Возвращение «Чёрного Принца»

(Окончание; начало в № 1, 2 и 4, 5 за 2023 

VIII. Инопланетяне

Первый Чёрный Пёс всегда старался быть тихоней. Не высовываться: умеешь считать до десяти – остановись на семи. Это помогало: даже в детстве он, низенький и толстенький, подвижный как ртуть, всегда считался «в первой обойме», но никогда не лидером. В результате славу и прибыль он делил поровну с главными, но ответственности лидера избегал всегда.

Так и после госпереворота в Полуостровной он достаточно долго решал, высчитывал: у него ведь «по крови» бабушка по матери была из «болотников» или как это модно стало там говорить, из «уводяных», а «след змеи на камне и птицы в небе», хотя какие там в небе птицы… Все сомнения развеял налёт на Горнило: и бабушка, и мама с папой, и братишки с сестрёнками, и весь удачный семейный бизнес в одночасье сгорел золой. И Первый – тогда Кирилл Сивуха, студент предпоследнего курса бизнес-академии, – стал мстителем Чарльзом Вейном.

Война, абордажная команда «Чёрного Принца» – всё это приучило Чарльза командовать, но всё равно при первой возможности он всегда уступал лидерство другому, оставаясь верным помощником, заместите­лем и теневым лидером. А потом был злосчастный бой с «Низамие», и, как оказалось, других лидеров, кроме него, среди выживших не было. Тут-то Вейну и приго­дилась старая дурацкая байка про демократию, он очень быстро соблазнил говорунов, регулярно под­брасывал им темки и проблемки, самым первым стал Номером Чёрного Принца, хотя, естественно, вроде бы как и не он предлагал, он только поддерживал. И до тех пор, пока их, Номеров, было много, ну или не так мало, как сейчас, он с удовольствием действовал чужими руками.

А теперь он остался совсем один – Шестой, узнав о смерти Пятого, просто вскрыл себе вены: Первый, ещё будучи Вейном, подозревал в нём скры­тый пассивный гомосексуальный комплекс и очень нежные чувства к Пятому, но теперь было поздно. И в результате в погоню за диаграммами дна с эхолота «Принца» Первый вынужденно отправился один.

Поначалу ему хронически не везло: не хватало храбрости, умения, решительности: командовать, хоть и скрытно, другими, совсем не то же самое, что всё делать самому. Будучи уже на грани, Первый вдруг как-то перестроился, стал гораздо медленнее, ещё скрытнее, осторожнее. И начал, анализируя ситуацию как бы по-прежнему, выдавать советы и рекомендации самому себе, только как постороннему, ведь кто лучше самого Чарльза, знал его сильные и слабые стороны. И вот так вот – получилось, дело пошло.

А тем временем наследство гражданина Загории Валентина Скачко, в котором, к вящему удивлению, вдруг узнали ополченца Билли Бонса и гражданина Острова, разбилось на ручейки и струйки, и струйка с нужной Первому папкой сегодня приползла сюда, в трактир «Принцесса», почему-то к Метропольцам, но вплотную занимающимся подводными исследовани­ями и «Чёрным Принцем». Вейн знал об этом заранее, за неделю, и уже пять дней крутился вокруг трактира, но осторожно, так как с удивлением узнав в трактир­щике своего бывшего капитана, Бена Ганна.

Однако всё получалось. И папку он сегодня увидел, и отравить получателей её уже успел. Полу­забытый древний болотный яд кродум – то ли симбиоз бактерий с грибками, то ли наоборот – действовал безотказно: бактерии размножались в организме, распространяя споры грибка, который иссушал и убивал человека в срок от двух-трёх часов до суток, в зависимости от соотношения массы тела и количества отравы.

