?

Он сходил к озеру и, достав из воды бутылку, сделал несколько больших глотков, в глубине души сам удивляясь своему поведению. Потом подбросил в костёр дров и, решительно сняв шкатулку с камня у входа в палатку, переставил её ближе к огню.

«Так её видно лучше будет», – решил он, забираясь в палатку и укутываясь в спальник. Артефакт действительно смотрелся великолепно. Подсвеченные пламенем узоры словно ожили, по стенкам шкатулки побежали тени, превращая таинственные письмена в слова, а затем и снова в голос.

***

– Мы дали предмету кодовое название «Кирпич», – продолжила свою историю Леа Красса. –и стали его изучать. Кирпич вёл себя настолько странно, что уже после первой серии тестов мои коллеги готовы были поставить своё жалование за год против старого лотерейного билета, что артефакт – не происки конкурентов.

Например, он мог неожиданно поменять вес. К примеру, весы могли показать, что он весит полтора килограмма, а спустя секунду его вес уже приближался к четырем центнерам, но при этом его мог взять в руки и поднять любой техник. Его можно было снять на пленочный фотоаппарат или на кинокамеру столетней давности, но современные средства аудио- и видеозаписи его не видели. Или видели… В зависимости от… мы не знали, от чего это зависит. У него произвольно появлялось магнитное или электрическое поле, которое исчезало прямо в процессе измерений. Чем больше мы его исследовали, тем больше становилось вопросов, и при этом мы не находили ни одного ответа.

Вначале робко, а потом всё чаще и чаще стали звучать слова «инопланетный», «внеземного происхождения», «продукт иного разума». Мы уже не представляли, с какой стороны подойти к Кирпичу, чтобы хоть немного приоткрыть его тайны.

Леа Красса надолго замолчала, и Андрей вынырнул из её реальности обратно в свою. Он осмотрелся. Угли костра еле мерцали, но их отблесков ещё хватало, чтобы осветить инопланетный Кирпич. Он стоял на камне, чёрным прямоугольником выделяясь на фоне звёздного неба. «Почему я назвал артефакт шкатулкой? – подумал Андрей, глядя на параллелепипед. – Это же точно кирпич!»

Внезапно что-то изменилось на поверхности Кирпича, и в голове у Андрея вновь зазвучал голос Леа.

– Однажды я осталась в комплексе совершенно одна. Конечно, не считая солдат охраны, но они всегда оставались снаружи, за пределами скал, окружавших долину. Все учёные уже покинули лабораторию: впереди было несколько праздничных дней, и сотрудники разъехались по домам, торопясь провести выходные с семьями. Мне ехать было некуда и не к кому, поэтому я осталась в одиночестве. Точнее, наедине с загадочным инопланетным артефактом.

Сидя вечером за мониторами, я в очередной раз просматривала отчёты коллег и не могла найти ничего, что укладывалось бы хоть в какие-то логические рамки.

На одном из мониторов было выведено изображение зала, в котором стоял Кирпич. Сегодня он вел себя тихо. Не менял вес и температуру, не вызывал возмущение электромагнитных полей, не светился во всевозможных спектрах, недоступных человеческому глазу. В общем, на экране я наблюдала обычный кирпич с небольшим выступающим цилиндром на одной из сторон.

«Как же мне тебя исследовать? – спросила я, глядя в монитор. – Ведь ты даже не даешь взять у тебя образец!» Действительно, все попытки отколоть, высверлить или соскоблить и проанализировать материал, из которого был сделан артефакт, оканчивались неудачей.

Я смотрела в монитор, размышляя, что же ещё можно предпринять, как внезапно поверхность Кирпича словно вскипела и на несколько секунд покрылась пузырями. Я не успела даже подумать, что происходит, как несколько пузырей оторвались от артефакта и упали на пол. Кирпич, словно услышав мои мысли, дал образцы материи.

Надев защитный костюм, я практически бегом спустилась вниз, в лабораторию, где стоял артефакт. Еле дождавшись, пока стерилизационная камера закончит свою работу, я стояла у стеклянной двери и буквально пожирала глазами комочки материи, лежавшие на полу. Материи, как я теперь уже была совершенно уверена, из другого мира.

Наконец процедура дезинфекции закончилась, и замок щелкнул, впуская меня внутрь. Я подбежала к постаменту, на котором стоял объект, и, присев на корточки, схватила упавшие на пол пузыри. О чем в тот момент я думала, хватая непонятное вещество с другой планеты, наверняка спросите вы? Я не знаю. Наверное, о том, что это первый контакт – или хотя бы реакция. На что? Я ещё не могла сформулировать мысль, но подсознательно уже понимала, что нужно сделать, чтобы контакт состоялся.

Маленькие, не больше вишни, сферы лежали у меня в ладони, невесомые и ощутимо горячие. Жар, идущий от них, ощущался даже сквозь толстую прорезиненную ткань перчаток. Глядя на них сквозь стекло шлема, я внезапно поняла, что надо сделать.

Я сняла защитный костюм и, взяв одну из сфер голой рукой, зажала её в ладони. На мгновение мне показалось, что я обожглась или меня пронзил электрический разряд. Боль была невыносимой. Я закричала так, что если бы хоть кто-то, кроме меня, оставался в комплексе, то он услышал бы мой крик. На некоторое время я, видимо, потеряла сознание, потому что, когда я пришла в себя, я уже сидела за столом и заполняла лабораторный журнал. Ко мне внезапно пришло понимание происходящего.

«Что может быть общего у разных цивилизаций, существующих на невероятном отдалении друг от друга? Математика? Химия? Слишком сложно. Нужно что-то, способное передавать набор информации в той форме, которую способна понять принимающая сторона. Но здесь снова возникает вопрос. Что именно вы хотите сказать, и как вас услышат? Например, если вы слизень и проводите всю жизнь в картофельной грядке, а ваш собеседник – разумный газ, как вы ему объясните, что такое осень?» – было написано в журнале моей рукой. Я на мгновение задумалась над написанным, а моя рука сама продолжала выводить слова ровным аккуратным почерком привыкшего много писать человека. Моим почерком.

«Материя, которая способна впитывать ваши мысли и трансформировать их в образы собеседника – единственный способ связи для столь разных существ. Необходимо создать такую материю и наделить её собственным разумом, чтобы она могла служить переводчиком. Ведь только побывав в разуме обеих существ, она способна…»

Я перестала писать, но уже понимала, что должно последовать дальше.

Посмотрев на сферы, я закрыла глаза и представила на их месте артефакт. Открыв глаза, я увидела перед собой ещё один Кирпич. Единственное отличие от оригинала заключалось в том, что его стенка была покрыта тонкой вязью, в которой без труда можно было различить то, что я только что написала в тетрадь.

Я внимательно рассматривала его: сначала просто поставила на стол и обошла со всех сторон, а потом, наплевав на все правила и инструкции, взяла его в руки и повертела перед глазами. Наконец, не заметив ничего необычного (насколько это вообще было возможно в данной ситуации), я поставила его на постамент рядом с оригиналом. И сразу различие бросилось мне в глаза.

У «Отпрыска», как я решила для себя называть копию, не было выступающего красного цилиндра.

«Может быть, это разумные виды, и это девочка? А цилиндры есть лишь у мальчиков?» – мелькнула шальная мысль, которую я, хихикнув, отбросила. Впрочем, по зрелом размышлении, такой вывод имел право на существование, внезапно подумала я, рассматривая Кирпич и его Отпрыска.

Протянув руку к Кирпичу, я осторожно дотронулась до ребристой, покрытой таинственными узорами поверхности. Она внезапно оказалась приятно тёплой на ощупь. Словно гладишь черепаху, долго лежавшую на солнце.

– Ну что же ты, дружок, –ласково произнесла я, – открой мне свои секреты, не бойся!

В голове раздался холодный, словно металлический голос: «Как ты думаешь, что необходимо выяснить в первую очередь при контакте с новой расой?» – голос замолчал и в голове раздался тихий шелест, словно помехи в эфире. Да-да. Именно в голове. Я была уверена, что голос невозможно услышать или записать ни одним из имевшихся в комплексе приборов.

Я так растерялась, что не сразу поняла: голос задал мне вопрос. И сам контакт уже состоялся.

– Агрессия? – неуверенно произнесла я, не понимая, слышит ли меня неведомый и невидимый собеседник и как с ним вообще следует разговаривать. Быть может, он читает мысли, и тогда нужно думать…

«Есть такое животное – собака, – продолжил некто у меня в голове. – Если она видит что-то новое, неизвестное ей до этого, она часто проявляет любопытство. Трогает предмет лапой. Лает на него. И если цель её интереса не отвечает явной угрозой, то собака просто из любопытства пытается её укусить, – голос сделал паузу, словно давая мне время подумать или набрать воздуха. – Она считает это игрой, совершенно не осознавая, что предмет, с которым она играет, может оказаться столь хрупким, что погибнет даже не от клыков, а от звука лая. Поэтому при контакте в первую очередь мы стараемся выяснить уровень любопытства».

Голос замолчал. Я покрутила Кирпич в руках, гладя его по стенкам, пытаясь транслировать ему свои мысли. Говорила с ним вслух, подносила к нему Отпрыска. Но всё было бесполезно. Голос больше не возникал в моей голове. В какой-то момент я начала думать, что сошла с ума, и это была всего лишь слуховая галлюцинация. Единственным доказательством контакта были мои записи, думала я. Вернее, сделанные моей рукой.

Но ведь ещё появился Отпрыск! Я почти бегом поднялась в свой кабинет, чтобы проверить записи с камер наблюдения. На моё счастье на мониторе было чётко видно и появление пузырей, и трансформация их в Отпрыска. Мой разговор с артефактом, к сожалению, в записи впечатления не производил. Со стороны казалось, что я просто что-то записываю в лабораторный журнал, положив руку на артефакт.

Проверив записи, я решила, что утро вечера продуктивней, и отправилась спать. Устроилась я прямо в кабинете, на диване, повернувшись так, чтобы мониторы, на которых была видна лаборатория, всё время находились в моём поле зрения.

Уснуть не получалось, и я разглядывала Кирпич. Мне показалось, что он изменился. Вскочив, я вывела на экран его фотоизображение, сделанное несколько часов назад. Сравнив снимки, я с удивлением увидела, что красный цилиндр теперь немного утолщался в верхней части, а его цвет стал более насыщенным.

Я решила, что сейчас произойдёт ещё одно разделение и трансформация материи в средство связи.

«Какая удивительная технология, – думала я. – Возможно, если в первый раз сформировался Отпрыск, который они использовали для телепатической связи, то сейчас они устанавливают видеоканал. Я установлю первый в истории человечества контакт лицом к лицу с другой цивилизацией». Как же я была наивна…

***

Леа Красса вздохнула, и Андрей открыл глаза. Он по-прежнему лежал в палатке. Шкатулка стояла на камне. Единственное отличие от предыдущего утра состояло в том, что он прекрасно, в мельчайших деталях помнил рассказ учёной. И сегодняшний, и вчерашний, который тоже неожиданно всплыл в памяти.

Рассказ прервался на самом интересном месте. Он выбрался из палатки и, сходив за хворостом, подкинул его в огонь. Пламя разгорелось. При дневном свете шкатулка выглядела словно обычный камень. Он гладил её, вертел в руках, пытался говорить и даже, закрывая глаза, делал страшное лицо, посылая мысли. По крайней мере, старался это делать. Но всё было бесполезно. Ответов не было.

– Чёртова Шахерезада, приходит со своими сказками только по ночам, – проворчал Андрей, снова поставив несчастную шкатулку на ровный как стол камень. «Хм, а разве этот булыжник и раньше был таким идеально гладким?» – подумал мужчина, но сразу откинул эту мысль, подумав о том, что инопланетный артефакт, не иначе, выкинули в озеро каким-то порталом. Андрей любил фантастику, и теории о множественности параллельных миров казались ему особенно интересными. Но неожиданно ставший совершенно плоским камень под артефактом, явившимся, как он теперь был уверен, из другого мира, не вписывался даже в эти излишне смелые гипотезы. «История, похоже, подходит к концу. Всё равно у меня осталась только одна ночь. Узнаю, чем всё закончилось, а потом надо тащить эту штуку к учёным. Настоящим. Физикам там, или химикам. В общем, к таким, чтобы смогли разобраться с ней», – решил Андрей.

День в ожидании вечера тянулся невыносимо медленно. Отдыхать и наслаждаться покоем и рыбалкой не получалось. Всё валилось из рук. Он попробовал поплавать – свело ногу. Вода оказалась непривычно холодной даже для горного озера. Пытался рыбачить, чтобы успокоить нервы, но и здесь не повезло: огромная щука, которую он почти достал из воды, в последний момент оборвала леску и скрылась в глубине. Поплавки же лишь дразнили его. Они то и дело ныряли, но, дергая удочку, Андрей с разочарованием видел голый крючок.

Вернувшись в лагерь, мужчина долго бродил по лесу, набирая солидный запас хвороста, и даже притащил несколько сухих сосен. Напилив дров, он с удовлетворением посмотрел на результаты работы. Теперь костёр будет гореть всю ночь, и повествование Леа Крассы точно не прервётся по техническим причинам.

Солнце ещё никогда не садилось так долго. В какой-то момент Андрею даже показалось, что оно зацепилось за края скал, окружавших его озеро, и никак не может сползти с них. Наконец последние розовые облака исчезли, и в небе ярко засверкали звезды. Андрей только и ждал этого момента. Он развёл костёр побольше, чтобы шкатулка была хорошо видна в свете пламени. В палатку он уходить не стал, вместо этого сев как можно ближе к камню, на котором стоял артефакт. Он расположился примерно в метре от Кирпича. Сидеть ближе было слишком жарко, но и с такого расстояния Андрей прекрасно видел узоры, оживавшие под отблесками пламени.

