В тихие летние вечера, когда птица и скотина на ночь накормлены и сельский люд, утомлённый от зноя и полевых работ, отужинал тоже, когда тускнеющий диск оранжевого солнца стремительно опускается к лесополосе, чернеющей за дальним пшеничным полем, простирающимся за широкими плавнями на другом берегу речки Мурчихи, вот-вот собираясь коснуться верхушек акаций и пирамидальных тополей; когда возмущённое гоготанье чутких гусаков постепенно утихает, а в курятник возвращается тревожно оглядываясь по сторонам последняя сонная курица, на кубанском хуторе Кубырла наступает пора умиротворения и затишья. Относительного, конечно же. Дневной гул плавно сменяется ночным гомоном: начинается концерт симфонического оркестра в сопровождении лягушачьего хора, монотонного пения цикад и пискливого соло комаров; бестолковый лай дворовых собак дополняет музыку дребезгом цепей, которыми они привязаны к кольям и будкам; время от времени…
В такие ясные вечера, за час до наступления сумерек, из своих дворов на улицу – единственную и длинную – выходят почти все хуторяне. И пока детвора играет поблизости в догонялки, голыми пятками поднимая дорожную пыль, или качается на ветках шпанки, стряхивая с верхушек последние, оставшиеся несорванными перезрелые ягоды, взрослые восседают на лавочках возле калиток со стороны улицы и млеют в лучах заходящего солнца – остывают после жаркого дня. У сельчан, наконец, появляется свободное время, когда можно отдышаться после трудового дня и пообщаться между собой или заглянувшими в гости соседями или сватьями. В компании людей непременно присутствуют кошки. Они сидят на изгородях, наблюдают и дремлют, и пока хозяева не разойдутся на ночлег, не уходят. Вечерние посиделки всегда – ну, или почти всегда, – сопровождаются традиционно лузганьем жареных семечек, шелуха от которых образует под ногами толстый ковёр, а под лавочкой, куда её сгребают ногами, целую горку.
О чём только хуторяне не ведут разговоры перед сном, кого только не обсуждают, чьи только косточки не перемалывают! И в каждый такой вечер хотя бы одна сплетня, небылица или байка рождается непременно. На следующий день, как правило, слухи разлетаются по соседним хуторам и станицам, наполняя слепые души людей или весельем, или – что чаще всего – тревогой и страхами.
Но в один из дней вечернее умиротворение хуторян было нарушено нарастающим грохотом тележных колёс и топотом копыт, доносящимся со стороны Зозовой Балки, и вскоре через весь хутор на предельной скорости промчалась запряжённая лошадью телега, поднимая за собой клубы пыли. Управлял ею дед Кузьмич. Он остановился возле «общей хаты» – хаты Казачьего Головы, выборного атамана Ивана Лукича Вечери, в которой хуторяне по необходимости или по какой другой важной причине собираются для обсуждения и решения насущных проблем, свершения правосудия, обсуждения новостей и чествования отличившихся казаков, – по-молодецки спрыгнул с телеги и торопливо вошёл в хату.
Люди, отдыхающие возле дворов на лавочках, молча проводили взглядом повозку, пребывая в полном недоумении: с чего это вдруг Кузьмич на ночь глядя и сломя голову примчался к голове? И дотемна строили догадки, одна хлеще другой: «Помер кто-сь?» – «Перепил, небось!» – «Чи сказывся?» – «Як от чёрта тикает» – «А вдруг что важное… весть какую принёс?» – «Да какую ещё важную? Если только хряк не окочурился, вот за помощью и прискакал, чтобы тёпленького до ночи разделать успеть…»
Женщины с детьми зашли в хаты, а мужики – с котами на изгороди – остались ждать возвращения Кузьмича, сгорая от любопытства.
Только когда полностью стемнело, и на востоке взошёл полумесяц, Кузьмич покинул «общую хату» и неторопливо проехал в потёмках по улице. Из одного двора кто-то окликнул старика: «Кузьмич, что стряслось?» Но дед как не слышал – растворился в темноте на окраине хутора.