Правда, яд сам потому и полузабытый, что специфически, резко и неприятно воняет болотом. Но и тут помогли древние тексты – а читать ещё Кирилл любил, – утверждавшие, что густой сахарный сироп резко уменьшает выделение пахучих, хотя бы на то время, пока грибок этот сахар не переработает, на пару часов. Осталось дело за малым, найти, как упрятывать поражающий элемент в сироп надолго, но и тут в арсенале спецслужб Загорийцев нашлась книжонка, в которой рассматривалось взаимодействие кродума с сахаром, мол, для этого бактериям и грибку необходим воздух, кислород и углекислота, а если доступ к воздуху прекратить полностью, то процесс разложения сахара замедляется на порядки, в герметично закрытой ёмкости кродум в сахарном сиропе транспортировали целыми месяцами.

Это-то Первому и было нужно: сам кродум он приобрёл ещё в Загории, перевозил в баночке с клуб­ничным джемом в заводской упаковке, и уже здесь, на Острове, набрал в шприцевые ёмкости боевых перст­ней, а сами перстни упаковал в сироп и в герметично закрытые плёночные пакеты. Всего таких пакетов с перстнями у Первого было шесть, и первые два он применил сегодня: одним ещё с утра сделал инъекцию командиру Эпрона под лопатку, вроде бы как случайно споткнувшись и налетев на него сзади, вторым, притворившись жадным нищим, его краснорожему заместителю с синюшными венами на огромных руках оцарапал руку от локтя до пальцев уже после того, как эти двое получили пакет с папкой. И теперь, не особо приближаясь – всё же какими огромными оказались эти Метропольцы, Первый, хоть и сам не худой, казался себе по сравнению с ними карликом! – наблюдал за парочкой и их перемещениями с папкой.

Результат всегда был однозначно предрешён, потому в успехе дела Первый не сомневался, просто не хотел «залететь» до того, как можно будет спокойно забрать папку из помертвевших рук и раствориться. Но и не хотелось, зная по описанию воздействие яда, выпускать надолго папку из виду: яд начинал дей­ствовать резко, сразу, как только бактерии и споры заражали около 70% организма. В этот момент может начаться суета и драгоценные диаграммы могут повре­дить или потерять. Потому Первый опять крутился ря­дом с заражёнными. Именно сейчас он выглядывал их с улицы через окно трактира с помощью маленького зеркала.

Всё, доели. Встали и пошли к себе наверх, но на лестнице остановились и заговорили неспешно и важ­но с Беном Ганном. Нужно спешить, суметь попасть к ним в комнату до прихода хозяев! Первый обежал трактир кругом и по металлической лестнице на второй этаж, осторожно и тщательно наступая только на продольные опорные профили, не на ступеньки, взбежал наверх. Заранее заготовленная отмычка подошла сразу, Чарльз прикрыл за собой дверь без щелчка замка, закрыл на два оборота – время может понадобиться! – и внимательно осмотрелся в номере. Большая гостиная с выходящими тремя дверьми в разные спальные, с посудным шкафом, обеденным столом, письменным столом возле окна и маленьким журнальным столиком между двумя креслами. Ещё четыре стула пристроены по углам вроде как в беспорядке. А над письменным столом на стене висит монитор, обычный такой световой монитор, но он не светится. А изображение на экране – есть. Как будто жидкую краску по монитору разлили, только эта краска сама складывается в картинки, и сейчас по картинке видно, как Командир и Синерукий Красно­мордый пожимают Бену Ганну руку и готовятся подниматься дальше вверх, но сверху спускается горничная, кавалеры, пропуская её, прижались спиной к перилам лестницы, аж перила прогнулись.

И от этого монитора идут не световоды, а прово­да, то есть настоящие провода, медные, в пластиковой оболочке – куда? Вот в этот ящик, как в системный блок? Но ведь в нём тоже ничего не светится, только греется и какой-то вентилятор тихонько жужжит, как система вентиляции в абордажном отделении, это что, не компьютер, если нету источника света? Или какой-то странный компьютер, не оптронный?