– Я вбежала в лабораторию, так быстро, как только могла, пренебрегая всеми процедурами безопасности. Не надевая костюм и не проходя дезинфекцию. Лишь бы только поскорее взять в руки новый Отпрыск и увидеть его трансформацию, – голос Леа Красса уже привычно зазвучал в голове. Казалось, в нём появилось больше интонаций, красок, чувств. Андрею померещилось, что она жутко разочарована тем финалом истории, который ей предстояло рассказать.

– Кирпич не покрывался пузырями, не издавал звуков и не менял цвет. Мельком глянув на мониторы, окружавшие его, я увидела, что он пребывает в состоянии абсолютного покоя. Он вновь не имел веса, температуры и прочих характеристик физического объекта.

Но нечто в его облике изменилось. Он стал похож на чёрную коробку с красной кнопкой наверху. Увидев его, я не знала, смеяться мне или плакать. Красный цилиндр изменил свою форму, немного вытянувшись вверх и отрастив плоское утолщение на поверхности. Больше всего оно напоминало кнопку. Да, артефакт превратился в коробку с красной кнопкой, похожей на те, что ставят на механизмах для их экстренной остановки.

– Ты инопланетный механизм или межгалактический стоп-кран? – спросила я Кирпич, подойдя ближе. Естественно, артефакт мне не ответил, однако я заметила буквы на кнопке. Обычно на таких штуках пишут «Стоп». Ведь красный цвет для нас – это цвет опасности. Цвет предупреждения.

И действительно, на этой кнопке по верхней окружности возникала и исчезала надпись «НЕ НАЖИМАТЬ!»

«Бред! Какой-то бред!!! – мысли в голове носились, словно снежинки по ветру. – Какой смысл присылать устройство для контакта и писать на нём «Не нажимать!»? Возможно, трудности перевода? Но красная кнопка ведь означает опасность? А если в их мире красный – это, наоборот, спокойствие и уверенность? Как у нас зелёный? Что мне делать?» Я понимала, что наилучшим выходом будет дождаться возвращения коллег и уже потом принять решение. Но, видимо, близость инопланетного артефакта влияла на меня не лучшим образом. По крайней мере, сейчас я только в этом могу найти себе оправдание.

Я положила ладонь на кнопку. Она была тёплой, приятной на ощупь и слегка пульсировала под тяжестью руки, словно живая. Почему-то я была абсолютно уверена, что, нажми я кнопку, ничего страшного не произойдет. Ведь, думала я, она именно для того и была прислана на нашу планету!

Я слегка надавила на кнопку ладонью, но ничего не произошло. Пришлось приложить больше усилий. Наконец, преодолев сопротивление, я ощутила, как цилиндр пошёл вниз. Он втягивался внутрь кирпича очень медленно, на несколько миллиметров в минуту. По мере того, как кнопка входила в артефакт, надпись на ней исчезала.

«Я оказалась права», – решила я. Моей радости не было предела. Если бы мои коллеги вернулись, вряд ли бы мне разрешили это сделать. А так я рискнула – и выиграла. Кнопка с тихим щелчком полностью вошла внутрь Кирпича, и на ней стали вновь проявляться буквы.

«Наконец-то полноценный контакт!» – думала я, внимательно глядя на символы, медленно складывающиеся в слова.

«Дети обезьян», – смогла я наконец прочитать первые два слова. Но дальше буквы проявлялись в случайном порядке, и сразу прочитать слова не получалось.

«Они знают о теории эволюции! – подумала я. – Значит, их мышление, возможно, сходно с нашим!»

Я не успела развить свою мысль. Символы ещё возникали на поверхности артефакта, но я уже на них не смотрела. Меня отвлёк рёв сирены. Аварийное оповещение срабатывало лишь в самом крайнем случае.

«Неужели конкуренты пронюхали про артефакт и решили напасть на комплекс?» –подумала я и пошла наверх. Внутри комплекса в случае нападения оставаться запрещалось. Немного подумав, я решила забрать с собой Кирпич и, положив его в обычную коробку из-под бумаги, понесла наверх. Вряд ли конкуренты, даже если их спецназ сможет высадиться здесь, будут искать его там. Наверняка они предпочтут перерыть все секретные помещения комплекса.

Наверху меня встретил странный голубоватый свет, льющийся с неба. Подняв глаза, я была готова увидеть всё что угодно. Летающие корабли конкурентов с другого полушария. Тысячи парашютных куполов, затмевающих свет. Войну…

В небе не было солнца. На его месте чернел небольшой круг, от которого и исходил этот странный свет. Идеально круглый, словно там, где недавно светило солнце, кто-то большой и сильный сделал дырку в небе, и теперь сквозь неё проглядывала изнанка космоса.

– Госпожа Красса! – ко мне подбежал запыхавшийся солдат из внешней охраны. –Это нападение южных? Война?

В тот момент я уже понимала причину происходящего, но ещё не готова была её принять.

– Когда это произошло? – спросила я, указав взглядом на то место, где раньше было солнце.

Солдат посмотрел на наручные часы:

– Примерно девять минут назад, госпожа.

– Солнечный свет доходит до поверхности планеты примерно за восемь минут. Всё верно. Они просто превратили наше солнце в чёрную дыру, – я бормотала себе под нос, скорее, по привычке разговаривать с собой вслух в моменты размышлений, чем для того, чтобы ответить перепуганному солдату. Однако он расслышал мои слова.

– Но, госпожа, если южные превратят солнце в чёрную дыру, разве они не погибнут вместе с нами? И потом, почему нас ещё не затянуло в неё? Ведь чёрные дыры пожирают всё, до чего могут дотянуться!

Мне хотелось рассмеяться. Необразованный солдафон, наверняка посмотревший несколько научно-популярных программ, учит меня физике! Я, как смогла спокойно объяснила ему, что происходит. Знаете, иногда, когда что-то проговариваешь вслух, самому становится понятнее.

– Послушайте, уважаемый, ни у нас, ни у южных нет таких технологий. То, что произошло вызвано…– я задумалась на мгновенье. Чем и кем вызвана катастрофа? Так ли виноваты те, кто прислал нам этот странный и загадочный механизм? Или вся вина лишь на мне? Неужели всё дело в человеческой природе с её вечным стремлением познать границы возможного? И в любопытстве, свойственном нашему виду?

Владельцы артефакта отличаются от нас. Они гуманисты. У нас есть время сбежать с гибнущей планеты. Не у всех, конечно, но шанс нам дают.

Всё это рассказывать солдату мне совсем не хотелось. Лишние мысли, лишние тревоги. Я решила просто объяснить факты, не вдаваясь в подробности.

– Чёрная дыра, в которую превратилось наше светило, не затянет ни нашу планету, ни другие планеты нашей системы. По крайней мере, в обозримом будущем, – поправилась я. – Ведь масса солнца не изменилась, изменился лишь размер. Поэтому у нас будет несколько месяцев, пока планета не остынет до непригодных для жизни температур. Быть может, мы сможем жить под землей… но вот представлять хоть какую-то угрозу для иных видов уже вряд ли сможем.

Не обращая внимания на оторопевшего солдата, у которого явно вертелось на языке множество вопросов, я развернулась и пошла обратно в здание комплекса.

***

Голос Леа умолк. Тишина, казалось, длилась бесконечно долго, и Андрей решил, что история окончена. Он повертел шкатулку в руках и несколько раз постучал по ней, словно это был не инопланетный артефакт, а древний магнитофон на батарейках, который просто плохо работает.

– Невозможно! – он прошёлся взад-вперёд по берегу, выкрикивая ругательства в воздух. – История не закончена! Что произошло с твоей планетой? Что произошло с тобой? С артефактом, в конце концов? – Андрея трясло, словно наркомана, лишённого привычной дозы. Ему просто жизненно необходимо было узнать, что произошло дальше. Внутренний голос твердил ему, что такое поведение ненормально, не свойственно обычно спокойному и рассудительному мужчине. Но ему уже было всё равно.

– Что за надпись появилась на кнопке? – прокричал он прямо в «шкатулку», которую держал на вытянутых руках. – Что вы знаете про нас, детей обезьян?

Ответа не было. Он расстроенно огляделся по сторонам. В чёрной воде озера отражались звезды. Костёр горел так ярко, что его отблески сверкали на вершинах окружавших долину скал, придавая объём чёрным теням, разрезающим небо. Сосны тихо покачивались, перешёптываясь на ветру. Мирно, спокойно… хорошо. Подобную безмятежность он ощущал только здесь, но сегодня о покое и речи не шло. Всё это уже не имело значения, жажда неизведанного пересиливала в нём все остальные чувства.

– Это мои последние слова, – раздался в голове голос. – Прошёл почти месяц с тех пор, как я нажала эту чёртову кнопку, уничтожившую наш мир. Конечно, мы ещё живы, но это агония. Охрана комплекса разбежалась, а мои коллеги так и не вернулись.

Правительства обоих полушарий, поняв, что это не дело рук конкурентов, объединили усилия, и теперь массово строят подземные убежища. По расчётам учёных, у нас есть около трёх месяцев, прежде чем температура на поверхности опустится до такой степени, что замёрзнет атмосфера. Со мной несколько раз пытались связаться, предлагали мне эвакуацию, – голос Леа на мгновенье потеплел, – всё-таки я не последний человек в науке… Но я отказалась. Не хочу окончить свои дни в подземелье. Всё это время я провела здесь, в попытках понять инопланетный артефакт. Называть его после всего произошедшего Кирпичом мне кажется некорректным. Символы на кнопке до сих пор не сложились в слова и постоянно меняются. Это долго давало мне надежду. Я бродила с артефактом в руках и показывала ему природу. Мертвых птиц, упавших с неба, когда исчезло солнце. Трупики мелких животных в мёртвом лесу вокруг озера. Застрелившегося солдата на посту у входа в ущелье. Мне казалось, что, увидев это, они где-то там, у себя, пожалеют нас. Простят моё любопытство и вернут наш мир. Конечно, это невозможно с точки зрения современной науки, но ведь и артефакт, меняющий свои свойства и связывающий нас с существами из ниоткуда, она тоже считает невозможным.

А недавно на кнопке наконец-то проявилось третье слово – «никогда». Дети обезьян никогда… О чём они хотели нас предупредить? От чего предостеречь?

У меня больше нет сил на этот ребус. Планета гибнет, и я решила сделать последнее, что в моих силах. Не ради нас, а ради тех, кто когда-нибудь прилетит сюда, на мёртвую холодную планету, и станет исследовать её. Конечно, неизвестные археологи в первую очередь станут раскапывать города, строения, механизмы. Это поможет им понять нас. Цивилизацию, вымершую тысячи лет назад. И я не хочу, чтобы они наткнулись на этот чёртов Кирпич. Озеро по какой-то странной причине до сих пор не замерзло. Я возьму проклятый артефакт и утоплю его в самом глубоком омуте. Пусть он лежит ещё миллионы лет на дне замёрзшего озера, где его никто и никогда не сможет найти. Меня зовут Леа Красса, и я уничтожила свой мир.

***

Андрей сидел на берегу озера, сжимая в руках шкатулку. Рассказ закончился, в голове было пусто. Перед глазами ещё стояла история гибели чужого мира из-за обычного человеческого любопытства. Какими были люди из этого мира? Как они выглядели? Рассказ не давал ответов. Лишь одно было понятно: они мыслили так же, как мы. Андрей внезапно почувствовал, что замёрз. От воды шёл холод. Мужчина решил вернуться обратно к костру. Подойдя к палатке, он увидел артефакт, стоящий на камне у костра. Он с удивлением посмотрел на шкатулку у себя в руках. Артефакт ничем не отличался от неё. «Кирпич и Отпрыск», – подумал Андрей, глядя на них. Положив первый артефакт на землю, он подошёл к камню, чтобы лучше рассмотреть нового гостя. Яркого пламени костра вполне хватало, чтобы увидеть выступающую кнопку на одной из граней.

Надпись на кнопке была выполнена вполне узнаваемыми символами кириллицы. «Дети обезьян никогда не могут…» Дальше символы по-прежнему были незнакомыми и постоянно менялись.

«Чего мы не можем? – раздумывал Андрей, глядя на красную кнопку. Это же какая-то глупость! – Мы всё можем, всё умеем. Вышли в космос, почти покончили с войнами…»

В голове внезапно всплыла картина. Огромная поляна, усеянная ярко-фиолетовыми цветами. Где-то там, на горизонте, растут деревья и бродят странные животные, постоянно меняющие форму. А посреди поляны сидит маленькая мартышка. Он просунула руку в стеклянную банку, на дне которой лежит банан. Сжав добычу в маленьком кулачке, она пытается достать её. Но горлышко слишком узкое, и рука с бананом не пролезает. Мартышка кричит, дергается в испуге. Банка трясется, но не отпускает её. Дно банки намертво прилипло к земле. Андрей понимает, что стоит обезьянке разжать кулак и отпустить банан – и она освободится. Но вместо этого она лишь громче кричит и трясёт лапой в попытке достать еду.

«Это ловушка, – понимает, наконец, смысл послания Андрей. – Не надо трогать кнопку».

«Но ведь на ней больше нет предупреждающей надписи, – думает он. – Что может случиться, кроме того, что я увижу послание полностью?»

Дрова в костре практически прогорели, стало темно. Буквы на кнопке светились зеленоватым фосфоресцирующим светом. Изменчивые символы инопланетного алфавита напоминали секунды в электронных часах вроде тех, какие когда-то носили родители Андрея.