Утром следующего дня, едва солнечные лучи коснулись кукурузных метёлок, Кубырлу облетела весть: накануне, копая на меже с огородом отхожую яму под новый сортир, Кузьмич обнаружил клад. Чуть позже выяснилось, что это никакой не клад – в смысле, не сундук с драгоценностями или монетами, – а какой-то небольшой по размеру квадратный ящик из металла. С горем пополам, с помощью зубила, деду удалось вскрыть «гробницу». Внутри находился замурованный в стеклянном сосуде некий чудной предмет непонятного происхождения. Сам Кузьмич не сумел определить, что это за штуковина, и потому, несмотря на позднее время, накануне отправился к голове, чтобы тот помог разобраться с находкой или, если потребуется, созвать сход для определения её названия и назначения. К полудню жителей оповестили о случившемся и передали просьбу атамана собраться, кому интересно, за час до заката в «общей хате», чтобы обсудить находку Кузьмича.
Хуторян, годами ведущих однообразный образ жизни, долго уговаривать не пришлось: почти все жители, кроме младенцев и дряхлых, явились к голове задолго до начала схода. Но голова впустил людей внутрь ровно в назначенное время. Когда все вошли и расселись на лавки, атаман поднялся на подиум, держа перед собой в руках какой-то предмет, завёрнутый в обрывок ткани. Рядом с ним, в обнимку с железным контейнером с раскуроченной верхней частью, встал Кузьмич.
– Казаки, – обратился к мужикам Лукич, – я собрал вас вот по какому поводу. Вчера Кузьмич копал яму… не важно, какую… и нашёл вот это… – Он кивнул в сторону контейнера в руках Кузьмича, – а в ней бутыль и вот это! – и приподнял свёрток. – Всё замуровано было так, что и вода не пройдёт…
– Давай, показывай! – кто-то выкрикнул с последних рядов.
– Не тяни уже, Лукич!
– Скоро стемнеет… Завтра на прополку.
– Сейчас покажу, не гоните… – Голова аккуратно отвернул края материи и представил на обозрение казакам некий плоский, толщиной в семь-девять миллиметров, прямоугольной формы предмет чёрного цвета, похожий на слиток.
– Шо цэ!? – одновременно выкрикнули несколько мужиков.
– Вот и я вас хочу спросить о том же, – ответил Голова. – Для того и позвал.
– Передай сюда!
– Ближе надо, а то не бачим?
Лукич протянул казакам пластину.
– Э-э! – забеспокоился Кузьмич. – Не уроните! Вдруг внутри золото…
Мужики принялись разглядывать пластину, рассматривать с разных сторон, передавая её друг другу, крутили, вертели в руках, трясли, пытаясь услышать звуки внутри, но определить её назначение сходу не получалось. Кто-то гладил пластину, кто-то стучал по ней и даже нюхал, пытаясь по запаху определить, для чего она служит.
– Тут с одной стороны вроде как стекло… закопчённое, – рассуждал, вертя пластину, казак Микола Трибунский. – С другой – сплошь железо…
– Причём литое, шлифованное, – чьи-то пальцы скользили по гладкой поверхности пластины. – Як це можно так отшлифовать?
– Главное – чем?
– А что, интересно, внутри? – Павло Костенко, подросток, постучал ногтем по стеклянной поверхности.
– Да это литой слиток, – решил Микола. – Внутри, кроме железа, ничего не нет.
– А ну, дай, – протянул руку дед Семён. Он повертел предмет и внимательно рассмотрел боковые части. – А это что? Дырки какие-то. Для чего?
– Да не-е, не литая, – скривился Кузьмич. – Я вчера долго рассматривал… Эти отверстия с одного боку, а с другого кнопочки – неспроста. Внутри шось есть.
– Точно не кусок железа…
– Во, хрень! Поди, придумай ей название – ума не хватит.
– Раз в земле была, да ещё в таком ящике, куда и воздух не проходит… – Микола вспомнил про контейнер и обратился к Кузьмичу: – А ну, дай! Тут, говоришь, находился слиток?
– Да, – ответил Кузьмич и протянул контейнер. – Малёхо раскурочил…
– Раз в землю закопали, – продолжил Микола, – да ещё и в ящик железный замуровали, и в бутылку закупорили, то знали, видать, заранее, что на долгое сохранение оставляют. А коли так, то положили эту штуковину, получается, давно…
– Когда это?
