(Продолжение; начало в № 1, 2 и 4 за 2023
VI. Продолжение
Зря думали Первый, Пятый и Шестой, что Второй и Четвёртый казнены на электрическом стуле. Нет, Второй погиб в бою, а Четвёртый оказался везучим: если Второй умудрился нарваться на пулю ещё на земле Метрополии, то Четвёртый, хоть и раненый, но перешёл-таки границу. Где его и взяли Загорийцы. И тут же, по горячим следам, но под протокол, вернули Метропольцам. Начальник погранзаставы, подписывая протокол передачи-получения, так и сказал ему, зажимающему ладонью кровоточащую дыру в боку:
– Везучий ты, падла! Так бы я бы тебя просто добил, чтоб не мучился. А теперь что остаётся? Ну, будешь мучиться и нас всех собой мучить! – и вызвал к нему медиков.
Медики были вовсе не коновалами и дело своё хорошо знали. Но также хорошо знали, с кем имеют дело, потому на лишние сантименты, обезболивающие и укрепляющие вообще не тратили времени. И если Четвёртый сначала боялся, что среди медиков будет Метропольская спецура, то в конце лечения он уже сам попросился к спецуре, сам захотел давать показания.
И рассказал, всё рассказал: и про свои бандитские похождения, и про то, что и как они творили, выходя из Полуостровной Олигархии, и в сопредельных странах, и всех своих подельников сдал, и бандитских, и выживших «Чёрных Псов». И как будто испытал облегчение. А потом уже спецура Метрополии ломала голову, в какую же из сопредельных стран его экстрадировать: по совокупности состава преступлений ему в Метрополии явный кирдык, высшая мера без права смягчения, но ведь такое редкое ныне полное и чистосердечное сотрудничество со следствием! И оказалось, что меньше всего за ним числится именно в Острове, всего-навсего измена Родине, но и при смягчающих. Тут и признание Суверенитета подоспело, и Четвёртый был успешно экстрадирован в Суверенную Республику Остров.
Здесь ему тут же приговорили четвертак, но учитывая полное и чистосердечное раскаяние и глубину сотрудничества со следствием, скостили срок до пятерика плюс десятка условно. Червонец строгача плюс пять на поселении, плюс червонец условно. И отправили на Мэриленд. Поближе к тем, кому лично он насолил больше всех – к Полуостровным нацистам.
Мэриленд ещё только освобождался. В Мариполисе ещё кипели бои, ещё гибли ополченцы и окопавшиеся на Литейном нацисты, по заминированным подвалам ещё сидели и умирали от голода и жажды местные жители, по ночам снайперы и пулемётчики просачивались через подземелья и шахтные штреки в город, вили себе гнёзда на верхних этажах зданий, но обогатительные комбинаты и порт были уже наши – и прекратилось восьмилетнее разграбление природных недр Острова Олигархией, уже никто не мог вывезти богатые руды прямо к Уводяным, а средние и бедные переплавить тут же на месте.
И началось под непрекращающуся канонаду восстановление города и острова. А восстановление всегда начинается с разборки завалов. Тут-то Семён Белянин, Сэм Беллами, Четвёртый Чёрный Пёс, и начинал отбывать своё заключение.
Дело было трудное и опасное: не всегда руины были полностью разминированы, очень часто в подвалах скрывались мирные жители, да и сами руины так и норовили опрокинуться на голову разбирающих их по кирпичику зека. Но учётчики строго следили за количеством и качеством извлечённого стройматериала, и для того, чтобы заработать на дневную усиленную пайку (чай! пюре! рыба! а если повезёт, то ещё и сахар, и масло, и варёное сало! а не только жидкий крупяной супчик, тарелку клейкой перловки и четвертушку хлеба), приходилось достаточно тщательно и бережно извлекать каждый кирпичик, каждый шлакоблок, каждую балку или – вот это уж точно считай повезло! – каждую целую плиту перекрытия.
Но такое нудное ковырянье было вовсе не по нраву абордажника в прошлом, и Семён решил это дело взять на абордаж. Долго думал, представлял, а если вот эту стену вот прямо сюда, да с размаху, да чем-нибудь тяжеленным, как кувалда или тяжелее, то что с ней будет? Долго подбирал материалы и инструменты, ещё дольше сговаривался с подельниками. И однажды решился.
Конвой, как всегда, огородил очередной разбираемый квартал, по периметру подогнали грузовики учётчиков, и внутрь периметра выпустили зека. И часу не прошло, как в центре квартала, возле чудом стоявшей стены многоэтажки раздались непривычные вопли «Бо-о-ойся!», а потом эта стена рухнула, осыпаясь, вниз. И тут же, не успела пыль осесть, весело застучали маленькие молоточки, отбивающие с кирпичей остатки цемента и штукатурки.