Тут верхние ступеньки лестницы отчётливо заскрипели под весом приближающихся мужчин, и Первый быстро забегал глазами, ища, где же спря­таться. Ага, вот тут, в третьей спальной, какой-то непонятный, как будто гуттаперчевый шар, а на нём символ «губы с поднесённым пальцем и перечёрк­нутое ухо»! Ага, знаем, видели! Это специальный бокс для секретных переговоров, чтобы снаружи точно нельзя было ничего подслушать, их в Кунаширских кланах Восточного континента в тропической зоне выращивают и выделывают! Он должен быть расши­ряемым! Сюда! – и Первый шустро вкатился внутрь шара. И прильнул глазами к щёлке под неплотно задёрнутой занавесью. И обомлел:

Двое в комнату ворвались, как готовые к бою абордажники, у каждого в выставленной вперёд левой боевой нож, а правая прижимает к боку стволом впе­рёд взведённый двадцатизарядный беззвучный писто­лет. Встали по обе стороны двери, внимательно, пристально, придирчиво оглядывая гостиную. Огляд­ев, глянули друг на друга вопросительно – и тут же, без слов, уставились себе на запястья левой, той, которая с ножом. Опять посмотрели друг на друга, уже улыбаясь: командир кивнул на дверь в спальную, в которой шар и спрятавшийся Первый, – Вейн оцепе­нел от ужаса. Тут краснолицый утвердительно кивнул, и оружие тут же оказалось в кобурах и ножнах. Зара­жённые пожали друг другу руки и сердечно обнялись. И уселись в кресла, а Первый попробовал осторож­ненько вспомнить, как дышать.

Командир расстегнул форменную куртку и из внутреннего кармана достал драгоценную для Чарльза папку, передал её заместителю:

– На, глянь, наверное, из-за этого. Куда катится этот мир?! У них есть всё, все возможности и сред­ства: знания, сырьё, инструменты, материалы, но они всё так же убиваются и убивают из-за золота…

– Ну а что ты хочешь? Возможности и средства хороши только тогда, когда ты рвёшься вперёд, стро­ишь, создаёшь, делаешь. А каждый отдельный говнюк в своём вонючем болоте хочет себе только сытости и покоя. Чтобы другие за него рвались, а он только купоны стриг. Вот тут и нужны креды. Или то, что их заменяет: золото, алмазы, предметы роскоши и антиквариат…

– И какой смысл, и какая цель тогда у нас, нашей деятельности? Только давай без высокопарных слов, Приказ я тоже читал и Устав тоже наизусть помню, давай от фактов!

– Давай. Значит, от частного к общему, дедук­тивно, да?

– Да. От что мы здесь делаем.

– Оно и нам полезно, пять недель до смены, через неделю сменщиков принимать, в курс дела вво­дить, отчёты писать. Итак, внешние и внутренние слои нашей деятельности.

– Ну на самом внешнем и так известно, и полностью вот с этим – кивок в сторону папки в руках Краснолицего – совпадает: бессмысленные и беспо­лезные поиски золота, казны Заморийцев, вместе с потонувшим «Чёрным Принцем».

– Естественно. Особенно исходя из того, что и судьбу «Чёрного Принца», и судьбу казны и мы, и руководство Острова, и даже правительство Метро­полии хорошо знает. Да, дед ведь опять фунты по дну рассыпал, давай ему сюрприз сделаем? Найдём боль­ше, чем он рассыпал?

– Опять масс-конвертор запускать? Он же энергии сожрёт уйму! А чем загрузим, где найдём столько свинца?

– Ну, энергия не проблема, его урановые элемен­ты и на пять процентов не изношены, а вот массу… А давай попробуем вот эту скалу, уж очень часто она у всех сейчас на виду оказывается? Нам-то и надо кило­грамма полтора-два золота в фунтах, в монетах! Ну, скушаем пару тонн скальной породы, зато профиль скалы станет совсем неузнаваемым!

– То есть ты предлагаешь полностью подводную операцию? С вечера забросили масс-конвертор на скалы, включили дежурный режим и пустили прогре­ваться реактор, с утра вышли «на поиски» со скало­резами, а к вечеру притянули с собой пару кило­граммов монет?

– А почему нет? Вот и тут, смотри! Знакомые профили, не находишь?

– Да, начало всех трассировок здесь, в бухте, рядом. И да, ты прав, профиль скалы нужно менять. А то ведь не одни мы сообразим, что ответы на все секреты опасно близки от бобо-Клёва. Но новые блестящие фунты из-под воды? А как-то состарить мы вряд ли успеем!