Он подкинул топлива в костёр, и огонь вновь разгорелся. «Неужели возможно вот так просто погубить свою цивилизацию из простого любопытства? – размышлял он, глядя на красноватый в отблесках костра артефакт. – Там же было написано, что кнопку нельзя нажимать!»

Он с усмешкой встал и вновь подошёл к Кирпичу, внимательно глядя на кнопку. Никаких запрещающих надписей не было. «Я, Андрей Иволгин, буду первым, кто вступил в контакт с иной цивилизацией», – подумал он и с силой вдавил красную кнопку.

Он даже не почувствовал сопротивления. Кнопка ушла внутрь камня, оставив лишь красный круг на поверхности. Он увидел, что теперь надпись можно было прочесть целиком.

«Дети обезьян никогда не смогут удержаться от любопытства», – прочитал он и, уже зная, что увидит, поднял глаза к небу.

В вышине одна за другой гасли звезды.

 

Вернуться в Содержание журнала

 

Потом я пошёл в школу, стал почти всё время проводить с родителями, в городе, и понял, что их вниманием мне уже ни с кем не хочется делиться – ни с сестрой, ни с братом. Только девочка продолжала мне сниться, росла со мной, и в конце концов стала, пожалуй, единственным моим настоящим другом, выручающим меня и во сне и, как ни странно, в реальности. Сны с ней часто о чём-то предупреждали меня, помогали, мотивировали, а ночью показывали неведомые фантастические миры, в которых мы переживали сотни приключений, помогая друг другу и оберегая.

Потом девочка стала девушкой, следовавшей за мной повсюду. В восьмом классе я впервые попробовал её нарисовать – вышло по-детски глупо, мне не понравилось, зато рисунок приглянулся однокласснице Мире, которая уже давно пыталась меня куда-нибудь пригласить. Её похвала и восхищение сыграли свою роль, и очень скоро мы стали встречаться. После Миру сменила Марина, за ней Светка, а потом ещё множество других, в которых каждый раз я видел только её. ЕЁ – темноволосую нимфу из снов. Девушку, навсегда покорившую моё сердце.

Признаться, в одиннадцатом классе, когда у нас дома только-только появился интернет, я пытался найти в соцсетях похожую на неё, но все, кого я встречал, были не теми, не ей. Каждой из них будто бы чего-то не доставало. В тот год меня ждали государственные экзамены и поступление в медицинский, но вместо того, чтобы сесть за подготовку, я снова попробовал рисовать её. Каждый штрих, каждое движение карандаша было пропитано моим чувством, моими эмоциями, моими снами – казалось, я не делал ничего особенного, но десять месяцев спустя обнаружил себя подающим документы в институт имени Репина, куда вскоре и поступил. Правда, на платное, не на бюджет, чего мама, к сожалению, не оценила, а папа одобрил. Понять маму было непросто. Только сейчас, спустя годы, я осознаю, что для неё – хирурга из врачебной династии – было странно видеть своего единственного ребёнка в искусстве. Отец-инженер, к моей невероятной удаче, её категоричности не разделил, и всё прошло почти без скандала.

Я поступил, стал учиться, и делал это намного усерднее, чем когда-либо в школе. Мне нравилось рисовать: картины писались из-под пальцев, будто бы кто-то вёл мою руку, холст дышал, и я видел в нём жизнь, в каждом мазке, в каждом штрихе, в каждой детали. В те годы в институте я почти не брал её образ в свои работы, да и времени на сон было мало, так что на несколько долгих лет мы, можно сказать, расстались – если я спал, то крепко и без сновидений, или дремал, вздрагивая от каждого шороха, а если работал, то уделял всё своё внимание тому, что делаю, и почти не думал о ней. И всё же этот вынужденный перерыв тянул меня, отзывался глухой тоской где-то глубоко в душе, и только в одинокие праздничные вечера я чувствовал себя одиноким, будто бы любовь всей моей жизни навсегда оставила меня.

Я помню, как она вернулась.

Ворвалась в предрассветной мгле в мой сон, яркая и цветущая, живая и возвышенная. Мне было тридцать пять или около того, я был безнадёжно женат, владел небольшой, но прибыльной компанией, занимающейся веб-дизайном, и часто пропадал в личной студии в мансарде одного из зданий старого Петербурга. Дела шли хорошо, я позволял себе полностью отдаваться творчеству и часто засыпал у мольберта или устроившись на широком подоконнике большого окна. Отсюда хорошо был виден город, наш серый неприветливый и всё же такой уютный город. Я помнил, как вьются её каштановые волосы, как сияют зелёные глаза, как губы изгибаются в улыбке, оставляя на щеках глубокие ямочки… в ней было столько цвета, столько жизни, и всё же она напоминала мне дождь, эту серость и облака, как и они напоминали мне о ней. Каждый раз. Каждую секунду.

Она пришла с рассветом, и я проснулся от того, что потянулся к её образу и едва не свалился с низкого подоконника – я слышал её голос прямо здесь, прямо рядом со мной, в моей студии. И мне стало страшно. Страшно настолько, что я, почти не раздумывая, записался к психологу. Только вот эффект от этого оказался совершенно неожиданным: сны с ней никуда не ушли, становясь всё реалистичнее, всё ощутимее, но ушла жена. Детей у нас не было, потому разошлись мы безболезненно и быстро, она лишь прихватила с собой квартиру и компанию, но об этой утрате я не жалел.

Я устал.

Руководство, договоры, клиенты – всё это настолько осточертело, что я предпочёл распрощаться с этим, чем продолжать тянуть непосильную для меня ношу. Так в моей жизни осталась только моя студия, кисти, краски, холсты и она. Она.

Я хорошо помню, как сидел и смотрел на пустой холст, уже зная, что она там, внутри. Живая. Настоящая. Моя. Я видел её тонкие запястья, изгибы плеч, острый подбородок, волосы в небрежной причёске и элегантное платье — лёгкое, воздушное, летнее. Я видел её ключицы и локти, радужки глаз и кончик носа – я видел её всю, но не брал в руку карандаш, не брал, потому что боялся, что не смогу, что у меня не получится, что я недостаточно талантлив для этой работы.

А потом всё случилось.

Вдохновение нахлынуло на меня отчаянным призывом, сродни тем призывам, что мотивируют прыгнуть с парашютом или спуститься с крутого склона на лыжах – это был чистый импульс, неподвластный мне. Настоящий акт творения. И я сделал первый штрих…

Я его сделал.

Пять лет спустя я увидел её по-настоящему. Увидел. И это была она. Я никогда ни в чём не был так уверен, как в том, что женщина на холсте именно та, о ком я думал всё это время, та, которая снилась мне. Она была почти готова, но я не хотел спешить. Всю свою жизнь, каждый прожитый год, каждое усилие вело меня к этому моменту, к этому результату, и я не мог и не должен был торопить события. Ведь я совсем близко. Я в шаге от того, чтобы встретиться с НЕЙ лицом к лицу.

Я отложил кисть и снова устроился на подоконнике. В последние годы это стало моим единственным развлечением: деньги неумолимо таяли, но я не хотел и не мог прекратить писать ради простого заработка, я нёс вдохновение в себе, как сосуд, наполненный священной водой, которую нельзя было пролить – даже капля этой воды стоила слишком дорого, чтобы тратить её так бездарно. Но теперь сосуд почти опустел… осталось лишь вылить остатки на дно стакана и выпить.

Заморосил дождь, ветер ударил в оконную раму, в студии резко потемнело, и я прислонился затылком к стене, наблюдая из-под полуприкрытых век за бутонами разномастных зонтов, раскрывающимися где-то внизу. Сделалось тихо. Не вокруг, а внутри, будто бы после долгого шторма наступил безмятежный штиль, и мне вдруг подумалось – я должен закончить. Закончить немедленно, прямо сейчас. Я резко встал, схватил кисть и вернулся к мольберту, но не сделал и нескольких шагов, как замер в оцепенении, а потом, не веря собственным глазам, отшатнулся.

Только что я горько усмехался, считая, что представлять её живой по-детски глупо и наивно, а теперь что же? Вижу её на самом деле? Её?

Она, и правда, стояла у мольберта. Босая, в этом лёгком платье, с небрежно убранными наверх волосами, и смотрела на меня. Морок или реальность? Явь или сон? Кисть выпала из рук, и я, вопреки здравому смыслу, сделал шаг к ней, потом ещё и ещё, внезапно обнаружив в себе и то детское желание кого-то защищать, и то чувство из подростковых снов, и что-то ещё, что-то, о чём я пока не знал.

– Ты? – я даже не понял, что это мой голос, что это мои слова раскололи вечерний сумрак.

– Да, – тихо сказала она, и её голос с лёгкой хрипотцой прозвучал изысканно и нежно, такой, каким я слышал его в своих последних снах.

Мы встретились, как лучи солнца на рассвете встречаются с каплями росы, как краешек луны встречается с океаном в завершении ночи, как осенний лист, встречается с поверхностью воды, закончив свой незабываемый последний танец. Я ощутил её руки, мягкие, уверенные, вдохнул аромат полыни и ягод, которыми, к моему удивлению, она пахла, услышал её дыхание, прерывистое, взволнованное, и, наконец, коснулся её губ. А может это она коснулась моих. В тот момент мне было всё равно: я открыл пределы вселенной, я узнал жизнь в полном её многообразии, и я понял, что значит быть живым, быть настоящим, дышащим. Я понял, что значит быть человеком.

Её ладонь коснулась моей груди, скользнула вверх, пальцы одним ловким движением расстегнули верхнюю пуговицу заляпанной краской рубашки, и сердце моё пропустило один удар за мгновение до того, как я понял, что держу в руках воздух, что рядом никого нет, а дождь барабанит в окно с силой, достойной мифического урагана. Я глубоко вздохнул, пытаясь вернуть ощущения, ощупывая пространство вокруг и надеясь неизвестно на что – я пребывал в неге сна ещё какое-то время, пока реальность окончательно не победила и не выдернула меня в свою холодную ледяную правду. Я выпрямился и с силой потёр глаза. Я всё ещё сидел на подоконнике, прислонившись к холодному стеклу, мольберт с недописанным полотном стоял на прежнем месте, а в студии, кроме меня, не было никого, и лишь тревожная, а вовсе не безмятежная тишина гулко стучала в моём сердце.

Стало тоскливо, тошно и немного жутко. Захотелось уйти отсюда подальше, забыться, уснуть где-нибудь в баре или в своей старой квартире, а ещё лучше в том старом бабушкином доме, но всё это было уже давно недоступно. Не сейчас. Не для меня.

Я схватил пальто и вышел в вечерний питерский холод, поднял ворот и побрёл, куда глаза глядят, не обращая внимания на ледяные капли, падающие на макушку и за шиворот. Это освежало, приносило ощущение реальности и чувство собственного несовершенства или несовершенства мира, в котором мне не повезло родиться. Мира, где нет её.

Отправился к набережной, прошёл вдоль парапета и спустился к тёмной воде – речные волны лизали гранитное ожерелье Невы, плескались, растворяя в себе капли дождя, и отзывались в моей душе долгим протяжным звуком. Звуком, который в этой жизни мне не услышать никогда. Звуком её голоса. Я долго стоял под дождём, слушал и слушал, пока окончательно не замёрз – к этому моменту сознание моё прояснилось, душа успокоилась, и я даже начал думать, что жизнь не так уж и плоха, даже если в ней нет ЕЁ. Даже если ОНА – всего лишь плод моего воображения.

Стоять дольше было попросту неразумно, и я пошёл обратно: поднялся на набережную, оттуда вернулся в город и уже через несколько минут оказался рядом со своей студией. Дождь прекратился, оставляя после себя серую липкую хмарь, люди, несмотря на позднее время, снова стали появляться на улицах, загорелись витрины магазинов – я свернул к одному из них и тенью мелькнул в жёлтом свете, падающем на асфальт, остановился на светофоре, спрятав руки в карманы промокшего насквозь пальто, и уставился на красного человечка в ожидании. Тот будто смеялся надо мной и всё никак не хотел становиться зелёным. Мимо летели автомобили, щебетала стайка идущих мимо девушек, звенел колокольчик над дверью какого-то кафе…

– Не подскажите, как мне пройти к дому книги? – голос разорвал тишину, тишину не внешнюю, но внутреннюю, и я, всерьёз решив, что мне показалось, обернулся. – Навигатор сломался… я очень спешу.

Даже в темноте, даже с закрытыми глазами, даже если бы я ослеп и оглох прямо сейчас, я бы всё равно узнал её. Это была она. Она! В этот момент я ещё не знал, что судьба сделала мне самый настоящий подарок, в этот момент я ещё не знал, с кем говорю, и не знал, что три месяца спустя, она увидит свой собственный портрет в моей студии и организует выставку, которая принесёт мне не только баснословные гонорары, но и любовь. Её искреннюю и настоящую любовь.

В мире существует множество невозможных вещей, которые невозможны лишь потому, что люди считают их такими, а мечты всегда исполняются, правда, только у тех, кто находит в себе смелость в них поверить. 

 

Вернуться в Содержание журнала

 

Пётр Фомич Кузнецов закончил свою службу в следственном отделе местного отделения полиции в звании майора. Правда, если бы не горе, может до сих пор работал следователем. Но, протянув год в глубокой депрессии, завалив несколько дел, решил уйти сам. Не дожидаясь решения начальства. Но и дома долго просидеть не смог. Стены давили. Сыновья далеко, выросли, разъехались по городам. Звонят, конечно, но у них своя жизнь. А у него одна забота – Атас. Покормить, погулять, обучить, да и поговорить есть с кем. Смотрит, как будто понимает, сочувствует.