Так уж случилось, что как раз в это время возле этого квартала находилась Мэри Ред, Кровавая Мэри, начальница колонии и организатор первоначального этапа восстановительных работ. Немедленно был сформирован конвой, и лагерное начальство выдвинулось в глубь квартала, к обрушившейся стене. Лицо Кровавой Мэри, и так исковерканное шрамом режущего удара тесака поперёк носа, плюс шрамом от пули, скользнувшей от глазницы поперёк лба, тут покрылось красно-белыми пятнами, что всем, хоть чуть-чуть знающим эту полковницу, не предвещало ничего хорошего.
А из кучи оседающей пыли навстречу разрывающемуся звуками сирен конвою выскочили пятеро зеков в серых от пыли, а не как положено, полосатых коричнево-оранжевых, робах. Выскочили и построились, и правофланговый, сделав два уставных шага вперёд, поднёс руку в отдании чести к шапке-бескозырке, а потом опомнился, сорвал шапку и застыл по команде «смирно».
– Какая сволочь тут такую хрень творит? – выпрыгнувшая из не успевшего остановиться автомобиля разъярённая полковница в громкости и выражениях не стеснялась.
– Разрешите доложить, мы! – стоявший без головного убора спереди строя воспользовался тем, что Кровавой Мэри просто не хватило дыхания на ор. – Обрушена стена по предварительным расчётам тысяч на сто пятьдесят кирпичей. Впятером отбивать от раствора и штукатурки будем очень долго. Требуется помощь!
– Ты, урод, кто такой? Кто такой, я тебя спрашиваю? – полковница уже даже не краснела, а малиновела всем лицом, без пятен.
– Разрешите доложить, зека Ща восемь, пять, четыре! В прошлом Сэм Беллами, абордажная команда «Чёрного Пса»!
– У-у-у-хххх… – Мэри Ред вдруг как будто вся сдулась, и лицо её начало как-то очень быстро бледнеть. – «Чёрный Пёс»? Абордажник? А-а-а… Впрочем, не важно! – и тут же, требовательно руку за спину, в сторону выскочившей охраны и свиты. – Дело зека Щ-854 сюда, немедленно!
Ну и пока там за спиной быстро шуршали, чего-то где-то запрашивали, выводили на экран планшета, уже более спокойным голосом, но ещё со скандальным надрывом:
– Докладывайте подробно!
– Докладываю. Неустойчивое состояние стены, простите за тавтологию, просто просило её обрушить. Был сооружён журавль, – кивок головой на неуклюжую конструкцию из трёх ног, перекладины, с одной стороны на длинной верёвке привязанной железке перекрученного тяжеленного швеллера, с другой стороны. – Ящики, полные камней. Место удара рассчитано исходя из размеров стены и факторов неустойчивого состояния, на глазок. Общее время подготовительных работ назвать трудно, собрали сегодня эту конструкцию минут за пятнадцать.
– Значит, просто раскачали и ударили, и оно всё бум, и осыпалось, да? – сарказм начальницы возрастал по мере того, как она углублялась в чтение дела заключённого. – А если бы там, в подвале, были мирные жители?
– Докладываю. Извлечены, вынесены все, в том числе и мёртвые. Сложены вон там, под стеночкой второго дома справа. Выносили все. Путь в подвал разведан заключённым Ка три один пять, Ваня у нас в прошлом форточник, куда угодно пролезет.
Быстрый взгляд на сложенные в ряд тела в явно цивильной одежде, кивок назад – двое медиков сорвались и побежали к лежащим.
– А если бы вход в подвал заминировали?
– Докладываю. Минирование в виде растяжек гранат и страхующих противопехотных мин присутствовало, проходы разминированы заключённым Эф четыре семь девять, Гера в прошлом медвежатник-домушник, ему и сейфы, и мины, всё знакомо. Мины и гранаты извлечены, сложены в канализационном колодце у следующего дома слева. – Тут уж без кивка начальницы сразу семеро с оружием наперевес сорвались и побежали в указанном направлении.
– И кто это всё придумал?
– Докладываю. Я. Заключённый Ща восемь пять четыре, Сэм Беллами.
Повисла пауза. Мэри Ред читала дело зека.
– Разрешите обратиться!
– Мнн-да? – задумчивая Мэри Ред опять чесала рассекающий нос шрам.
– Вы бы придержали этих орлов, там ещё в стене схроны найдены.
– Схроны?
– Ну или закладухи, не знаю, как правильно назвать. Со стрелковым оружием и боеприпасами. На батальон не знаю, но на роту точно хватит.
– … Где?!
– Да вон там, как раз на стыке обрушившейся стенки и той, что стоит!