– Гальванику разве кто отменял?

– Гальванику? Слой меди сверху?

– Почему бы и нет?

– Надо подумать! – и Эпроновцы замолчали, а Первый вдруг с удивлением и ужасом понял, что они говорили не на Метропольском, и не на его Островном диалекте, а на древнем, архаическом, Северно-Пред­теченском! Причём как говорили: легко, плавно, не теряясь в неудобоваримых группах согласных и непривычных гласных, как на родном! Кирилл когда-то в гимназии изучал Предтеченский, правда, когда жизнь помотала, узнал, что всего Предтеченских было четыре, по числу материков, и на каждом материке был свой Предтеченский… Этот – был предтечей его родного языка, лежал в основе всех говоров и диалек­тов Северного континента. И Первый заслушался. А теперь лихорадочно соображал, что же это значит.

– Ладно, давай дальше! Зачем мы занимаемся таким бессмысленным и бесполезным занятием, как имитация поисков «Чёрного Принца»? Какую вторую цель мы преследуем?

– Ну ведь это же яснее ясного: под прикрытием поисков мы тренируемся и тренируем. И формируем команды разведчиков и диверсантов. Агентов, способ­ных действовать в тылу врага в одиночку, хоть совершая стандартные разведывательные действия, хоть внедряясь в структуры, в том числе и силовые, противника, хоть совершая диверсии и теракты в его тылу. Поэтому и держимся Кидушкина, и спонсируем его строительные афёры, и усиленно стараемся закры­вать глаза и не замечать, как старый пират, капитан «Чёрного Принца», до сих пор мутит воду и гадит уводяным, причём иногда по-крупному.

– И что, это цель прогрессорства? Помогать одним последышам истреблять инфраструктуру, достижения, государства и жизни других последышей?

– Ха, как ты сказал, «последышей»? Это как «загорышей» и «заморышей» в отношении Загории и Замории? Остроумно! Но… но не точно! Уж если я для тебя «адвокат дьявола», давай вспоминать. Семь­сот восемьдесят лет назад начата программа по про­екту «атмосфера». И семьсот двадцать лет назад из биокомплексов появились первые местные, сразу в возрасте: мальчики двенадцать с половиной, девочки десять с половиной лет. Из каждого биокомплекса каждый день пятнадцать человек. В каждом из четы­рёх биокомплексов на планете, по числу материков. С уже сформировавшейся мускулатурой, рефлексами, даже знаниями, в том числе языка. То есть перво­начально социально и экологически адаптированные к местным условиям. Но без всяких инструментов, без всяких приспособлений, без всяких умений и навыков, даже без пищи. И этим, по сути дела, детям, пред­стояло пройти условия жесточайшего естественного отбора и сформировать первоначальное общество, по уровню экономики находящемся на самом перво­бытном уровне. Так?

– Да, так. Мы с тобой, напарник, как раз семь циклов назад в таких монстров обращались, чтоб за процессом наблюдать!

– Но ведь это было уже через двадцать лет после начала подпроекта «люди», тогда уже биокомплексы не подростков, а просто младенцев полугодовалого возра­ста выдавали!

– Да, взрослых, в том числе и половозрелых особей, уже хватало! И о том, что дети не только из биокомплекса бывают, аборигены уже знали хорошо!

– Вот-вот, ты вспомни: знаний у них хватало! Весь информаторий Земли в биокомплексы зашили, и любой мог прийти и, отдыхая и лечась, обучиться, и очередь и капсулы восстановления и обучения была жуткая, а на деле? А на деле зачем тебе знания, как на далёкой Земле скорее всего облущивали кремень до каменного ножа, если на этой планете кремня днём с огнём не найти, а все камни вокруг биокомплекса до жути непрочные? Фантастика? Развлечения? Вспомни, что стало первым средством охоты? Копьё? Нож?

– Праща! До сих пор помню, как мне точно в лоб засветили, причём так издалека, что я и опасаться не собирался! А как треснула керамоброня и нейро­проводный гель потёк наружу! О-о, я же тогда в действительности чуть было не обделался!