– Кто положил?
– Да, кто же? – повторил вопрос дед Кузьмич. – Я – не ложил. Батька мой тоже туды ничего не закапывал… Если бы дед зарыл – я бы знал…
– А что, если дед забыл рассказать? – кто-то начал подтрунивать. – Небось, хотел сказать про закопку, да помер… А ты в то время сопляком был.
Мужики загоготали, что гуси.
– А ведь верно гадаешь, Микола, – поддержал умозаключение Миколы Голова – Кто-то давно закопал, ещё до Кузьмичёва деда, а может и прадеда.
– Кто же тогда? – Кузьмич настороженно посмотрел на мужиков. – Кому надобно прятать в чужих огородах клады?
– Да успокойся ты, Кузьмич! Может, закопали так давно, когда ни деда, ни прадеда, ни даже прапрапрадеда твоего и в помине не было…
– А где ж они булы? – обиделся Кузьмич.
– Где… Да в другом хуторе жили. А на месте твоей хаты поле было…
– Или станица, – согласился Петро Ковальский.
– А то и город.
– Хутор наш, он же не вечно здесь был… Лет, эдак, сотню назад, а то и всю тыщу – о-о-о, да всё что угодно могло быть на этом месте! – подытожил Голова.
– Что верно, то верно: это пластина из прошлого, – поддержал Лукича дед Семён. – Видать, предки оставили.
– Хотя бы намёк оставили, что с ней делать-то! – возмутился косарь Илья.
– Да, чудная штучка, – присвистнул Василь Климов, почтовый извозчик, и предложил: – Может, Степаныча покличем? Вдруг он что вспомнит… Давай, позовём, гляди, и распознает в ней что-сь знакомое.
– Зовём!
– Верно!
– И Талалая заодно!
Федька Талалай – кузнец. И хотя мастер малоопытный – ему всего тридцать пять, – парень он не по возрасту грамотный, в металлах и ковке толк знает не хуже матёрых ковальщиков.
– Точно, – согласились все. – У Федьки глаз острый – сразу даст определение, шо цэ за фрукт и с чем её едят.
– Борик! – Лукич позвал племянника, пацана десяти лет. – А ну, сбегай за тем и другим, позови обоих.
Пока ждали кузнеца и Степаныча – кстати, единственного долгожителя на хуторе, которому по весне стукнуло девяносто восемь, – мужики продолжали обсуждать загадочную находку, высказывая каждый своё мнение:
– Шкатулка!
– Гляньте, по бокам бороздки… будто две половинки сковали. А та сторона, где стекло – крышка, что ли? Неужто и впрямь шкатулка.
– Как же её тогда открывать?
– И потянуть не за что…
– А кнопки… Что за кнопки? Если нажать на них…
– Жали – не открывается.
– Заклинило.
– Заржавел механизм – сто лет в земле пролежать, как ты хотел.
– А может не сто.
– А сколько?
– Пять сотен… а то и всю тыщу.
– А если клинком разъединить?
– Стекло треснет.
– Если есть кнопки, значит внутри механизм.
– А это что? – Павло Костенко указал на круглое отверстие, размером с полногтя, расположенное на металлической стороне пластины у верхнего края, герметично закрытое прозрачным стёклышком, и заглянул в него, пытаясь разглядеть, что находится внутри. – Ни черта не видно.
– Не зря это окошко, – предположил дед Пахом. – Там внутри, точно, что-то есть.
– Да что ж там поместится – тонюсенькая – разве что пару монет?
– Цепочка поместится…
– Да не, это табакерка… Хотя вряд ли.
– На чёрта сдалась такая табакерка – не открыть. Легше табак в мешочке держать.
– И всё же, что не говори, а раньше умели на славу мастерить!
– Как такое сделали?..
– И каким инструментом?..
– Человек такую штуку… – да что там! – не сможет рука человеческая, какая бы умелая ни была, сделать подобное.
– Это ж как так плотно надо соединить, что ни одного зазора…
– И чем-то же вырезать ровно надо… и склеить.
