Все это началось с письма, полученного Соликамским музеем краеведения. Заведующая отделом хранения Государственного музея архитектуры в Москве Н. К. Сошина запрашивала, не поможет ли кто разобраться с историей полученных из архива Казанского университета чертежей и рисунков. На одном из них, где изображен ананас, есть надпись о том, что он выращен когда-то в Соликамске, на других дата — 1771 год. Может быть, и остальные рисунки и чертежи имеют отношение к этому городу, к его истории?
Вот с этого и начался мой поиск, который привел к результатам неожиданным и чрезвычайно любопытным.
Сначала о рисунках. Три из них изображали диковинный махровый цветок амарантус (в наше время он встречается как комнатный и имеет бытовое название «гребешок». Правда, он сильно отличается формой соцветия, но это, бесспорно, потомок того же самого растения). На четвертом изображен необычный ананас, а в подписи поясняется, что у него «из короны произошел другой фрукт, который произвел себя по тому ж в совершенном порядке на своей штаме».
Не стану описывать все перипетии моих изысканий — это длинно и утомительно для читателя. Но удалось установить точно, что диковинные эти растения произрастали во второй половине XVIII века в ботаническом саду Григория Акинфиевича Демидова. Сад находился в селе Красное возле Соликамска.
Мне захотелось посмотреть это место, и, честно говоря, втайне я надеялся найти хоть какие-то остатки усадьбы и самого сада. В Пермском государственном архиве мне попался один документ — сенатское дело с подробным описанием усадьбы в 1810 году. Вот как выглядели господские хоромы: «Дом деревянный большой на каменном фундаменте с чердаками, внутренние покои убраны штуками. А в нем комнат с сенями 27, да фундамент составляет при одном выходе три, палатка для держания напитков и прочего, в чердаке две комнаты. А весь оной дом покрыт тесом».
И вот я на этом самом месте. Яркий августовский день. За береговым откосом тихо катит свои воды
обмелевшая в межень Усолка. Добравшись до пойменных лугов, она причудливо петляет. За лугами угадывается дыхание большой Камы. Перед нами каменный фундамент, чуть дальше — еще одно каменное основание старого разрушенного строения, за ним — следы забора вдоль церковной площади… Мы стоим в самом центре того самого села Красного, которое соле-промышленник Павел Суровцев отдал в качестве приданого 250 лет назад за своей дочерью Настасьей (или Натальей?), когда выдавал ее за Григория Акинфиевича Демидова.
Вот тут молодые и начали вить гнездо. Вон тот большой, черный от старости дом на каменном фундаменте и был, скорее всего, этим родовым гнездом. За два века он перевидал много хозяев, а в голодные двадцатые годы, после гражданской войны, приютил беспризорников, стал детдомом. И сейчас еще продолжает служить людям.
Смотрю на его остатки и мысленно представляю, как велика была хоромина и какие страсти в ней бушевали. Я долго не знал причины, по которой поспешил женить своего среднего сына Григория Акинфий Демидов. Ведь на день свадьбы — 25 мая 1731 года — ему не исполнилось и 16 лет, и рядом со статной и бойкой невестой он выглядел совсем парнишкой.
Дело оказалось вот в чем.
После смерти своей первой жены Акинфий, выдержав положенный срок, женился в Туле на Ефимии Ивановне Пальцовой. Когда в 1724 году летом вез ее в Невьянск, она была на сносях и родила ему прямо на берегу Чусовой сына Никиту. Как не терпит медведица в берлоге чужого пестуна, так невзлюбила мачеха девятилетнего пасынка Григория. Пока Акинфий бывал дома, ему как-то удавалось мирить их. Но заводское дело хлопотное — на месте не усидишь. То в Ревду надо ехать, то в Суксун и Ягошиху. Да на Тагил-реке строятся сразу два завода. А вернешься из таких поездок, жена ревет, сын волчонком смотрит. Он его и ругал, и за волосья таскал — не покоряется мачехе.
Что делать? Пришлось Акинфию на берегу тагильского пруда строить дом и поселять там сына с дядькой и учителями. Но и отделенный, пасынок не давал покоя мачехе. Она не могла дождаться, когда отец женит и отделит, его окончательно. И Акинфий надеялся, что женитьба сделает сына самостоятельным, проснется в нем хозяйская стать.