– Ага, представляю тебя задриставшим свой биомодуль бронтозавра изнутри, что бы с тобой тогда через месяц на базе было! Но важнее другое. Ты же сам был в комиссии, вносившей изменения в меж­структурные связи информатория: мы последова­тель­но убирали все возможные версии «одного-един­ственного правильного пути»! Чтобы у потомков – потомков, а не последышей! – была возможность выбора, чтобы цивилизация и культура развивались разными путями, если между причиной и следствием оставалось лишь одно, однозначно жёсткое соот­ветствие, мы эту информацию намеренно прятали или искажали! Ты же сам был инициатором и разработ­чиком новой структурной системы знаний, вспомни!

– К чему ты об этом?

– А всё к тому же, ко второму нашему слою! Сколько лет Земля двигалась от первобытного строя хотя бы к рабовладению? А наши потомки пробежали путь от «нечего надеть» до двигателей, кораблей, компьютеров и ракетного оружия всего-навсего за семьсот лет! И пробежали даже не потому, что им «нечего открывать», наоборот, с нашей запутанной системой связи между блоками знаний только уточ­нять и выверять пришлось бы дольше, а потому, что они всегда видели альтернативу, знали, что к любой сущности можно прийти разными путями! Да, бинар­ную систему счисления в компьютерах никакой другой не заменили, но на оптронной и световодной базе компьютер они сделали раньше, и по производитель­ности лучше, чем те, которые вот уже тысячи лет развиваются у нас. Да, частота процессора заведомо меньше, но ведь объём операций на порядки круче, и размер меньше, и работает на любом источнике света, хоть на свече; а нам с нашими технологиями, чтобы сделать сравнимый по быстродействию компьютер, потребуется целый кластер из сотен системных блоков, и всё равно на одной передаче данных между элементами кластера они нас точно сделают! И энер­гии наш сожрёт на тысячи порядков больше, и слож­нее будет на сотни порядков… Так же и тут, у Остро­вных с Полуостровными!

– И что это у Островных с Полуостровными «так же»? – Командир встал, вошёл в комнату с шаром и съёжившимся внутри Первым, и включил какой-то двигатель. Шар начал последо­вательно раздуваться, Первый приготовился искать где спрятаться, а Коман­дир так и застыл у дверного косяка, обернувшись спиной к шару, лицом к говорящему.

– Во-первых, помогая Островным, мы помогаем избавиться от пагубной нацистской идеи. О прево­сходстве одних людей перед другими без всяких усилий первых. То есть «по умолчанию». Если появле­ние подобных идеологий не пропалывать регулярно и очень глубоко, то бешеное количество человеческой энергии уйдёт не в созидательную деятельность, а в саморазрушение, самоистреб­ление, и за десяток лет войны воюющие стороны скатятся по уровню мораль­ного и ментального развития лет на двести-триста назад. И всё равно никакого толку не будет.

– Во-вторых, развивая подводные технологии, мы не столько усиливаем одну сторону против другой (но никакого прогрес­сорства в области технологий, ведь как мы усилим то, чего нету?), сколько помогаем всем людям заглянуть под поверхность моря и заду­маться не только о количестве пищи в море (что само по себе очень важно, на Земле человек обратил свои мысли на море лишь после того, как основательно его загадил), но и вообще помогаем людям присвоить морской шельф, использовать море в собственных целях. А присвоение и использование формируют отношение к морю как к ценности. А за любые ценности человек всегда несёт ответственность хотя бы перед собой. То есть море становится средой оби­тания человечества уже сейчас, на восьмой сотне лет существования человеческой цивилизации на этой планете.

– В-третьих, мы не можем, конечно, помочь всем и каждому, каждого обучить и удержать от дурных поступков, но вот привить собственные нормы морали, нравственности, хотя бы на собственном примере – да! А в связи с тем, что делаем мы это регу­лярно, и нормы эти не чудо заморское, а всё то, что было принято у дедов или прадедов, мы помогаем продолжить морально-нравственную традицию. Те самые нормы, по которым когда-нибудь и нам вместе с их потомками жить! То есть формируем морально-нравственные основы системы ценностей общего с потомками существования! То есть в русле главной задачи программы работаем на общее с потомками будущее!