Попросился Пётр Фомич обратно на службу, только все должности, соответствующие его званию, были заняты. А он в начальники и не стремился: «Возьмите меня простым участковым в свой микрорайон. Знаю, у вас текучка большая. Только у меня одна просьба: пса с собой брать буду». Ну не любил Атас дома один оставаться, выл с утра до вечера. И после жалоб соседей по подъезду пришлось взять его в напарники. Начальство дало добро, и на присутствие собаки глаза закрыли. Время летит быстро, шесть лет, как шесть месяцев, пролетело. На своём участке Фомич и раньше знал всех, за кем пригляд нужен. «А его так каждая собака», – уверял бы Атас, если бы разговаривал.

Жители посёлка привыкли видеть эту пару: пожилого, седого, но ещё крепкого мужчину с твёрдой походкой и большую рыже-чёрную овчарку, идущую рядом. Они вместе ходили в выходные в магазины и на базар за мясом и костями. Фомич варил Атасу похлёбку, а себе, постоянные в его рационе, щи на неделю. И что удивительно, они ему не надоедали. Телевизор он практически не смотрел. Иногда новости, да фильм про «ментов» на НТВ, если заинтересует. Чаще всего хмыкал и вслух говорил: «А что так можно было?!» Большой гордостью Фомича была его картотека. В ней была история всего криминального мира города, начиная с восьмидесятых и девяностых годов и до настоящего времени. Чего только банда «чикуновских» стоила в девяностые! Или взять крёстного отца организованной преступности города по кличке «Хапуга». Да, были жёсткие времена, практически каждую неделю на разборки или на трупы выезжали. Не приведи, господи.

Пётр Фомич служил честно, дважды был ранен, имел наградное оружие. Но выше майора не поднялся, на квартиру престижную да машину не заработал. Семья Кузнецовых жила в двухкомнатной квартире в доме старой застройки, которую в народе прозвали «брежневка». Чем был богат Пётр Фомич, так это своей дружной семьёй, своим крепким «тылом»: любящая жена и двое пацанов, которые выросли «правильные». Вот только теперь в квартире – он и друг Атас. Других своих квартирантов Фомич не замечал, иногда только, если надоедали.

 

***

 

Фомич с Атасом ушли на службу. Только за ними захлопнулась дверь, на кухне собрался совет.

– У нас экстренное совещание. Поступила информация: Фомича собираются уволить.

– Как так? – зашумело сообщество.

– Даа, неприятная новость!

– А кто сообщил?

Старший махнул: «Докладывай!»

– Весточку от прописавшегося в кабинете начальника отдела с табличкой «Яковлев В.С.» принесли мои, рядом были. Он передал, что слышал, как Яковлев говорил пришедшему в кабинет: «Фомич уже мух не ловит».

Я сначала подумал, что хвалит, это же хорошо, когда не ловит. А потом понял, что его уволить собираются: «Пора, – говорит, – ему на отдых». Братцы, надо что-то делать!

– Да, будет сидеть дома, нам глаза мозолить, а мы ему, не дай бог!

– Не в этом только дело, – старший неодобрительно покачал головой. – Надо помочь Фомичу. Я ведь с ним год под одной крышей. У него весь смысл в работе. Жалко его. Итак, подвожу итог: информацию перепроверить! Давай, лети мухой в полицейское отделение! Завтра на том же месте.

На следующий день всё сообщество было в сборе. Старший взял слово: «Информация подтвердилась. Мы с вами поможем Фомичу поднять раскрываемость! Тогда его не уволят».

– А как Фома Петрович?

– Вы что-то придумали?

– Мы сможем?

– Тишина! Я, на правах старейшего, беру всю организацию на себя. Мы будем мини-отделом по раскрытию преступлений.

– А лучше сыскное агенство, а?! Давайте будем называться «Фомич и К». Мне уже так интересно! Вот ты мозг, Фома Петрович!

– Не надо комплиментов, Гриша.

– Кто? Я – Гриша?  А почему?

– Шустрый больно, как Гриша Измайлов – старший опер в сериале «Полицейский с Рублёвки». Мы с Фомичем смотрели, обсмеялись.

– А я кто буду?

– А ты Мухич, следак из этого сериала. Потому что долгий, как он.

– Я не долгий, а задумчивый, – почесал затылок, – у меня вопрос: как мы будем дела расследовать, если не знаем какие?

– А опера у тебя на районе на что!

Старший спросил, обращаясь теперь к Грише: «А этот у тебя прописанный в кабинете начальника на что! Кстати, его Паша будут звать».

– Я понял, Фома Петрович, как Паша Семёнов из сериала «Невский». А ты у нас типа Фома, криминальный авторитет.

– Поговори мне, я у вас по другой части – руководитель отдела или сыскного бюро, как вам больше нравится. Мухич, опять задумался?

– А кто же у нас будет судмедэксперт? На кражи со взломом, на трупы выезжать.

– Мухич, тебя что, уже на трупы тянет, – прикалывался Гриша. – Хватит того, что по мусоркам придётся…

– Так, тишина в студии. Насмотрелись НТВ. В советское время добротный такой сериал снимали «Следствие ведут знатоки». В нём женщину медэксперта звали Зина Кибрит. – Фома Петрович повернулся к соседке. – Ты будешь Кибрит.

Гриша подавился от смеха.

– Почему?

– Потому, что сможешь отличить кровь от краски, шерсть от шёлка. И вообще, хватит домоседничать, будешь вылетать, если потребуется. Всё, за дело. Мухич, давай в участок, к Фомичу. Посмотри, послушай, что да как. Может, и первое дело наше нарисуется.

 

 

 

***

В дверь участкового пункта уверенно постучали и открыли без приглашения. Фомич поднял голову и мысленно охнул. В комнату царственно вплыла не женщина, а душистое сиреневое облако. Сентябрь выдался тёплый, и на ней, соответственно погоде, был летний длинный плащ, так называемый пыльник, очень яркого сиренево-розового цвета, в тон кружевные перчатки и большая широкополая шляпа. Лет шестидесяти, в ярком макияже. В одной руке она держала сумочку, в другой лысоватую собачонку, которая начинала скалить зубы.

Фомич опомнился: «Добрый день!»

– Наконец-то! Пауза затянулась. Здравствуйте! Стул даме предложите!

– Присаживайтесь. Чем обязан?

Как только Фомич начал говорить длинными фразами, а Атас всё громче рычать в углу напротив, собачонка стала входить в раж и зашлась в истерике.

– Фу, Цезарь, фу, – кричала хозяйка, еле удерживая в руке своё сокровище.

В это время Фомич оттаскивал за ошейник из кабинета Атаса, выражавшего своё негодование по поводу этого недоразумения мужского пола.

– Уберите своего пса подальше, он нас пугает! Он у вас посетителей перекусает! Всё, миленький, всё, напугали животное.

Фомич запер Атаса в туалете и вернулся в кабинет. Собачонка тряслась и рычала.

– Так что у Вас?

– У нас кража. Хочу написать заявление.

– Давайте по порядку. Фамилия, имя, отчество. Где проживаете, что пропало, когда.

– Изольда Львовна Драгомилова, – с большим достоинством произнесла дама и протянула свободную руку Фомичу, как для поцелуя. Фомич приподнялся из-за стола и легонько потряс её. «Артистка что ли?» – подумал он.

– Где проживаете?

– Улица Прокатная, дом 6, квартира 21. Я к маме приехала. Болеть часто стала, надо решить вопрос с приходящей помощницей.

– Знаю, Муза Ивановна, в двушке на втором этаже. А вот Вас раньше не видел.

– Я в Питере живу. Работа, гастроли, съёмки.

«Не ошибся», – обрадовался Фомич.

– Так, к главному. Что у Вас пропало?

– Не у меня, у мамы. Вчера пропажу обнаружили. Старинное кольцо, дорогое. Маме в юности поклонник подарил. Она, как я, в театре служила.

– Насколько дорогое?

– Я точно не знаю, оно с бриллиантом. Но главное, маме дорого, как память.

– Заявление пишите. Как выглядит, опишите. А зачем с собой собаку взяли в органы?

– А с кем я её оставлю, с мамой что ли? Она выть и лаять на весь подъезд будет. А Вы свою зачем при органах держите?

– Верите, по той же причине, – Фомич чуть заметно улыбнулся. Дал посетительнице бумагу, ручку и вышел проведать Атаса.

А Мухич тем временем уже мчал докладывать обо всём, что увидел и услышал.

 

***

Со словами: «Ждите меня. Я приду опросить потерпевшую», – Фомич проводил даму к выходу. А сам повёл Атаса домой, чтобы на улице Прокатной цирк не повторился.

В это время коллектив сыщиков обсуждал доклад Мухича.

– И что, так и сказала с бриллиантом? – не верил Гриша. – Я тебя умоляю, на Прокатной и бриллианты…

– В жизни и не такое бывает, – задумчиво произнёс старший. – Но это всё лирика. Действовать будем по плану. Гражданка Кибрит, на вылет. (Гриша прыснул). Проверьте шкафы на предмет посторонних запахов. Гриша, мелкими перебежками на адрес, свяжись с местными операми. Может, кто видел посторонних. А ты, Мухич, продолжай слушать и наблюдать. Сейчас Фомич наверняка пойдёт опрашивать потерпевшую. Давайте, вперёд.

Входная дверь щёлкнула. Все бросились врассыпную.

«Ждать», – приказал Фомич Атасу и закрыл дверь.

 

***

Через некоторое время он задавал вопросы Музе Ивановне.

– А где шкатулка стояла?

– В спальне, в тумбочке.

– Может, кто посторонний приходил? Вспомните.

– На память не жалуюсь. Слесарь приходил Василий, ещё до приезда Изички. У меня кран подтекал. Вы что, на него подумали? Он же в соседнем подъезде живёт, его весь дом знает.

– Проверить надо.

Звонок в местное ТСЖ позволил выяснить, что слесарь Василий сейчас на вызове на Осенней улице.

– Всё, женщины, до свидания. Муза Ивановна, Изольда Львовна, честь имею.

– Погодите, и я с Вами. Хочу сама его допросить!

– Не положено. Вы женщина вспыльчивая, как бы до рукоприкладства не дошло.

– А Вы мне не запретите за Вами следом идти.

Они вышли из подъезда. На улице молодая заплаканная женщина бегала то за угол дома, то к гаражу, и громко звала: «Саша, Саша». Увидев Фомича, бросилась к нему: «Пётр Фомич, Санька пропал. Я его ненадолго погулять отпустила. Уже час ищу».

– Так, здравствуй, Люд. Ты не паникуй! Муж твой бывший не мог его забрать?

– Нет, они вчера только виделись.

– А телефон мальца где?

– Дома остался.

Мухич, понимая, что назревает новое дело, подобрался к говорящим поближе, чтобы всё расслышать, как следует.

– Тогда звони друзьям, бабушке. Я сейчас отлучусь. А потом тебе позвоню, диктуй номер. Если за это время не объявится, пойдём вместе в отделение заявление писать о пропаже.

При этих словах женщина стала рыдать ещё больше. Пётр Фомич обнял её: «Люд, ещё ничего не случилось. Нагуляется и вернётся. Ты давай, действуй!»

Всё это время Изольда Львовна, отмахиваясь от назойливой мухи, находилась рядом. «А он не потерян для общества», – подумала она.

 

***

В квартире Музы Ивановны эксперт Кибрит проводила осмотр шкафа.

– Платье шерстяное, новое. Это атласное, лет десяти. Пальто драповое, лет пяти. Стоп! А это что за запах? Запах металла в кармане фланелевого халата! Так ведь вот оно, кольцо! Надо доложить!

Около шкафа поджидал Гриша с операми.

– Ну что, эксперт, какие выводы?

– Кражи не было!

– Ёк-макарёк, значит, и дела нет! Как только подсказать, где кольцо? Ладно, старшой разберётся, айда домой!

 

***

Фомич и Изольда Львовна стояли на площадке перед квартирой, где Василий устранял течь.

– Как договорились, молчите, вопросы задаю я.

Изольда Львовна закатила глаза. Пётр Фомич нажал кнопку звонка. Открыла немолодая женщина с тряпкой в руке и недовольным лицом.

– Здравствуй, хозяйка, слесарь Василий у тебя?

– У меня, у меня, минут сорок уже возится.

– Мы пройдём.

Под кухонной раковиной на четвереньках стоял мужчина в рабочем комбинезоне. Тумба, как пасть, откусила ему полтуловища.

– Василий, вылезай, нужно задать несколько вопросов.

Тело медленно появилось, бордовое лицо выражало недоумение.

– Здрасьте. Фомич, в чём дело?

– Он ещё спрашивает «в чём дело», морда криминальная!

– За морду и ответить можно!

Пётр Фомич сделал обоим брейк, как в боксе.

– Гражданка Драгомилова, держите себя в руках!

– Дай сюда ключ! А Вы уберите его от меня и приступайте к своим обязанностям!

Она сбросила на табуретку пыльник, шляпу, перчатки, закатала рукава, подоткнула подол платья и полезла под раковину. Образовалась немая сцена. Не только мужчины, но и хозяйка оторопела от происходящего. Фомич опомнился первым: «Мы пройдём в комнату?». Та смогла только кивнуть.

– Василий, ты на Прокатной 6 у Музы Ивановны несколько дней назад кран чинил?

– Чинил.

– Лучше чистосердечно. Отдай кольцо по-хорошему.