– Без заусенцев.
– Сейчас кузнеца спросим.
– Где там Степаныч? – Голова вспомнил про старца.
– Да он пока приковыляет, и петухи запоют.
– Близко уже, подходит, – кто-то крикнул из сеней.
Начинало темнеть, и в общей хате зажгли свечи. Пришёл, наконец, Степаныч в сопровождении Борика и кузнеца Фёдора. Мужики раздвинулись, освобождая старику проход к подиуму. Тот прошёл, сел на табурет, как на трон, и с важным видом посмотрел на присутствующих, как бы спрашивая: «Ради чего смели покой царский потревожить?»
– Степаныч, – обратился к старику Голова, протягивая пластину, – может, хоть ты растолкуешь, что это за вещь такая? Тебе, наверное, уже рассказали, зачем позвали?
– Да, я кратко обрисовал, – ответил кузнец.
– В твоей молодости было что-то подобное, а, Степаныч? Не припомнишь такую штуку? – Голова отошёл в сторону, чтобы не отвлекать Степаныча.
Дед надолго погрузился в изучение загадочного предмета. Первые пять минут он что-то бубнил себе под нос, хмурился, кривил рот, выпячивая нижнюю губу, в общем, изображал такой серьёзный и умный вид, что присутствующие не смели произнести и звука в ожидании ответа. Но проходили минуты, а Степаныч молчал, супился и пофыркивал, выражая недоумение. Всем стало понятно: старик ничего не ведает про это изделие.
Пока Степаныч крутил-вертел в руках пластину, мужики вновь оживились и стали выдвигать различные гипотезы и предположения насчёт находки. Часть людей, кому наскучило попусту гадать, разошлись по домам, часть остались.
– А что если её оставили не предки? – предположил Голова, и в хате воцарилось гробовое молчание. – Что, если…
– Нечистая сила? – испугался кто-то из молодых.
– Сплюнь ты! Что, если её подкинули нам эти… – голова посмотрел на потолок, – оттуда?
– Кто – боги?
– Да какие там боги! Один у нас бог! – отмахнулся голова. – Эти… со звёзд.
– А что, в твоих словах есть правда, – согласился кузнец. – Невозможно такое сотворить человеку, никак. И ящик из металла… какого глаза мои никогда не бачили.
– Заметь, Федька, ни одной ржавчинки…
– Степаныч, ну что, ты вспомнил что-нибудь?
Старец прервал изучение, отдал кузнецу пластину и ответил:
– Это табакерка или шкатулка.
Мужики загалдели, не довольные ответом.
– Про это мы и сами думали.
– Не табакерка это…
– Попробуй-ка, Степаныч, открыть её, коли говоришь – шкатулка.
Степаныч с укором посмотрел на умника:
– Одно знаю, когда малым был, старики говорили про то, что когда-то, много лет – даже сотен – назад, древние люди были не такие, какие сейчас…
– А какие?
– С двумя головами?
– Не перебивай! – Степаныч нахмурился. – Иди лучше, поспи…
– Продолжай, Степаныч!
– Так вот, слушайте… Умные люди раньше жили, головастые. Смекалистее нас. По-другому у них всё было. Всякие чудные вещи могли делать. Я не верю, конечно, но рассказывали, что они умели летать, как птицы, и ездить на телегах… без лошадей.
– Как это – без упряжки?
– Брехня! Не может казак без лошади, – возмутился Кузьмич.
– А в древности что, тоже были казаки? – удивился Талалай.
– Казаки были всегда, ты что! С чего им не быть, – упрекнул кузнеца пастух дед Иван.
– Да ты, Степаныч, такое понапридумываешь, что хоть стой, хоть падай! Летали, видишь ли, казаки… Ха, куды ж они летали? – тут и сам Голова залился смехом.
Степаныч выждал, пока казаки выговорятся да высмеются, и продолжил:
– Да, тогдашние люди обходились без кобыл… так сказывали предки. И хаты у них чудные были, не хаты – хоромы, да такие… – дед поднял руку над головой, – выше тополей… А кто в далёких землях – на севере – бывал, рассказывал: раньше там были большие станицы, в которых умельцы огромных размеров механизмы умели делать. Во как…
– Не морочь нам голову, дед!