– И ради этого стоило весь огород городить? Держать наверху в замороженном состоянии сколько там миллионов переселенцев, и сотни прогрессоров каждый год с промежутком в сто лет размораживать на год?

– Да, важный момент, я как-то и забыл… Забыл, что всё нынешнее население планеты сравнимо с количеством переселенцев, болтающихся в состоянии ледышек по орбите. И добавь к этому, что у потомков отношение к предкам, вернее, как они говорят, к Пред­течам, мягко говоря, критическое. Но в этом и есть третий слой нашей деятельности здесь!

– Третий слой? А ну-ка, давай подробнее! Как по мне, то «последыши» тут и без нас справляются очень даже неплохо, мы им всем и нафиг не нужны! – шар прекратил надуваться, заполнив всё доступное в спальной пространство и тихонько дзынькнул, как будто чокнулись два бокала Заморийского стекла. «Когда ж вы сдохнете, наконец!», – с отчаяньем думал Первый, лихорадочно вползая в нижнюю секцию надувшегося шкафа напротив входа в шар.

– Давай сперва ко сну приготовимся. – Сине­рукий заместитель засунул папку в карман куртки и наклонился расшнуровывать берцы на огромных своих ступнях. Командир, не отходя от притолоки, последовал его примеру, а Первый заранее пригото­вился к густому потоку амбре от целый день потевших в берцах ног двоих здоровых мужиков. А потом испуганно удивился: берцы были сняты, носки тоже, а никакого запаха пота не последовало! И вдруг эта маленькая деталь испугала его гораздо больше, чем то, что они до сих пор были живы, или эти их странные и малопонятные разговоры на Предтеченском.

А Эпроновцы разоблачились до нижнего белья и проследовали в защищённый от прослушки шар. И какую-то тяжёлую коробку взяли с собой. И злосчаст­ную папку. Несколько быстрых цепких взглядов на всё оборудование бокса, взгляды скрестились на нижней секции шкафа (другого закрытого от просмотра места внутри просто не было), взгляд друг на друга, два кивка. Открывается коробка. И заместитель нажимает на кнопку внутри, и работает вентилятор, и воздух внутри шара начинает пахнуть чуть по-другому. И вдруг приходит такая ясность, такая бодрость и весе­лье, что Первому хочется смеяться и прыгать, но нель­зя – он ждёт, пока заражённые уснут мёртвым сном. И как-то исподволь на Вейна накатывается зевота, а в ушах бухает вдруг зачастивший пульс. А заражённые тем временем делают совсем уже невиданные вещи: они разговаривая, раздеваются, они снимают с себя свои тела! И оказываются очень тщедушными и невысокими, с узкими плечиками, ростом может даже ниже Чарльза, а головы всё такие же огромные, и печальные пристальные глаза их смотрят Первому прямо в душу.

– Ну что, всё?

– Ну или ещё чуть-чуть. Всё как по инструкции, Земной воздух плюс Земное давление атмосферы для аборигенов смертельны. Безвозвратно смертельны, лопаются сосуды и внутреннее кровотечение прежде всего в мозг. А необычный состав атмосферы уси­ливает воздействие кислорода, то есть смерть сопро­вождается кислородным опьянением. Он умрёт счаст­ливым. Мы к их условиям хотя бы через биомодули приспособиться можем – и Заместитель нажал за ухом и снял с себя лицо и заднюю часть головы, как шлем. И голова у него оказалась с очень маленьким носом и практически без челюстей, только лоб и глаза были всё теми же, большими и скорбными. Тут и Командир снял с себя голову. И пощупал у теряющего сознание Первого пульс на шее.

– Чем он нас травил?

– Тебе же биомодуль уже сам всё про яд рассказал!

– Но ведь кродум и резко пахнет, и очень быстро разлагается?

