Вниз, вниз, по мостовой!
А слева – море: искрящееся, жемчужно-синее: похоже на сапфир. Толстые, пузатые, словно бутылки из-под кальвадоса, пальмы. Вальяжные, накренившиеся, покрытые темно-золотыми чешуями, они сердито шепчутся о чем-то с утренним бризом.
Дзынь! Дзынь!
И байсикл катил вперед: старенький, надежный, послушный.
– Шалом, Керубино!
– God day, Бертруччо!
А музыка гналась вслед за ним. Теплые раскаты постбопа, тихое журчание фри-джаза и резкое стаккато блюз-рока. Хардкорные композиции сменялись мягкими рифами, в безумном ритме пульсировало сердце робопопа, робкими нотами вступали виолончели, и доносилось утробное звучание тромбона.
