Спешат пароходы по океанским путям-дорогам. У каждого свои планы, свои срочные дела. Завидев земляка, поздороваются торопливыми гудками, и снова убегают за горизонт. Они напоминают женщин, встретившихся на улице: окинут друг друга пристальным взглядом от киля до клотика, потом бегло, но внимательно осмотрят себя—нет ли изъявив в туалете, в порядке ли такелаж
Мы только что расстались с чистенькой «Вегой», но себя осматривать не стали. К чему? Знаем и так, что наш лоск слинял в океане за сто восемьдесят промысловых суток. Океан у «Веги» слижет торопливый береговой маникюр. Время всерьез подумать о косметике приходит, когда в трюме скрывается последняя тонна сардины. Мы, например, уже пятые сутки чистим, скоблим и красим «Альфу».
Подвеска болтается у правой скулы судна. Передо мной торчит свежеокрашенный якорь, над головой сияет белилами название парохода, а внизу форштевень аккуратно режет августовскую океанскую голубизну. Свесив голову, я смотрю, как опадает вдоль него тонкая и прозрачная стружка воды. Форштевень оброс мягкой зеленой бородой. Она.плавно колышется и убегает по ватерлинии к корме, отталкивая армады «португальских корабликов». Их радужные паруса недовольно раскачиваются, постепенно растворяясь в сиянии летнего дня. Пусто вокруг. Только у самого горизонта виднеются в ореоле солнечных бликов.
Браться за кисть не хочется. Самая трудоемкая работа сделана — можно передохнуть. Проверив страховочный фал, устраиваюсь поудобнее и прижимаюсь щекой к теплым доскам подвески. Тело расслабло, дремотные волны подхватывают его и несут, несут…
Движение судна и мелькание воды убаюкивают. Может быть, на самом деле чуток подремать? А с другой стороны — мне осточертели сны, которые повторялись ежедневно и были похожи друг на друга, как мартышки, подаренные нам докерами в Лагосе. Каждый раз я встречался с допотопным адмиралом, словно удравшим со страниц дореволюционной «Нивы». Это чучело имело пропитые до белизны глаза, морду — редькой, а на погонах, что торты, оплывали громадные орлы. Взревев: «Стой, Заякин, стой!» — адмирал кидался в погоню за мной и все время пыхтел за спиной, а я бессильно перебирал ногами в двух шагах от него.
Доктор посмеивался — напекло башку. Ведь мы пришли к экватору из пролива Девиса, что возле Гренландии. Тропическое солнце превратило пароход в раскаленную сковороду, на которой поджаривалась команда, ошалевшая от постоянного зноя.
…Я все-таки уснул, хотя и сознавал, что нахожусь на подвеске за бортом судна. Нашептывающий плеск воды сплетался в сознании с верещанием мартышек. Они забавно лущили бананы, бросая на меня быстрые взгляды. Конечно, это Гошка и Яшка! Но… но ведь они должны быть на берегу, в зоопарке?! Я поманил Гошку. Он с готовностью подскочил ко мне и так дернул за бок, что я тут же сел и открыл глаза.
Страховочный фал дергался на поясе, а наверху надрывался боцман: «Витька, рыбья кровь! Клопа давишь, что ли!?» Торопливо заверив его, что не только бодрствую, но и работало, я взялся за кисть. «Давай поспешай — скоро обед!» — рявкнул в ответ успокоенный боцман. Все мы знали, что на ходу работать за бортом не положено, и тем не менее делали это, потому что торопились домой.
Кисть скользит по рыжим заплатам сурика, а мысли вновь возвращаются к Гошке и Яшке,
Когда они появились у нас на пароходе, одни решили, что это мартышки, другие называли их макаками. Среди нас не нашлось специалиста по приматам, поэтому стороны пришли к обоюдному согласию, Глубокомысленно решив: «все равно это обезьяны». Близняшкам дали имена и поставили на довольствие. Похожие, как две капли воды, на деле близнецами они, конечно, не были, а уж повадки и характеры их можно было сравнить только со штормом и штилем. Яшка являл собой смесь робости и благообразия,— невинный агнец и смиренный монашек! Он ,был молод, мало общался с людьми и еще не привык к человеческому обращению. Не доставляя особых хлопот, Яшка часами раскачивался на трапеции, подвешенной возле траловой лебедки. Едва лебедка оживала, возвещая об отдаче или выборке трала, он моментально исчезал с промысловой палубы, пережидая лязг, грохот и крики в укромном уголке.