– Кродум-кродум, только очень хитро обрабо­танный, там сахарозы очень много. Сейчас узнаем – и заместитель тщательно обшарил мало что соображаю­щего Первого, и достал из кармана ещё четыре боевых перстня в пакетах.

– Вот тебе и привет от современного местного Борджиа! А ведь как просто, окуни в сахар и закрой герметично – и быстрораспадающаяся биологическая мерзость становится долгохранимым и очень опасным оружием! Найти все упоминания, и удалить, потому что не дай Бог тут догадаются кродумом боеприпасы начинять. Хотя я не технарь, я биолог и социолог, по вопросам технического и технологического развития оружия это к тебе…

– И вот как тебе этот кродум к твоему третьему слою? К морально-нравственному развитию местного общества?

– А тут морально-нравственное только через синхрониза­цию с твоим, с научно-техническим. Вот скажи сам, зачем мы так усиленно ищем эту музейную подлодку, проект шестьсот семнадцать, если сами восемь лет назад позволили её из музея угнать?

– Ну, во-первых, позволял не я, а другая смена…

– Замечательно, так и запишем! Дорогие потомки, и в буду­щем ваши Предтечи тоже будут бояться брать на себя всю полноту и тяжесть ответ­ственности за командные решения!

– Хм, а ведь и вправду, да!… Гадство какое, про себя-то и не задумывался!… А во-вторых… А во-вторых, анализируя развитие техники и технологии, мы приходим к тому, что то, что полвека назад было слишком новым и несвоевременным, сейчас вполне может подтолкнуть развитие цивилизации на новый уровень! Они ведь пока ещё не умеют перерабатывать нефть без потерь, да и самих ректификационных колонн пока у них очень мало, так что парогазо­турбинный двигатель, да по их нынешнему техно­логическому уровню исполнения, да ещё при компью­терном управлении, может стать если не прорывом, то рывком! И использование, и развитие его после войны, победившей, но очень дорого за это заплатившей стороной гарантирует, что основное применение дви­гателя будет мирным, гражданским. А не военным, как в случае с Полуостровной Олигархией.

– Вот! То есть и ты признаёшь, что любые технологические рывки и прорывы идут на пользу всему планетарному обществу только в том случае, если их осуществляет, внедряет и использует исклю­чительно моральная по своим ценностям сторона! То есть любое «двойное назначение» будет либо мораль­ным, либо аморальным в зависимости от того, кто это «двойное назначение» первым использовал! Вот это мы здесь и продвигаем, причём исключительно в пользу моральной стороны! А то, что не содержит в себе «двойного назначения», но может быть использо­вано только для аморальных целей – или истребляем, или тормозим в развитии. Как минимум до тех пор, пока у него не появится «двойное назначение». Чем эта наша социально-биологическая деятельность не сл­ужит главной задаче программы?

– Вот ты опять про главные задачи программы, а ведь без этой надоевшей железки – Командир пнул ногами собственное эпроновское тело – мы здесь сдох­нем, как вот этот! – и кивнул на действительно поте­рявшего сознание Первого.

– Толку в этом всём, если наши последыши не хотят ни видеть нас на своей планете, ни что-то делать для исполнения заложенной программы, уменьшать количество углерода и уменьшать давление на плане­те, хотя бы ещё в два раза?

– Вот ведь умеешь ты по больному ковырнуть, да? Нет, я понимаю, это в ответ на мою к тебе «ответ­ственность за командные решения», тоже заслуженно. Вспомни!

– Да, конечно, для глобального планирования у нас у всех ранга со званием не хватало, но ведь научные-то выкладки публиковались в межкорабельной сети, потому вспомни. Там были кривые воздействия на атмосферу. Ты же технарь, не я! Где-то к рубежу седьмого и восьмого столетия первоначальные смерчи с ураганами, вызванные посевом кислотобиндеров, должны улечься, устояться. Это как волны в кастрюле, которую перемешивали ложкой, а потом ложку убра­ли, а густое варево всё ещё колышется. И что будет в кастрюле, когда всё успокоится?

– Что-что… Тяжёлое опустится на дно, лёгкое всплывёт наружу, среднее, под действием кипения, будет всплывать и опускаться.