– Ну, дела! У старушки пропажа, а я за решётку. Не брал я ничего! Вспомнил, у меня алиби есть, к ней в это время соседка зашла. Так что – облом! А эта пусть за «морду» извиняется.

В это время Изольда Львовна крикнула: «Воду включай!»

– Вот баба! А с виду прямо как из кино!

Пётр Фомич и Василий вернулись на кухню и увидели Драгомилову, приводившую себя в порядок.

– Алиби у Василия.  Не брал он кольцо. Уходим, Изольда Львовна. Всем всего доброго.

По дороге он объяснил про алиби и с интересом спросил: «В театре сифоны менять некому было?»

На что Изольда Львовна гордо ответила: «Так мы из простых. Отец всему учил с детства. Это мама – актриса, а он на заводе мастером».

Вместе дошли до Прокатной и распрощались. Пётр Фомич позвонил Люде. Санька так и не объявился, тогда он попросил взять с собой фотографию мальчика. Пока он ждал испуганную мать во дворе, всё вспоминал Изольду под раковиной: «О-фи-геть!»

 

***

Придя домой, Изольда Львовна отчитывала маму: «Мам, слесаря помнишь, а соседку не помнишь. Может и кольцо переложила и забыла?» Пошли в спальню. И тут они увидели нечто интересное. Стайка моли витиевато порхала возле шкафа, нагло стараясь в него попасть. Муза Ивановна пошла в атаку с мухобойкой. Изольда открыла дверку шкафа и увидела фланелевый халат, облюбованный десятком моли, видимо по вкусовому предпочтению. Вынимая халат, она услышала лёгкий стук. Что-то в кармане ударилось о дверцу. Какова была радость женщин: кольцо нашлось!

– Мам, и это ты всё помнишь?!

 

***

Экстренное совещание группа мини-отдела проводила в спальне, поскольку Атас всё время тёрся на кухне. Фома Петрович начал с объявления благодарности.

– Хочу отметить работу Кибрит, она не только качественно и быстро провела экспертизу, но и успешно завершила запланированную операцию.

– Премия и наградной пистолет не меньше, а по мелочи – отгулы без вылетов, – иронизировал Гриша.

Старший повёл на него усами:

– А теперь к делам насущным. Докладывай, Мухич!

– Кибрит отметили, а у меня, можно сказать, асфиксия началась от духов дамы «Фэминитэ дю буа», Аромат, конечно, изысканный, но не на таком расстоянии…

– Короче, эстет ты наш!

– Без лирики, чётко!

– Пропал мальчик Саша, семь лет. Ушёл гулять, до сих пор домой не вернулся. Проживает на той же Прокатной, дом 6. Квартиру не узнал.

– Вот! Это дело настоящее, не то, что пропажа кольца! – вставил Гриша. – Ещё бы фото пацана.

Фома Петрович кивнул:

– Сейчас всех участковых к поиску подключат, а Фомича, как местного, в первую очередь. Дело перейдёт в Следственный комитет. И наша с вами задача сделать так, чтобы он нашёл мальчишку первым. План такой: ты, Мухич, давай в отделение к Паше. Как номер квартиры узнаешь, бери оперов и на Прокатную. Гриша, ты туда же подтягивайся. Дождёшься Мухича, и тогда со своими опроси местных, может они знают, чем мальчишка дома занимался. А опера Мухича будут искать тех, кто видел, куда он пошёл.

– А я не понимаю, – опять тормозил Мухич, – зачем вся эта суета, если есть Атас. Он мальчишку по запаху найдёт.

– Мухич, ты у нас лучше собаки! – хохотнул Гриша. – Понятно, Фома Петрович, прокручиваем весь день пропавшего.

– А мне что делать?

– Идти в отгулы, пока не вызвали.

Все быстро исчезли.

 

***

В дверь участкового пункта робко постучали.

– Войдите!

Изольда Львовна бочком, неуверенно вошла. «Что-то на себя не похожа», – подумал участковый.

– Можно, Пётр Фомич.

– Проходите! А я к вам зайти собирался. Насчёт кражи. Но в первую очередь к Лебедевой, теперь главное – пропажа ребёнка.

– Да я пришла забрать заявление, не было никакой кражи. Вы уж нас простите за потерянное время.

– Нашлось кольцо? И где?

–  Похоже, у мамы склероз прогрессирует, зачем-то в халат его положила.

– Ну и отлично, это я не про склероз. Вот, фотографию пацана распечатали. Не встречали?

Изольда Львовна покачала головой и стала читать текст листовки: «Пропал Александр Лебедев, семь лет, рост средний, худощавый, волосы вьющиеся, светлые. Одет в серый спортивный костюм и синюю футболку. Просьба: кто видел ребёнка сообщить по телефону…»

– Я могу чем-то помочь?

– Спасибо, если только листовки расклеить. А я сейчас за Атасом и к Людмиле, в 52 квартиру. Дадим ему Санькину вещь, может след возьмёт.

Фомич закрыл кабинет, и они торопливо пошли в разные стороны. Атас очень обрадовался приходу хозяина, а возможности погулять ещё больше. Но его ждало служебное задание. Заплаканная мать отдала Петру Фомичу Санькину бейсболку. Тот дал понюхать её Атасу и приказал: «След!»

Собака почти бежала, останавливалась, принюхивалась и опять ускоряла шаг. Пока они не подошли к остановке. Тут Атас покружился на месте, поскулил и виновато посмотрел на хозяина.

– Понятно, сел на автобус, или маршрутку. Вот только куда тебя понесло?!

 

***

Общество добровольных помощников участкового было в сборе.

– У нас здесь штаб по розыску пропавшего, – балагурил Гриша.

Фома Петрович очень серьёзно сказал:

– Докладывать чётко, без воды, промедление на каждый час может быть опасно для ребёнка. Итак, восстанавливаем картину дня. Гриша, твои опера что-то накопали?

– Да, опросили местных в 52-й квартире. Наблюдали следующее: когда мать ушла в магазин, пацан соорудил себе бутерброды и завернул в пакет. Мать вернулась, начала готовить обед, а его отпустила гулять. Сказали, что ушёл с пакетом за пазухой.

– Значит, готовился заранее, сорванец, – размышлял Фома Петрович. – Теперь ты, Мухич.

– Опросили местных в районе дома. Видели, как мальчик подошёл к остановке. В руках был пакет. Пахло вкусно. Сел на большой автобус.

Но самое главное! Пропал один из оперов, тот, что сегодня очень сильно опаздывал. Может это как-то связано?

– Теперь ещё опера твоего искать! – язвил Гриша. – Не маленький, объявится. Ты ему выговор с занесением!

– Тишина! Что мы имеем: ребёнок сел в большой автобус, а где вышел?

Фома Петрович не успел договорить, опера Мухича принесли весть: нашёлся  пропавший опер! Он добрался обратно до района и рухнул. Выяснилось следующее. Опер, привлечённый запахом бутербродов, сел на автобус вместе с хозяином пакета. Доехал с ним до конечной остановки Калашниково. Выйдя, мальчишка пристроился перекусить. Опер тоже и затем решил проследить, куда тот пойдёт. Пацан перешёл через дорогу, долго бродил, пока не увидел здание бывшей научной станции по разведению сортов плодовых деревьев. Это было заброшенное здание, окна выбиты, полы прогнили. В нём мальчишка провалился в подвал.

– Медлить нельзя, Мухич, отправляй этого пропадавшего с операми в Калашниково. Пусть доедут на автобусе, а то этот горемыка не дотянет. На месте покажет, где мальчишка провалился! А сам пулей в участковый пункт к Фомичу, и как сможешь, но покажи на Калашниково!  А мы подумаем, как помочь найти Сашу, а может и достать из подвала.

 

***

В дверь кабинета осторожно постучали.

– Войдите!

Вошла Изольда Львовна в спортивном костюме и кроссовках, без намёка на макияж. «Совсем другая», – подумал Фомич.

– Это снова я, Пётр Фомич! Я узнать: есть ли новости? Люда сейчас домой побежала, к ней мама приехала, а я к вам. Мы с ней познакомились, объявления вместе расклеивали. Знаете, жильцы дома волнуются, у моей мамы давление подпрыгнуло.

– Ищут, знать бы наверняка куда подался!

В это время Мухич влетел в приоткрытое окно и, увидев Изольду Львовну, затормозил: «Только не это! Опять духи!» Но деваться некуда, он стал кружиться над столом, разглядывал стены. На одной из них висела карта города. «Где же здесь Калашниково? – Мухич всё летал и искал взглядом посёлок.

– Мухи тут у Вас назойливые!

– Я её сейчас прихлопну, – Пётр Фомич взял в руки мухобойку, подойдя к карте.

– Вы только посмотрите! Муха сидит на точке с названием «посёлок Калашниково»!

Фомич стал размышлять: «А что у нас в Калашниково? Постой, так это конечная…» И произнёс вслух:

– Вы знаете, а ведь там конечная автобуса 18д. Он останавливается в нашем посёлке. Чем чёрт не шутит, может пацан на нём поехал до конечной?

Он передумал использовать мухобойку, махнул рукой, но муха настырно вернулась в ту же точку.

– Знаете, Пётр Фомич, я в эту всякую мистику не верю, но мне кажется, нам кто-то старается помочь. Опять же кольцо моль помогла найти. Нам точно надо ехать в Калашниково!

– На каком основании: наших домыслов и мухи, севшей на карте?

В это время раздался звонок. Пётр Фомич слушал и от удивления чуть не выронил телефон.

– Прошла оперативная информация, что мужчина, возвращаясь с работы, по объявлению узнал Сашу и позвонил в отдел. Он вместе с ним ехал в автобусе 18д. Мистика какая-то…

– А я Вам что говорила, надо ехать!

Изольда Львовна так уверенно это произнесла, что у Фомича отпали последние сомнения. Ведь в Калашниково местная полиция теперь тоже будет искать Сашку.

– Атас, за мной!

– Можно я с Вами, Пётр Фомич?

Изольда Львовна применила всё своё женское и артистическое обаяние. И Фомич почему-то не отказал.

Все трое сели в старый Рено Логан Фомича, припаркованный у участкового пункта, и поехали в далёкий посёлок на окраине Заводского района.

В это время Мухич с чувством выполненного долга прицепился к машине, и все вместе они выехали в Калашниково.

 

***

В посёлок приехали около шести вечера. Спросили прохожего, где пункт полиции. Нашли быстро. Пётр Фомич припарковался и пошёл общаться с местным участковым. Навстречу ему уже выходил молодой человек.

– Здравствуйте! Я вижу, Вы по делу. Лейтенант Сергей Воронин.

– Пётр Фомич Кузнецов, я из Ленинского отдела. Информация минут сорок назад прошла, что пропавший мальчик ехал в автобусе 18д. Мог до конечной доехать. Санька Лебедев с моего участка. Я и собаку привёз, может след возьмёт!

– Да, информацию получил. Оперативно Вы, однако! Уверенности особой нет, но давайте искать. Только у нас с вами до темноты часа полтора. А женщина с нами пойдёт?

– Да, может и её помощь пригодится.

Фомич дал понюхать Атасу бейсболку Сани и приказал: «След!»

Атас побежал вперёд. Они еле поспевали за ним. У автобусной остановки, перед дорогой, пёс начал кружиться, пришлось повторить команду. Как назло, начал накрапывать дождь.

– Если разойдётся, собака след потеряет!

Они прошли ещё с полчаса. Изольда Львовна не выдержала и стала умолять:

– Атас! Миленький! Поторопись!

Неожиданно они увидели рой мух, летевший им навстречу. Покружив над головами поисковиков, он повернул обратно, как будто звал за собой.

Молодой лейтенант удивился:

– Мухи и в дождь, да ещё роем! Странно!

Изольда Львовна и Пётр Фомич многозначительно переглянулись. Пройдя ещё немного, увидели заброшенное двухэтажное здание. Над оконным проёмом кружил всё тот же рой. Атас побежал, все четверо очень быстро оказались в здании.

– Саша!– кричали Изольда Львовна и Фомич.

Атас исследовал одну комнату за другой. В одном помещении они увидели дыру в полу. Атас начал лаять, указывая, что нашёл нужное место.

– Надо спуститься.

– Саш! Ты нас слышишь!?

Снизу раздался тихий стон.

– Вы оставайтесь, а я за машиной, у меня трос в багажнике.

– Пётр Фомич, давайте ключ, я пригоню машину быстрее. Лучше местные дороги знаю.

Через некоторое время трос был привязан к машине, которую Сергей вплотную подогнал к стене здания. Затем его протащили через выбитое окно в комнату, где зияла дыра. Фомич сам спустился по тросу вниз. Санька лежал без сознания. Видимо, он то приходил в себя и начинал стонать, то опять проваливался в небытие. Осветив фонариком пространство, Фомич понял, что он ударился головой. Кровь чуть сочилась из раны. Крепко привязав мальчика под мышки к тросу и поддерживая его снизу, Фомич скомандовал: «Тяните!»

Сергей вытянул ребёнка, и Изольда Львовна понесла его к машине.

Затем лейтенант помог выбраться Фомичу.

– Форму ещё держите, Пётр Фомич!

– Сергей, ты сейчас доложи дежурному. А мы до ближайшей больницы. Подсказывай!