– А шо ж мы не можем повторить такие механизмы?
– Да, и почему на телегах без упряжки не ездим?
– А потому, – ответил Степаныч, – что исчезли те головастые люди, вымерли.
И чертежи сгнили…
– Не пудри мозги, Степаныч! Айда, хлопцы, по хатам…
Хуторяне заскучали и начали вставать со своих мест – расходиться.
– Оставим до завтра эту тему – утро вечера мудренее, – закончил сход Голова. – Пусть пластина остаётся здесь, завтра погадаем, что это.
Все разошлись.
С того дня каждый вечер – кому не лень – народ собирался в «общей хате» и обсуждал находку Кузьмича. Мнения разделились натрое: одни считали, что пластина – это изделие древних людей, живших в этих местах; вторая треть придерживалась мнения, что пластину оставили небесные гости, которые, возможно, прибыли с небес из будущего, подкинули её, тем самым показывая своё превосходство в умственном развитии; третьи были убеждены, что это проделки нечистой силы и надобно как можно скорее избавиться от пластины.
К концу лета никто так и не пришёл к точному определению: что это за устройство. Но всё равно люди то и дело собирались у главы и любовались пластиной, обсуждая её предназначение.
Однажды казаки пригласили из станицы Петра Федорченко, который славился умом и смекалкой и был вроде как грамотным – прошёл несколько лет учёбы в бурсе. Но и он не сумел разгадать назначение пластины. Лишь подтвердил слова Степаныча о том, что древние люди были намного умнее нынешних, и творили диковинные предметы с помощью не менее диковинных инструментов, которые в нынешнее время не под силу сделать ни одному умельцу.
Что касается гипотезы внеземного происхождения предмета, то в этом рьяно всех убеждал Илья Наумович, учёный по профессии, приехавший из кубанской столицы специально по просьбе атамана для выяснения истинного её предназначения.
– Никак не могло оно сохраниться так долго, – вынес вердикт Илья Наумович, аккуратно кладя загадочный предмет на постамент, специально сделанный для него, и накрыл пластину стеклянным полукруглым колпаком. – Любая вещь, будь то кусок железа или кость, да хоть бричка – всё обращается в прах. Камень, и тот рассыпается в песок. А коль эта пластина из древних времён, то каким же образом она не превратилась в пыль? Если не из древних, а, допустим, из недавних времён, то почему мы не можем определить её назначение? Даже вашему Степанычу невдомёк, что это за птица такая. А прожил он ого-го! Потому, вот мой ответ: это послание с неба из будущего.
– Точно, из будущего, – подержал учёного кузнец. – Такое выковать невозможно.
– А для чего? – спросили мужики.
– Да чтоб головой быстрее работали и сами докумекали, как самим повторить подобное, – пояснил Наумович.
– А если никогда не додумаемся? – спросил Голова.
– Значит, так и будем глазеть на неё всю жизнь и ломать голову… И ждать того, кто объяснит внятно: как применять её.
Прошло лето, но предназначение пластины так и не было определено.
Судьба же её была решена осенью, когда казаки сидели в «общей хате» и разглядывали пластину под колпаком, точно экспонат в музее, и разговаривали кто о чём, пока не вошёл Трофим, рыбак, в промокшей одежде и сапогах, по колено в налипшей ряске. Он бесцеремонно поднял колпак и вынул из-под него пластину, стал её разглядывать.
– Что, Трофим, грузило присматриваешь? – пошутил кто-то.
– Как сегодня клюёт?
– А ну, аккуратнее, – предостерёг Трофима Голова. – Мацкаешь своими ручищами… испачкаешь мулякой да рыбой провоняешь.
Трофим стал рассказывать, как сегодня поутру снял с сетей много окуней и краснопёрок, и спрятал улов в камышах, а сам на плоскодонке поплыл в плавни ловить щуку на блесну.
– Возвращаюсь, – рассказывает Трофим, продолжая неотрывно любоваться пластиной и нетерпеливо нажимая на кнопочки сбоку, – а мою рыбу, смотрю, лиса ворует – по одной, две, зараза, в посадку таскает.