– Верно. Первым признаком того, что всё прихо­дит в норму, будет возможность полёта, хотя бы над поверхностью: смерчи и ямы плотности над жидко­стью, над морем, будут жить дольше, чем над сушей. Мы это вряд ли увидим, скорее, увидят в Метрополии. А дальше всей планете Поляриз грозят страшные полтора-два века! Всё то плотное, что сейчас крутится в атмосфере, начнёт выпадать на поверхность! Будут не то, что пылевые бури, будут земляные дожди: атмо­сферная вода, соединяясь с углекислотой и под воздей­ствием атмосферного же электричества, будет выпа­дать твёрдыми осадками. Я точно формул не помню, что там высвобождается и улетает вверх в атмосферу, что выпадает пеплом с песком, но будет жутко. И за счёт этого атмосфера вырастет в объёме и снизит давление. Чтоб к концу тысячелетия мы смогли-таки начать трёхлетнюю программу дегибернации и высад­ки колонистов…

– То есть нам осталось всего-навсего два года?

– Ну если это случится до нашей следующей вахты, то да, всего-навсего ещё две вахты. Два года с промежутком в сто лет. Ну или три. По времени Поляриза, конечно.

– Казалось, так долго, так трудно, а вот оно, уже почти всё, почти конец!

– Что, два года для тебя теперь совсем не срок?

– Может, потому что этот год уже заканчивается, но год так быстро пролетел, что, кажется, и семьдесят раз по году до этого совсем немного.

– А ведь местные, как ты говоришь, последыши, живут в среднем меньше семидесяти! Шестьдесят пять!

– Да, вот это для меня тоже непонятно, почему. Почему мы, их предки, в среднем доживаем до двух­сот тридцати, хотя и до трёхсот двадцати доживают, тот же Навигатор Ерофей Ёрш, а они максимум до восьмидесяти девяти? Биология-то одна и та же?

– Не совсем. Стартовая биология как наслед­ственность – да, одна и та же, и любая местная жен­щина понесёт и выносит твоего ребёнка полностью здоровым. А потом включается среда. Не забывай, что первое, с чем сталкиваются наши прогрессоры, это шок. Шок не только и не столько психический, например, от внешности потомков, какие они громадные, скуластые, костистые, но прежде всего биологический: здесь очень много жизни!

– Много больше, чем на орбите, в стерильных из-за космоса коридорах орбитальной станции. Там, на орбите, главные события внутри, в информсети, в мыслях, а тут? Да и сами местные живут более хаотично, сумбурно, посто­янно делая массу разных дел. И, как часто кажется, если поток дел ослабевает, если вместо наваливающегося урагана просто полноводный, но тихий и предсказуемый ручей, они сами начинают искать себе на голову приключений.

– Посмотри хотя бы на нашего хозяина. Да, понятно, когда ты арестован и сидишь в камере фрега­та в наручниках, а твой сейнер потоплен, не хотеть бороться, как-то менять своё жизненное положение – это уже патология. Потому всё, что было восемь лет назад, можно рассматривать вот таким вот экстраорди­нарным форс-мажорным адреналиновым штормом. А сейчас? Уважаемый, старый, инвалид, даже пенсию платят, хотя он, вроде бы, эту пенсию от семьи прячет, никому о ней ни слова не говорит. Хозяйство на нём, трактир с кухней, внуки есть, но он же на месте не сидит, сам себе ищет приключений! И этот его «Аквахостел» – чем не авантюра? Да, хорошо просчи­танная, детально и тщательно продуманная, но ведь авантюра! Что будет, если не выдержит подводный грунт? А если клиент не попрёт? Если, в конце концов, изменятся или мода на такой вот отдых, или погода, и море станет таким же, как на Джей-Си-четырнадцать, то есть постоянно штормящим?

– А ведь он, хоть и старик, и инвалид, помимо этого, ещё и рыбу ловит, ещё и уголь контрабасит, ещё и в шпионские игры лезет, и сам партизанит! Пом­нишь эти пропавшие месяц назад военный сухогруз Заморских и фрегат Уводяны