Так путешествие первоклассника Сани Лебедева закончилось больничной палатой. Фомич позвонил Людмиле и рассказал, что сына нашли. Что он жив, но покалечился, и сообщил телефон больницы. До своего Ленинского района ехали уже в темноте. Правда, Мухича с операми под машиной не было. С наступлением сумерек они стали засыпать и до утра остались в Калашниково. Ведь мухи, как люди, спят ночью. Атас посапывал на заднем сиденье. А Пётр Фомич и Изольда Львовна всю дорогу проговорили, обсуждая подробности этого непростого дня. А когда стали подъезжать к посёлку, то обоим захотелось продолжить общение. Пётр Фомич неожиданно предложил:

– Щей хотите?

– А можно, – весело ответила Изольда Львовна.

 

***

Руководитель участковых Яковлев В.С. после звонка вышестоящего начальника отдела полиции собрал планёрку и объявил благодарность с занесением в личное дело участковому Кузнецову.

– Учитесь, как нужно оперативно действовать и найти пропавшего мальчика в кратчайшие сроки – за шесть часов! Берём пример с Петра Фомича! Спасибо от моего лица и всего отдела за спасение ребёнка!

Но в конце речи всё же не стерпел, добавил:

– Держишь марку, не смотря на возраст!

 

***

В это время специально созданный отдел по оказанию помощи  Кузнецову «Фомич и К» праздновал это событие в тесном кругу. Слово взял Фома Петрович.

– Ну что ж, коллеги, могу вас так называть, от Паши долетела весть о чествовании Петра Фомича. Он, так сказать, герой дня. И я думаю, в ближайшем будущем увольнение ему не грозит!

Пронеслись слова одобрения.

– Без тебя, босс, этого праздника души могло не быть, – вставил Гриша. – Ты у нас – мозг!

– Ребят, каждый выложился, как смог. Кибрит проявила оперативность. Ты, Гриш, чётко выполнял задачи. А Мухич вообще рисковал жизнью, сидя на карте.

– Да ладно, Фома Петрович, живой же! И духами травили, и крылья чуть не склеил …под дождём. Наверное, я этот… Везучий!

– Точно, на тебе и везли и вывозили, – прикалывался Гриша.

– А я считаю, надо благодарность объявить оперу, который Сашу нашёл, – заметила Кибрит.

– Это за что же? За то, что он опоздал, да ещё сверхпрожорливый оказался?– язвил Гриша.

– Ну, это ты через край! А кто 25 километров трижды отмахал? То-то! – защищал своего опера Мухич.

– Тишина! Все молодцы! Самое главное – мы выполнили свою миссию. И теперь часть нашего коллектива через два-два с половиной месяца уйдёт на покой.

– То есть упокоятся с миром!

– Типун тебе, Гриша, на твой язык! С холодами мы впадаем в спячку. Я хоть тебя не буду слышать пять месяцев!

– Ничего себе! Они спать, а мы за Фомичем приглядывать. Хорошо устроились!

– Не спорьте, мальчики, а мне жаль, что наш слаженный коллектив на время распадается, – опечалилась Кибрит.

Фома Петрович пошевелил усами:

– Ещё есть время. До снега далеко. Остаёмся пока на посту все вместе. Криминальный элемент в спячку впадать не собирается!

Щёлкнул входной замок. Пётр Фомич ненадолго заскочил домой. Он не видел, как с кухонного подоконника бросились бежать два таракана, и в разные стороны полетели моль и муха.

 

***

Через несколько дней Изольда Львовна уезжала из города. По вечерам она встречалась с Петром, их тянуло друг к другу. Но это были не то свидания, не то дружеские прогулки. Она нашла маме помощницу и возвращалась в Питер. Пребывание в городе детства закончилось. В северной столице её ждала пустая квартира и работа в театре. Правда, время первых ролей было позади. Вечером, в день отъезда, Пётр Фомич предложил подвезти её до вокзала на своей машине.

Ожидание немного затянулось, и Пётр Фомич вышел из машины, решив подняться и донести чемодан. На заднем сиденье лежал купленный букет белых хризантем, пахнущий свежестью и полынью. Он немного нервничал: «Понравится ли ей букет? Привыкла к роскошным, наверное». А Изольда Львовна оделась с особой тщательностью. На ней был неброский, но очень элегантный костюм и удобные для поездок туфли. Цезарь был, как всегда, не в настроении. При виде Фомича он начал скалить зубы и смешно рычать. Хотя тот не обращал на него никакого внимания.

– Опять другая! Одна женщина, а каждый раз новая! – восхитился про себя Фомич, как мужчина. А внутренний голос следака с большим стажем тоже прицокнул: «В мошенницах ей бы цены не было!» Этой мысли он усмехнулся: «Профдеформация».

– Ну что, едем? – бодро спросила Изольда Львовна.

– Едем.

Пётр Фомич открыл дверцу машины, помог ей сесть и подал букет с заднего сиденья. От неожиданности Изольда Львовна чуть растерялась, но потом рассмеялась, потому что большой букет закрыл морду Цезарю, и тот начал чихать и возмущённо лаять одновременно.

– Господи, какой красивый! А пахнет как! Спасибо, Пётр Фомич, я очень тронута! Но мы, кажется, опоздаем.

Пётр Фомич поставил чемодан в багажник, букет положил опять на заднее сиденье. Ехали на максимальной скорости. На вокзале он занёс чемодан Изольды  Львовны в купе. Попросили у проводника банку для букета.

– Ну, вот и всё. Не скучайте в Питере без приключений!

– Да-а, за несколько дней столько произошло, что ещё долго вспоминать буду!

– А я буду вспоминать Вас, – сказал Пётр Фомич и поцеловал ей руку. – Ладно, пошёл, долгие проводы, как говорится…

Вышел на перрон, помахал ей и пошёл вдоль состава. Изольда Львовна  смотрела вслед пожилому седому мужчине, сохранившему энергичную походку. Потом она немного посидела, прижимая к себе Цезаря, погладила букет. И неожиданно для себя, взяв Цезаря, сумочку и чемодан, вышла из вагона.

 

 

Вернуться в Содержание журнала

 

 

Двадцать лет назад

Не все горы на Урале – это возвышенности в цепочках хребтов. Есть и воистину Одинокие Горы. В том числе не очень труднодоступные и пока что бесплатные.

 

Двадцать с лишним лет назад я тут тропил. Ох, тропил… То есть шёл впереди группы на лыжах, прокладывая лыжню. Мокрый от напряжения, шатающийся, искренне недоумевающий: «Как так, я тут упираюсь изо всех возможных и невозможных сил, а они, сзади, весело беседуя, меня шустро так догоняют?!»

 

Многого же я не знал на старости лет (как тогда мне казалось), начав заниматься лыжным туризмом. Ну как, начав…

Мой первый категорийный поход был именно лыжным. Я, студент-первокурсник, помогал водить группу школьников на Денежкин камень в школьные весенние каникулы 1988 года. Тогда не было проблем туда сходить. Приходи на Сольву, запишись в тетрадке у инспектора, и живи себе на громадной поляне рядом с избами.

 

Или прямо в гостевой избе – нас туда пустили в сорокоградусные морозы в феврале 1991 года. Бесплатно, конечно. И разрешения были бесплатные. И вообще они были – а теперь Денежкин «открыт как организация, но закрыт как территория»… Но это я о своём, о больном. Надо возвращаться к лыжам. Упомянутые походы меня мало чему научили, хотя в 1991-м я ещё и руководителем был. Да и позабылось всё за десять-то лет интенсивного взросления. В общем, я быстро выяснил в этом походе зимой 2003 года, чего я не знаю и не умею зимой в лесу.

 

Не знал

Не знал я, что в лыжном походе теплее, чем в летнем – потому что сухо. Не знал, как новогодний ветерок на вершине легко и непринужденно производит глубокий пилинг лица мельчайшим снегом. Не знал, что минус сорок – это не так уж и холодно, важно правильно одеваться и ночевать.

Точно не надо брать при таких температурах палатку из «серебрянки», как мы в 1991-м сделали – она просто рассыпалась на морозе. Хорошо, что мы разместились в шатрах с печками двух идущих параллельно групп из МВТУ им. Н.Э. Баумана.

Ну вот и не знал, что первому, тропящему, идётся в разы труднее, чем второму, а третьему ещё вдвое легче. По небольшому уклону третий даже может катиться, тогда как тропильщик с трудом проламывает снег и проваливается почти по колено.

На Северном Урале снег неприветливый, пушистый, держит плохо. Но красивый: особенно на деревьях, расположенных близко к границе леса, и на горах. Там, где лес переходит в безлесье, ветер ещё с осени укутывает деревья снежным саваном, плотно облепляющим ветви и превращающим обычную ёлку в «неизвестно что, и сбоку сугроб».

Иногда даже трудно понять, из какого дерева получился этот «носорог» или эта «ракета», или эта «хитровывернутая загогулина». А ещё выше даже такие деревья заканчиваются. Там в небо – белёсое под новый год и безумно синее на восьмое марта – глубоко врезается снежный, фирновый, скалистый клин горной вершины.

 

Вверх на четвереньках

Гора Шудья-Пендыш (1050 м, N 60.5775° E 58.9411°) подымается из леса внезапно и остро. Будто ударил когда-то снизу волшебный молот, и острый конус вершины подскочил на километр над местностью. Ни тебе привычных уральских предгорий, ни столовы́х хребтов вокруг, ни постепенного, неспешного, доводящего до исступления карабкания чуть выше, чуть выше и выше.

 

Нет. Подошёл по лесу к склону, снял лыжи, встал на четвереньки, и вверх. Ну, не всегда с опорой на руки, конечно, но подъём по меркам местных гор довольно крут, хотя формально вершина имеет сложность 1А. Ладно ещё, если под ногами снег, куда нога может углубиться и стоять надёжно, а на насте или блестящем под солнцем фирне недолго и поскользнуться и – донизу одни уши доедут.

Но мягкий снежный склон – это тоже не подарок. Он гулко вздыхает под ногами, просаживается огромными линзами вперёд и по бокам, а значит, вполне может съехать лавиной, прихватив восходителя.

На Северном Урале лавины маловероятны, это не Приполярный и не Хибины, но зачем искушать судьбу? Лучше уж на ребро уйти, где сне́га меньше, а крупные камни всю зиму выглядывают из-под снега. Но возле них таятся приветливые полости, слегка прикрытые сверху. Туда проваливаешься по самую развилку и, обычно, бьёшься при этом о камень коленкой.

 

Правда, чем выше, тем снег твёрже, а вероятность провалиться меньше. Гребень становится всё острее, и ветер вполне реально может снести с него – конечно, именно в ту сторону, где круче всего, и вообще зацепиться не за что. В общем, обычный набор приключений при подъёме зимой на североуральскую вершину.

 

Всё же с короной

Зато одинокие горы хороши тем, что с вершины можно смотреть во все стороны. Никакое плато не загораживает обзор, и никакие соседние вершины не соревнуются с вашей амбицией быть на полтора метра выше всех окружающих обстоятельств. Или не на полтора, а на метр с шапкой – это если ветер очень сильный и стоять на ногах не даёт, только коленопреклонённым. Неподалёку есть гора Шудья (без «Пендыш», 886 метров), на известных онлайн-картах почему-то совершенно неуважительно именуемая «Катькин Пуп». Больше нигде эта дразнилка на картах не встречается.

 

Южнее из леса торчит пологая вершина Каюк (930 метров), западнее – скалистый Кир-Камень (747 метров), восточнее тянется длинная стена Белого камня (1085 метров), но всё это совершенно не загромождает обзор. От вершинного тура видны горы вплоть до Тулымского камня на севере, Главный Уральский хребет (ГУХ) и Денежкин камень (через седло лесистого перевала) на востоке, приподнимающиеся над плато вершинки Кваркуша на юге. Вид, в общем, прекрасный. Как и вид с Шудьи – на эту Одинкую Гору, особенно зимой и на закате.

 

Ведь Шудья-Пендыш, это вершина с зубчатой короной, в наших краях редкость. Не Манарага, конечно, но всё же с короной. На юг от главной вершины уходят несколько крупных скально-осыпных зубцов, почти равных ей по высоте. При восхождении с юга это привносит отдельное приключение и, для кого-то, удовольствие – все эти зубцы траверсировать по пути к главной вершине. Особенно забавно заниматься этим, когда вершина закрыта облаками. Видимость метров двадцать, ветер то норовит положить, то подбрасывает в глаза новую порцию ледышек. Внезапно из белого месива проявляется склон со скальными выходами, и гадай, как его пролезть, да и вершина ли это или до неё ещё, как до Китая.

 

Найти вход

Жизнь вот так изменилась, что добираться сюда стало в разы проще. По новой отсыпной дороге, которую чистят всю зиму, можно за полчаса проехать всё то, что я тропил двенадцать лет назад. Чистят её как соликамские бумажники, так и владелец мраморного карьера, расположенного к западу от горы.

Теперь только педаль газа нажимай, да с дороги не слети. Соответственно, неделя, минимально необходимая раньше для попытки подъёма сюда, превратилась в 1–2 дня. Это и приятно, и тревожно – ведь легкодоступные места притяжения туристов, наподобие Каменного Города, легко и навсегда затаптываются, теряют свою привлекательность, беспредельно коммерциализируются в том числе государством…

 

Доехать под гору можно до брода на речке Большая Шудья, здесь обычное место расположения биваков. Уазик брод часто может и перескочить, но обычный далеко после этого не уедет, разве что «подготовленный». Так что проще оставить здесь машину, ночевать на площадках у дороги, а дальше идти пешком. На гору теперь идёт маркированная тропа, так что никаких проблем с ориентированием нет, главное найти вход на неё с колеистых лесовозных дорог.

Не надо больше ломиться по лесу по азимуту, пытаясь угадать наименее труднопроходимые заросли. Но силы на подъём требуются те же самые, и сам склон проще не стал. «Здесь вам не тут», как говорится в анекдоте, «здесь вас быстро отвыкнут безобразия нарушать!»