– Ну, а ты?
– Что – я? Начал кричать, веслом по воде бить, чтобы отпугнуть плутовку. А она не пугается: остановится ненадолго, чует, видать, мой страх, и опять за своё – за рыбой. А потом, как назло, лодка стала наполняться водой – где-то, видать, течь. Я быстрее к берегу грести… Одна щука со дна лодки подпрыгнула, – ап через борт! – и обратно в речку… Бог с ней, думаю, с рыбой, тут лодку бы не утопить! Гребу, значит, к берегу…
– А что лиса-то?.. – напомнили рыбаку.
– А лиса… – начал было Трофим, и застыл как вкопанный, так как в этот момент произошло нечто невероятное, что испугало его и присутствующих настолько, что несколько казаков обратились в бегство и выскочили из хаты вон, точно ошпаренные, остальные же попятились назад, отступая от Трофима, как от прокажённого.
Пластина в руках рыбака издала жужжащий звук, после чего прозвучала короткая мелодия, точно армейский горн объявил сигнал тревоги или подъёма; затем стеклянная сторона пластины вспыхнула светом, замигала, и на экране высветились незнакомые – не русские, точно, – буквы, а сама пластина заговорила молодым женским голосом: «Я – Алиса! Приветствую вас! Телефон разряжен. Зарядите, пожалуйста, устройство или поместите его на открытом пространстве под солнечным светом».
Ошалевший, Трофим подбросил пластину со словами:
– Кто это?! – и та упала на деревянный пол, продолжая говорить: «Я – Алиса, ваш помощник…»
– Чёртова штука! – закричал испуганный Голова, подбежал к пластине и наступил на неё сапогом – начал отчаянно давить её, чтобы заткнуть бабий голос. Мужики, те, кто очухался от шока, подбежали на помощь Лукичу и тоже принялись топтать дьявольскую железку. Наконец, когда послышался треск лопнувшего стекла и хруст корпуса, женский голос исчез, и разъярённые и до чёртиков испуганные казаки прекратили расправу над пластиной, отступили от неё на шаг назад, опасаясь, что та оживёт и заговорит снова.
– Да будь проклято, чем бы оно ни было, и не появится вновь! Спаси, Господи, нашу душу грешную, – Голова принялся креститься на икону в красном углу.
В тот же вечер был сход. Но не все на него явились – многие, особенно женщины, прослышав про ожившую и умеющую говорить девичьим голосом пластину, остались дома. Был позван священник: он прочитал молитву и освятил все помещения «общей хаты» – изгнал злого духа. После было единогласно решено уничтожить дьявольскую вещь. Пластину с пола подняли лопатой – никто не желал дотрагиваться до неё руками, – бросили в ведро и велели кузнецу отнести её к себе в кузню и там расплавить в огне. И чтобы пепла от неё не осталось. Что Талалай и сделал, хотя и неохотно, опасаясь попасть в немилость божью от соприкосновения с нечистой силой.
Долго ещё потом – до самого Рождества Христова – хуторяне вспоминали находку Кузьмича и продолжали строить догадки, одна невероятнее другой, по поводу её происхождения, но уже не в «общей хате», а на вечерних посиделках, на лавочках у своих хат. Так и осталось поныне тайной происхождение предмета: то ли оно из прошлого, то ли из будущего? К следующему лету про неё почти забыли. А если и вспоминали, то ради смеха, – особенно во время застолий под чарку горилки, – пересказывая события того дня: как Трофим выбросил из рук заговорившую человеческим голосом пластину, как её, будто чёрта, мужики стали топтать сапогами, а над теми казаками, которые дали дёру из хаты, подтрунивали: «Шо, Микола, обделался, когда железяка заговорила жинкиным голосом?» И только дети ещё долгое время вспоминали находку Кузьмича, выдумывая про неё разные небылицы и страшилки.
Через пару лет про пластину совсем забыли.
А мир, вращаясь по спирали, продолжал существовать, погребая эпохи и следы цивилизации в прошлом, чтобы возродить их вновь…
Спустя миллионы лет