Гошка — ого!—требовал глаз да глаз. Этот товарищ понимал, что к’ чему, и люди не были для него загадкой. Деятельная натура, он постоянно носился по судну, мотался среди матросов, лез во все углы, всюду совал нос, все пробовал на вкус и на ощупь. На трапеции Гошка появлялся, чтобы лишний раз турнуть безответного Яшку, а потом в спокойной обстановке очистить и слопать банан.
Заслышав призывное гудение лебедки, Гошка бросал все дела и, задрав хвост, стремглав летел на корму. Барабан лебедки сматывал блестящую нить ваера. Гошка зачарованно смотрел на него, выражая восторг замысловатыми прыжками и курбетами. Он был достаточно сообразителен и не лез на рожон, но присутствие волосатого соглядатая отвлекало и беспокоило матросов, поэтому на время работы его старались убрать от греха. Обычно это возлагалось на Меня, ставшего при обезьянах чем-то вроде «дядьки». Я не надоедал им мелким опекунством, и мы прекрасно ладили. Возможно, причиной тому была соблазнительная банановая гроздь, дозревавшая в моей каюте.
Время шло — настырность пассажиров возрастала. Теперь их не удовлетворяла возня с пустыми коробками и скомканными бумажками, которые подсовывали матросы. Не найдя внутри интересной начинки, Яшка разочарованно верещал. Гошка проявлял неудовольствие более наглядно, пускал в ход не только ногти, но и зубы.
Первым отличился Гошка. Он нанес видит старшему электрику Бугаеву, более известному как Электробугай. Воспользовавшись отсутствием хозяина каюты, Гошка выпотрошил все полки и рундуки. Свалив их содержимое на палубу и тщательно «изучив» многочисленные инструкции, схемы и наставления, он исчез, оставив после себя кучу бумажного хлама. Утробный рев Электробугая возвестил о начале новой эры в жизни экипажа «Альфы».
Каюты всполошились, но еще не осознали опасность до конца. То там, то тут слышались причитания, а то и призывы к мести. Впрочем, капитальные «диверсии», заканчивавшиеся уничтожением фотографий или запаса сигарет, случались крайне редко, однако мелкие художества совершались ежедневно. Мало того, Яшка, следуя дурному примеру, тоже скатывался на скользкий путь, хотя и оставался пока в тени.
Пострадавшие пытались апеллировать ко мне, но что я мог предложить, кроме совета запирать двери кают!? После того как обезьяны расписали губной помадой переборки в каюте буфетчицы, а потом развесили на мачте галстуки рефмеханика Максюты, люди наконец поняли, что враг не дремлет, и держали двери на замке. Идиллия продолжалась до того злополучного дня, когда жертвой Тошкиного любопытства стал сушеный лангуст, гордость и тщеславие старшего помощника Столбова.
Старпом на судне — величина. Его личность накладывает заметный отпечаток на жизнь судна. Облик нашего чиф-мейта целиком отражался в его любимом афоризме: «Сказал — ны, значит — ны». До сих пор он только ухмылялся, выслушивая жалобы на обезьян. Когда пал лангуст, усмешка исчезла, и в ход пошло второе правило его жизненного кредо: «Тащить и не пущать». Боцман получил приказ устроить каталажку и засадить в нее возмутителей спокойствия. Гошку посадили в наказание, а Яшку в целях профилактики.
Каталажку оборудовали в капе носового трюма. Обычно им не пользовалисв, разве что начпрод держал там ящики и картофельные мешки. Дверь оставили открытой, но тщательно занавесили траловой делью и повесили вывеску: «Трюмная обитель». Сквозь ячею мартышки таращились на куцый огрызок палубы перед надстройкой и получали регулярные передачи доброхотов.
Яшка относился к наказанию равнодушно. Он меланхолически чесал бока, пробовал добычу на зуб, зажав ее в крохотных пальчиках, а потом принимался за бананы. Они вполне компенсировали ему утраченную свободу. Гошка не чесался. Он прыгал из угла в угол, валил ящики и тряс сетку, особенно завидев старпома, которому понравилось дразнить «человекообразных» из иллюминатора кают-компании.
Однажды Гошка исчез из «Трюмной обители». Кроме кают-компании, Столбов мог наблюдать за кутузкой из своей каюты и ходовой рубки и поэтому первым обнаружил побег. Я тут же снова