Всё же большие автобусы сюда не доберутся, а минимум часовой подход под склон (зимой – на лыжах) и трёх-четырёхчасовое восхождение не всех привлекают. «Настоящих буйных мало», в соответствии с песней В.С. Высоцкого, и с течением времени больше не становится. Скорее, становится меньше.

 

Всё старше становятся компании, которые можно встретить в отдалённых лесах и предгорьях; а чтобы натолкнуться на группу школьников или младшекурсников без сопровождения «дедушек», какими мы были на Денежкине, так я и не припомню такого за последние годы. Разве что на сплавах – но про них разговор особый.

При этом окрестные места всё ещё столь богаты лесом, что вопросы организации особо охраняемых природных территорий здесь не особо успешны. Лес рубят, только щепки летят: с вершины хорошо видны опустошённые квадраты. Видимо поэтому сюда – представьте только себе! – до сих пор можно сходить бесплатно, а не как на Кваркуш, Помянённый камень или Басеги. Видимо, когда всё вырубят, тогда спохватятся…

 

Гора не заметила… скорее всего

Однако ведь лес рубить надо, на самом деле. Иначе он перезревает и валится на корню. Большие деревья прихватывают за собой маленькие, и получаются те самые гигантские ветровалы, которыми столь изобильной стала наша местность за последние годы.

 

В том числе путь к нижеупомянутому Аликинскому озеру. А почему? Не потому ли, что законодательно очень круто запретили «потихонечную» вырубку дерева-другого на собственные нужды? Ведь даже сушину из леса взять нельзя, а она обязательно когда-нибудь рухнет, но долго ещё будет служить прелестным местом для жизни всяких лесных вредителей… Как бы намекают нам эти ветровалы и ежегодные пожары в лесах, что настоящее управление – это не только запреты, а и оценка последствий управленческих решений…

Гора, скорее всего, всех этих изменений и в доступности, и в мировых тенденциях, и в числе посетителей просто не заметила. Что ей краткий миг жизни, за который всего-то раз двадцать облетела листва с рябин на склоне? Чувствует ли она мельтешение крохотных существ, радостно возбужденных успехом восхождения или понуро отступивших с начала гребня под давлением туч, ветра и снегопада? Навряд ли… Всё это нужно самим восходителям… и коммерсантам, начавших с повышением доступности возить сюда группы. Ну и пусть возят. Тропа лучше будет. От самостоятельных туристов не убудет – пока не объявят и эту часть Мира «особо охраняемым ландшафтом» и не начнут взимать деньги за вход просто так, ни за что. Просто потому, что могут.

 

Доступнее, но не всё

Если вы уж доехали сюда, имеет смысл сходить не только на Шудью-Пендыш. Окрестные горы перечислены выше.

Зимой после нового года стада снегоходчиков тут накатывают путики, протапливают избы (и в них не очень просто попасть в новогодние «каникулы»). В общем, многое становится доступнее. Но не всё. Например, к озеру Аликина ещё ни один снегоход не доехал. Это астроблема в глухом лесу, круглый след (вероятно) от удара метеорита – иначе совершенно непонятно, как он возник. В него ничего не впадает и ничего не вытекает из него, он питается снеговой и дождевой водой. Лес вокруг отродясь не рубили, состарившиеся стволы местами навалены в два и три слоя, и через всё это приходится переползать. На лыжах, в общем, это лучше не делать, да и летом к озеру подойти непросто.

 

Окрестности Шудьи легко укладываются в нитки пешеходных или лыжных походов первой-третьей категорий сложности. Маршруты можно проложить отсюда как на юг, к избе Аликина и ГУХу с Кваркушем, так и на север, к хребту Мартай и границам Вишерского заповедника. Это хороший вариант для того, чтобы набраться опыта перед более сложными походами, например, по Полярному Уралу – ведь туда ехать несравнимо дольше и дороже, чем до Пендышки.

Здесь можно как стартовать, так и финишировать, только в последнем случае водитель заказного транспорта должен быть довольно терпеливым. Непредвиденно зависнуть в здешних лесах на лишний денёк – это дело плёвое. Запросто. Так что, идя сюда с какого-нибудь Казанского камня на ГУХе, от общеизвестных турбаз, лучше запланировать на последний день днёвку. Случайных-то машин здесь нет от слова «совсем», а заказные идут за кем-то конкретным, и дополнительную группу не вывезут.

 

Где-то здесь

Что можно сказать в заключение? Хороша Одинокая Гора и летом, и зимой, и во внезапный снегопад на длинные выходные 12 июня. И для походников с рюкзаками, планирующих провести две недели в лесу, и для новичков, стремящихся подняться на первую в жизни вершину. Не так много горных вершин в наших краях, к которым так близко можно подъехать на машине.

Вот и мы, наша компания, планируя наступающий Новый год, пока что остановились на встрече его где-то здесь. Может быть, в шатрах с печками вместе с группой из Нижнего Тагила? Может быть, в избе на Выдерге или в избе на Чуроле? Всякое может быть. Но снова и снова, как уже много лет случалось, – где-то именно под Шудьёй…

 

 

Вернуться в Содержание журнала

 

По маршрутам без троп

Всю ночь над посёлком Тюлюк висело сияние. Настолько сильное, что какая- то птица приняла его за рассвет, и долго кричала в ночи: «Вы ещё спите? Вы ещё спите?» Ближе к утру сияние разрослось и достигло леса на склоне горы. Оттуда послышались грохот и треск.

 

Мы совершали поход на хребет Зигальга, не знали о случившемся ночью, знали только, что лес обладает волшебною силой, и, в качестве меры защиты, взяли с собой металлические кружки и ложки, собираясь в них  постоянно стучать, отгоняя обитателей этих мест.

 

Нас вёл проводник, обошедший все уральские горы, тысячи раз избегавший опасностей и отовсюду выходивший живым и здоровым. Весной он собирал отважных и смелых, которых водил по маршрутам без троп. Так было и теперь. Сначала мы взяли хоть и очень крутой, но исхоженный всеми подъём, с указателями и разными табличками, со следами тысячи ног. Через четыре километра дорога уходила влево, мы же свернули направо, в густой непролазный лес, где нас сопровождали лишь отпечатки копыт и разрушенные медведями муравейники.

 

Удивлялись и слушали

Лес становился мрачней и мрачней, и вскоре мы увидели останец, похожий на окаменевшего великана. Ещё несколько великанов встретились дальше, они рассыпались и превратились в остроконечный курум.

 

Другие валунами скатились по склону, и лежали теперь, подобно каменным рекам. То там, то здесь среди леса виднелись застывшие в движении кикиморы-деревяшки, а между деревьев стоял лесовик, упираясь корнями в землю, с головою, похожей на пень. Мы удивлялись увиденному, шли за проводником и очень внимательно его слушали.

 

Он рассказывал, что внизу, под горой, будет небольшое, образуемое талыми водами озеро, а над ним водопад. И водопад, и озеро существовали очень недолго, лишь ранней весною, быстро иссякая и превращаясь в грязь. До этого места было сложно добраться, озеро защищали от глаз стволы и густые кроны, дорогу преграждали туманы и дожди, а иногда и пожары.

 

Порою же люди просто ходили вокруг водопада и озера и не видели их. В середине дня мы добрались до него, долго любовались быстрой, бурлящей, стекающей сверху чистой водой.

 

Вернуться, чтобы проверить

Первым в озеро зашёл проводник. Всего лишь пару раз окунулся и вылез на берег необыкновенно свежим и бодрым, удивив нас румянцем на щеках, розовой, юной, словно просвечивающей на солнце кожей.

 

Все вспомнили сказки о молодящей силе талой воды и тоже полезли купаться. Долго барахтались и вылезать не хотели, несмотря на то, что вода была очень холодной, по кромке озера всё ещё стоял лёд. Восхищались друг другом, удивлялись нежности кожи, тому, как помолодели лица.

В это же время вода в озере становилась жёсткой, покрывалась бурой пеной. А потом водоём стремительно темнел и стал заметно мельче. Кто-то сказал, что так вода проявляет свою динамическую нестабильность, кто-то искал другие причины. Уходить отсюда нам не хотелось, но и оставаться дольше не было смысла.

 

Быстро, безо всякой усталости, побежали вверх по большим камням каменной реки, и, конечно, обернулись, прощаясь с озером. Было видно, что ещё пара таких посещений, и оно исчезнет, превратившись в густую грязь. Будущей весной решили вновь вернуться сюда, чтобы проверить целебную силу воды. Главное – угадать время.

 

Вернуться в Содержание журнала

 

Всё переменилось

Недавно мне довелось побывать в одной лесной местности, где всего полсотни лет назад жили люди. Они строили дома и дороги, пасли скот, держали огороды, добывали живицу, охотились. С распадом Союза им пришлось покинуть эти места. Об их былом присутствии говорят только сохранившиеся кое-где среди болот отсыпанные полотна дорог, глубокие колеи на них, да на местах домов – обрушенные ямы-подполья, в которых они хранили картофель, соленья и варенья.

Сейчас все это превратилось в густые непролазные заросли из двухметровой крапивы, репейника высотой под три метра и травой по грудь. Я жил в этой местности в детские годы и в юности. И влечёт меня сюда постоянно.

 

В те времена, ещё будучи подростком, я обошёл все здешние рощи и знал их как свои пять пальцев. Были у меня в лесу любимые тропинки, пути, поля, полянки, деревья, ручьи и речки. С тех пор прошло много-много лет…

Ушли люди, и со временем эта местность превратилась в звериное царство. Сейчас в речках постоянно плещется рыба, за которой охотятся нырки, на озёрах жируют утки, в небе кружат ястребы, бобры строят плотины.

 

Все лесные поляны – бывшие выпасы домашней скотины – превратились в пастбища для лосей, косуль и кабанов. В леса в былые времена только иногда заходили волки. Сейчас же они живут здесь постоянно, как и пришедшие в последние годы медведи. В прежние годы хозяевами здесь были люди, а незваными гостями – звери. Всё переменилось. Хозяевами стали дикие звери, а люди получили статус незваных гостей.

 

Угрожали криками

И вот я снова на своей Малой Родине… Мой путь пролегал по любимым местам. По пути следования я очень внимательно отслеживал на своём маршруте признаки пребывания лесных зверей, в том числе и хищников. Но следов медведей и волков так и не приметил, хотя встречу с ними не исключал. Все поселковые и лесные дороги густо заросли черёмухой, ольхой, осиной и берёзой. Повсюду цвёл хмель, который опутывал своими плетями деревья, кустарники и даже травы.

Путь через двухметровые заросли крапивы был настоящим испытанием. От соприкосновения с ней горели руки, лицо, губы – обезопасить себя от её «объятий» было невозможно. Высоченный репей, словно охранник, преграждал мне путь, и я срезал его ножом или рубил топором. Всё это превращало моё передвижение в сплошное мучение. В итоге мне пришлось изменить первоначальный маршрут, и я не смог дойти до нескольких из намеченных целей моего похода.

Раньше от своего дома до деревенского клуба я доходил за десять минут, а сейчас в его направлении мне удалось пройти лишь двести метров за целый час времени и я, исчерпав терпение, повернул обратно.

 

От былых мостов через ручейки, речушки и болотинки не осталось ничего. А там, где они были, появилась трясина, которую я никак не ожидал встретить. Это стоило мне очередного экстрима и промокшей одежды. Решил не терять времени и пойти сначала в лес, а уже на обратном пути, при наличии этого самого времени, вернуться в деревню.

К своему бывшему дому стал «пробиваться» не со стороны реки сквозь густые заросли ивы, а со стороны леса. Трава местами была мне по грудь и оплетала ноги при ходьбе. Мне приходилось приминать её ногами, что очень сильно замедляло скорость передвижения. Поэтому я выбирал звериные наброды и шёл по ним, что не только облегчало мой путь, но и удлиняло его.

Местами трава на лесных полянах были истоптана, перемешана копытными. Хорошие проходы-коридоры в травяных зарослях формировались кабаньими выводками и по ним, по этим тропам, шлось довольно неплохо. Повсюду встречались лёжки животных: косуль, кабанов, лосей.

Так косули, когда я тревожил их, отходили на несколько метров в заросли, останавливались и пугали меня своими «страшными» криками. Если я продолжал движение, то часть из них убегала, а часть обходила меня полукругом и возвращалась на место своей лёжки. Один «крутой» олень вышел из зарослей и, уставившись на меня в упор, пытался прогнать чужака угрожающим рыком. Я двинулся в его сторону, и тогда он, отступив и недовольно ругаясь, скрылся в лесу.

 

Когда-то в детстве я читал Владимира Арсеньева (русского путешественника, географа, этнографа, писателя, исследователя Дальнего Востока), который в одной из книг описывает ночлег своей команды в дальневосточной тайге. Спать спокойно казакам было невозможно из-за постоянных криков изюбров.

Сейчас было примерно то же самое, только здесь всю ночь кричали не изюбры, а косули. Постоянные крики этих животных сопровождали меня всё время похода, и не было покоя от них ни днём, ни ночью. Начало и середина августа – это период гона у косуль, потому и вели они себя очень активно.

В одну из ночёвок расположился на краю бывшего поля, под старой раскидистой сосной. Уже глубоко за полночь услышал, что косули идут по кромке леса прямо на меня. Ночевал открыто в спальнике: головой к сосне, ногами в сторону поля. Мне  с трудом удалось отогнать табунок косуль, звонко хлопая в ладоши. Они обошли меня за сосной буквально в метре. А в это время я инстинктивно прикрылся капюшоном спальника и руками, чтобы не наступили мне на голову.