Когда год спустя Акинфий приехал в Соликамск, приказчики доложили, что не впрягается сын в отцовы заботы. За год не был даже на пристани, не поинтересовался прибытием и отправкой товаров. Вместе с молодой женой занимался зряшным делом — вокруг дома сажал деревья, кустики смородины, жимолости, какие-то диковинные цветы.
Акинфий настойчиво уговаривал сына заняться делом. Свозил его на Суксунский медеплавильный завод, знакомил с приказчиками, мастерами. Григорий равнодушно слушал поучения — не просыпалась в нем хозяйская сметка, страсть к накопительству за счет нещадной эксплуатации чужого труДа, которая была столь характерна для первых поколений Демидовых. Поездки тяготили его, его тянуло домой.
А демидовский дом в Соликамске был гостеприимен. По совету отца Григорий приглашал остановиться у него всех сколько-нибудь, значительных людей, едущих в Сибирь или оттуда,— мало ли какое знакомство может потом пригодиться!
В 1733 году по Каме пришла целая флотилия людей с разными товарами для Второй камчатской экспедиции Витуса Беринга. С ними прибыли и молодые ученые. Будущему известному историку Герарду Миллеру было неполных 28 лет. Другой, профессор Петербургской Академии наук Иоганн Гмелин, и того моложе,— 24 года, а его помощнику Степану Крашенинникову шел 22-й год. Гмелин, еще совсем недавно поступивший на русскую службу, плохо объяснялся по-русски. Крашенинникову пришлось выступать в роли переводчика. Натуралист и ботаник, Гмелин предложил сажать в саду самые разные местные породы, сделать эту коллекцию по возможности полной. Построить оранжереи для теплолюбивых плодовых деревьев — в Европе этим все больше увлекаются…
Гости прожили у Демидова несколько дней, а уезжая, оставили хозяину подробные советы, наброски теплиц и оранжерей, виденные за границей и на Аптекарском огороде в Петербурге. Гмелин дал фамилии иностранных купцов, у которых можно заказать, и они привезут из Германии, Франции, Италии любые семена и саженцы, если им соответственно заплатить за хлопоты. Составили они и список растений, которые надо попытаться развести. А Григорий, в свою очередь, попросил их привезти из дальнего путешествия семена и отводки сибирских и камчатских растений.
Так Григорием Демидовым завладела мысль создать невиданный сад, и он горячо взялся за дело. Уже осенью раздобыл первую партию семян и растений в горшках и кадках.
В село Красное из Соликамска зачастили гости. Весь город дивился метелкам пальм, колючкам кактусов, разнообразию цветов. Особенно поражало всех, что для заморских растений ставят теплые избы, прорубают в них невиданно широкие окна, а где и часть крыши заменяют стеклом. И зовут эти избы ранжереями…
Акинфий, изредка наезжая, продолжает ругать Григория, но все больше убеждается, что это бесполезно. Точила его тоска: чувствовал близкую старость, а тут такая беда — сыновья не станут продолжать его дело. Старший, Прокофий, посланный в Москву обучаться самым нужным наукам и освоиться в кругах «золотой молодежи», не захотел возвращаться к делам. Он проводил время в праздности и скор был только на попойки да дикие выходки на потеху всей Москве. Григорий, правда, не буян, так бездельем занялся — прутики да цветочки сажает. Отец как-то всерьез пригрозил:
— Не одумаешься — не обессудь: прокляну и лишу наследства…
Григорий промолчал, угрозы не испугался и продолжал делать по-своему. Воля у него оказалась тверд а я— отцова. Так и отступился Акинфий, даже заезжать перестал.
А у Григория все прибавлялось хлопот. Нам, конечно, трудно понять, что именно заставило его дотошный ум безоглядно повернуться к земле, к цветам и деревьям. Но интерес к загадочной жизни зеленого мира заслонил все, к чему хотел его приобщить отец. И теперь каждый год по заказам Григория из стран Причерноморья прибывали все новые се