 

Клыкастое облако

На этом мои ночные приключения не закончились. В утренних сумерках проснулся я от непонятного шума со стороны поля. Стал смотреть в ту сторону и вскоре увидел движущиеся среди трав тёмные силуэты животных. Это был выводок кабанов. Они кормились, иногда негромко похрюкивая, и помаленьку продвигались в мою сторону.

Самая крупная свинья-кабаниха шла впереди, остальные держались чуть сзади. Я думал, что они почуют меня и обойдут место ночлега. Позднее сообразил, что они и не могли меня учуять, так как неуловимое движение воздуха было от поля к лесу. Лежал, не шевелясь, однако звери подходили ко мне всё ближе и ближе.

Не сразу я понял, что можно здесь предпринять. Опасался обозначить себя, так как время для полноценной защиты мной было уже упущено. Кабаниха с детишками – довольно опасная компания. Какое мать примет решение, увидев меня, одному Богу ведомо. Это животное известно своими дерзкими нападениями на людей, и даже не каждый опытный охотник рискнёт охотиться на него.

Напряжение всё нарастало. Когда между нами оставалось примерно пятнадцать-двадцать метров, я громко щёлкнул языком. Все звери мгновенно подняли головы и, замерев, как изваяния, в панике соображали – что это было, откуда донёсся этот незнакомый им звук, что делать и куда смотаться. Ясно одно: спасаться надо не на поле, а в зарослях. И все они через секунду с визгом бросились к лесу.

А я даже и испугаться не успел, не то что выскочить из спальника! Хорошо, что я лежал перед огромной сосной! Она и спасла меня – звери обогнули её. Клыкастое серое облако облетело меня, справа и слева сметая на своём пути все лесные препятствия.

 

Зверь меня видит

В одну из последующих ночей, зная про опасность быть «слегка примятым» копытами животных, на ночёвку я расположился на краю речного обрыва. Голова у меня со стороны леса была закрыта стволом огромной сосны метрового диаметра, а со стороны реки был отвесный обрыв примерно пять метров высотой. Получалось, что я обезопасил себя хотя бы наполовину. Звери могли подойти ко мне только со стороны зарослей, а со стороны обрыва это было исключено.

 

В том месте, где я решил в этот раз переночевать, трава была сильно примята. Видимо, какой-то зверь тоже облюбовал этот уголок для отдыха. Здесь, на лесной подстилке, я обнаружил веточки осины, будто срезанные ножом, и подумал, что здесь до меня трапезничал бобр…

Был спокойный, тихий вечер. Солнце медленно садилось. Его лучи уже касались верхушек сосен на западе, когда на ночлег совсем рядом со мной расположились чёрные вороны. Они втроём долго переговаривались меж собой, сидя на верхушках огромных сосен. Как только последние лучи солнца скрылись за деревьями, все они разом смолкли. Замолчали и дятлы, и синицы… Лес засыпал…

Мой ночлег, как всегда, был устроен по-простому. Постелил коврик, на него  спальник. Вот и вся моя постелька. Обозначив для себя рукой край обрыва, я и заснул. Проснулся ровно в полночь от того, что кто-то шумно ломился в мою сторону. Судя по всему, это было довольно крупное животное, которое ломало приличные сучья на своём пути. Причём этот кто-то был уже совсем рядом, метрах в десяти-пятнадцати от меня.

Светила полная луна, ярко горели звёзды… Но заросли, откуда шёл зверь, оставались в тени деревьев и поэтому невозможно было ничего увидеть. Подумал, что на меня опять прёт косуля. Стал хлопать в ладоши – бесполезно. Зверь продолжал приближаться ко мне. Тогда я расстегнул спальник, достал нож и ударил им несколько раз по корпусу металлического термоса. Треск сучьев прекратился, зверь встал и замер. Я постучал ещё раза три – зверь ни с места. Тогда я устрашающе крикнул несколько раз – бесполезно. Стало страшновато, что делать, я не знал…

 

Рядом, в ногах, стояла сосна подходящего диаметра, на которую смог бы залезть. И я стал поглядывать на неё, как на возможное средство своего спасения. Время шло…

Зверь стоял. А я, полулежа, прислонившись спиной к сосне, ждал развития событий. Было ясно, что зверь меня видит, потому что участок моего ночлега чуть приподнят по отношению к месту расположения неизвестного животного.

 

Кто бы это мог быть?

Особенно опасался я нападения бобра и кабана. Мне известен случай, когда бобр при нападении на человека прокусил ему артерию на ноге. И хотя рядом были люди, человека спасти не удалось. Кабан ещё опаснее бобра – он своими клыками просто вспарывает любого соперника. В общем, без комментариев…

Я знал, что здесь живут ещё и рыси. Но рысь ходит бесшумно, да и не нападает она на людей, а бобр и кабан – известное хулиганье, в особенности последний. Известна в народе пословица: «на медведя идёшь – соломки бери, на кабана идёшь – гроб тащи».

При нападении охотничьих собак на кабана он шутя сечёт их клыками и из трёх собак запросто делает шесть. Вспороть живот серьёзному сопернику для кабана – сущий пустяк. Его клыки остры, как шпаги, к тому же управляются они неуёмной силой.

 

Ночь… темень… человек… и рядом какой-то непонятный крупный зверь… Необычным для меня было то, что он совершенно не боялся! Неопределенность и неизвестность развития ситуации всегда вносит сумятицу в мысли, а надо ведь как-то действовать.

 

Термос отпугнул

Я встал, дотянулся до свисающей с сосны длинной сухой ветви, с трудом сломал её. Она переломилась с громким треском. Я что есть силы ударил ею плашмя по стволу дерева. Зверь ни с места!

Мне стало совсем не по себе. Для отражения возможной атаки зверя сломанную ветку я приберёг. Вконец ошарашило то, что даже треск ветви, похожий на выстрел, и звук сильного удара по дереву не испугали его. Дело принимало серьезнейший оборот. Я стал искать, что можно поджечь, чтобы испугать его пламенем.

Но спички лежали в кармане рюкзака, и их ещё надо было найти среди вещей. Да и под рукой ничего подходящего для поджога не было. Я искал глазами какой-либо предмет, чтобы бросить его в сторону неизвестного, но ничего не находилось.

Тогда я отвернул металлическую крышку от термоса и стал сильно стучать ею по его корпусу. Зверь тотчас отпрыгнул и снова встал. Я продолжал стучать изо всей силы… И вдруг услышал, как затрещали сучья – он обходил меня небольшим полукругом. Было ясно, что для него такой звук – непонятный и, возможно, опасный. Вот этот стук и отпугнул его.

Отошёл от меня ночной гость и снова встал метрах в двадцати у края обрыва, выше по течению реки. Затем он громко выразил недовольство ещё несколько раз. Чуть погодя стал он отдаляться, ругаясь. И только тогда я вздохнул спокойно. По недовольному голосу этого животного мне стало ясно, что бранил он незваного гостя в своём доме. И понять вполне можно, потому что шёл он на своё любимое место ночлега, а тут занято.

 

Не передать словами

Ночь была холодной. Я подождал ещё немного, и уже совсем продрогший, снова лёг досыпать. Но спальник уже не застегивал, а для безопасности накрылся им, как одеялом. Остатки ночи прошли спокойно. Все остальные ночёвки в этой местности я держал рядом с собой палку, на которую намотал бересту. В подобном опасном случае планировал поджечь её и отгонять пришельцев пламенем.

Трудно понять, кто приходил ко мне ночью. Скорее всего, это был кабан, возможно косуля, но может быть и кто-то другой…

Возвращаясь из леса, мне пришлось ориентироваться по компасу. По нему я вышел точно на свою улицу, но не сразу смог узнать её. Она вся заросла лесом, который хозяйничал уже и на самой улице и во дворах, некогда стоящих вдоль дороги домов. И вот я вновь на опушке леса, где раньше был мой дом. Посидел на его фундаменте, повспоминал былое: родителей, друзей, себя в детстве… Вспомнил корову Марту, своих беззаветно преданных собак… И всю прошлую прекрасную Жизнь…

Увидел и свои любимые сосны, что росли около дома, подошёл и обнял их. Вот на этой сосне я частенько учил уроки. На ней же мы с товарищами преодолевали страх высоты. А возле той сосны мы подростками сидели вечерами у костра, играли в лапту, городки. И здесь же мы отмечали окончание службы в армии.

 

Третьей сосны не было. Её срубил чужак-фермер в перестроечные годы. Сосна для него была обычным материалом. Подумалось – уйдём мы скоро, а деревья ещё переживут не одно поколение и после нас…

Долго стоял я, задумавшись… Деловито кружились в небе канюки. Где-то рядом кричали олени, громко стрекотали кузнечики. Синицы весело переговаривались, с любопытством поглядывая на меня с берёзы, которую я посадил в детстве около своего дома… Невозможно передать словами те чувства, что испытываешь, стоя на родной покинутой Земле…

И вот я уже неделю дома – в большом городе. Моя Малая Родина снова зовёт и манит к себе. И конечно же поеду! (Фото 10, Фото 11, Фото 0)

 

Вернуться в Содержание журнала

Марк Львович Минский на примере земской почты Оханского уезда Пермской губернии рассказал об одной такой афере со спекулятивным (т.е. только для перепродажи коллекционерам, без реального почтового обращения) выпуском почтовых марок 1872 года. Центральной фигурой этой истории автор определил некоего Эдмунда Петровича ван дер Бека, представителя жившего в Москве крупнейшего в мире филателиста Жана-Батиста Моэнса. Со статьёй Операция ван дер Бека М. Минского лично я познакомился много позже её выхода, когда в своих краеведческих интересах изучал историю земских почт Уфимской губернии.

 

Редкое имя  «удачливого» афериста, скорее всего, забылось бы. Но, примерно тогда же мне случайно попалась одна открытка с изображением Соколиной башни в Коломенском и двуязычным штемпелем. На обороте я обнаружил очень любопытный текст! Привожу его целиком.

 

Текст на обороте

Анне Эдмундовне фон дер Бек

ст. Шафраново Уфимская губ. ШРУК (Шафрановское кумысолечения Белебеевского района районное управление БАССР) 2-ая Санатория

30-6-1926

Милая тётя Аня, вчера и сегодня идёт дождь, чему я рада, т.к. вследствие жары ходила последнее время полумёртвая. Воскресенье и понед. у нас был бриджист, играли в карты даже в лесу. Здесь были манёвры, т.ч. проходила масса солдат. Купаться хожу каждый день по неск. раз. Что, уже известно, когда Вы вернётесь в Москву? Хотя я и записана в иностр. библиотеке, но с книгами мне туго, т.к. глотаю я их моментально, а папаша часто не имеет возможности ходить в библиотеку. Всего хорошего! Поправляйтеся. Целует любящая Алиса. Привет от папаши и меня.

Музей Рев. Тверская 59 (Бывший дворец графов Разумовских, позже помещение Московского Английского клуба, затем – Музея Революции. В настоящее время Государственный центральный музей современной истории России) П.П. Рит 

С учётом сочетания отчества и фамилии Анны я посчитал эту открытку знаком, который нельзя игнорировать, и решил прояснить, кто же это был такой – Эдмунд фон дер Бек? Мне удалось  собрать небольшое досье на этого человека и вот некоторые факты его биографии.

 

Досье афериста

Полное имя: Эдмунд-Дитрих Петрович фон дер Бек. Годы жизни 1840–1918 гг. Родился в Санкт-Петербурге. Учился (предположительно) в знаменитой петербургской немецкой школе Петершуле. Место постоянного жительства – г. Москва, (предположительно) район Лефортово. Умер 27.12.1918 г. от рака. Похоронен в Москве, на Введенском кладбище. Дети: Александр, Эльза (1873 г.р.), Анна (адресат открытки 1926 г.). Внуки: Ольга Сергеевна Бостанжогло, Владимир Сергеевич Белановский (дети Эльзы Эдмундовны). Родные братья/сёстры: Оскар фон дер Бек (1846–1901 гг.), Бетти-Франческа Кнопмус. Председатель и один из членов-учредителей Московского общества собирателей почтовых знаков. Представитель всемирно известного бельгийского филателиста и издателя Ж.-Б. Моэнса (1833–1908 гг.) в России.

 

Мнение экспертов

Авторитетный отечественный эксперт Марат Глейзер в своей статье «Первые филателисты России» прямо называет Э.П. первым российским коллекционером почтовых марок. То же самое сказано о нём в книге «Почтовая марка» братьев Л. и М. Уильямс и в одном из самых капитальных трудов по истории филателии – книге 1898 года Stamp Collector («Собиратель марок») В. Харди и Э. Бейкона. Но был ли Эдмунд фон дер Бек марочным аферистом? Да и являлась ли его «операция» аферой? Или была всего лишь ловким и законным бизнес-ходом? Очень жаль, что мы уже не сможем расспросить Марка Львовича о фон дер Беке подробнее. А ведь он мог бы нам об этом рассказать. Минский состоял в переписке с Олегом Фаберже, сыном и наследником Агафона Карловича Фаберже, крупнейшего в мире знатока и собирателя образцов земской почты, который, я уверен, был знаком с фон дер Беком лично.

 

Золотой век филателии, когда собирание почтовых марок было явлением массовым, давно миновал. Сейчас это занятие для единиц. Но, даже если и так, – история слагается из многих маленьких фактов, как же иначе? И в этом смысле уральский эпизод в биографии одного из первых российских филателистов представляет значительный интерес.

 

Вернуться в Содержание журнала