Тут уж началось вовсе странное и для обычных заключённых непривычное. Их заштатный и ничем не примечательный седьмой отряд тут же вывели из квартала и расположили – прямо в начале рабочего дня! – на отдых, на соседнем, не так давно очищенном участке. А мимо отдыхающего отряда внутрь нового квартала так и полетели автомобили с начальством: и своим, лагерным, и армейским, и гражданским, и инженерным, и даже особисты с секретчиками. А потом – и часу не прошло! – вдруг пополз слух, что им всем – всем! – наряд «за сегодня» закрыли с полным выполнением плана, ну прямо так и сказал армейский «ну и нарисуйте всем в этом отряде сколько там по максимуму положено, восемь плюс пять!».
А Четвёртый и четверо его помощников всего этого не видели. Они сидели в тёплых кунгах, пили чай, много чаю, сколько хочешь, столько и пей, да ещё с сахаром, и писали. Писали подробно и тщательно то, что делали, как делали, что при этом думали, и что говорили в это время другие, почему делали так, а не иначе, и что в результате получилось.
А потом прямо на место отдыха седьмого отряда привезли обед, да ещё в армейском полевом кухонном модуле. И, вправду, каждый зек получил вместо супчика наваристый борщ, и «богатую» рисовую кашу, да не просто так, а с сосисками, и даже салат из квашеных водорослей, и хлеба сразу по четвертушке, и чай, и к чаю – невиданная роскошь! – галеты. И сидели зеки, разомлевшие, осоловевшие от нежданной сытной еды, и тихо-тихо, с восхищением, думали, что же там такого сотворил этот шебутной и полубезумный Щ-854, что на весь их отряд свалилось такое счастье, и как и чем теперь весь отряд перед отсутствующими будет оправдываться.
А виновники этакой везухи в это время наворачивали по второй порции пюре с жареным мясом и прислушивались, как за стенкой кухонного кунга Кровавая Мэри собачилась с каким-то гражданским инженерным начальником, точнее, только ответы гражданского:
– Ну и ничего странного, вполне нормальный инженерный подход, называется «малая механизация»! Конструкция, конечно, дендрофекальная, но, как ни странно, вполне рабочая! А дальше – по вполне стандартному разделению труда: инженеры создают и применяют оборудование, обслуживающий персонал обеспечивает работоспособность установки, специалисты по очистке камня отбивают раствор и штукатурку, специалисты-транспортники обеспечивают разгрузочно-погрузочные и обеспечивают вывоз готового продукта. На всю вашу колонию потребуется десяток инженеров, пять-шесть десятков обслуживающего персонала, с десяток инженерных машин и пару-тройку десятков грузовиков. Ну, шофёры и автомеханики, конечно, склады для топлива и запчастей, склады для готовой продукции, общий бюджет не более трёх-пяти миллионов…
– Как «дорого»? … Как «неоткуда взять специалистов», а эти? … А самим готовить кадры? … Подожди, ты хочешь сказать… Да у вас что, даже банальной специализации по разделению труда нету? … Да что ж вы, в самом деле, живёте в этом архаичном предтеченском легендарно-Земельном времени, примитивных пещерных копателей пирамид?
Помощников Четвёртого мурыжили ещё день, а самого Четвёртого целую неделю. Приезжали холёные-лощёные из Столицы Острова, задавали вопросы про всё, и про детство с юностью, и про работу слесарем-механиком до войны, и про боевой путь, и про гибель «Чёрного Пса», и про «художества» после. И, рассказывая одно и то же, Четвёртый как будто каждый раз немножко, но очищался от сотворённого. Но каждый следователь, уходя, бубнил протяжно «да… наворотил ты дел…».
Но больше всего достал Семёна тот самый гражданский инженер, с которым Кровавая Мэри собачилась. Сначала то вспомни, то сообрази, куда ты смотрел, о чём ты думал, когда у тебя «в голове щёлкнуло» и ты придумал; а потом вообще отдельные задачки «А вот длинный коридор, с одной стороны кухня, там тепло, потому что еду варят, с другой стороны охрана, там тепло, потому что по уставу топить положено, а посередине во все стороны от коридора камеры с зеками; как сделать, чтобы у них тоже было тепло?». Или «ты в тылу врага, у тебя трое караульных: слепой, глухой и хромой; кого ты поставишь караулить ночью? кого в сумерки? кого днём? почему?». Замучил окончательно, но возмутиться мешало то, что однажды он услышал, как Кровавая Мэри говорила инженеру «товарищ Изя», а он ей «Машенька». А Кровавую Мэри после случившегося Семён сильно зауважал.
А потом было утро седьмого дня, и инженер признался:
– Разворошили вы с товарищами той стенкой сонное царство. Там сейчас на базе вашей колонии особо тяжких без военнопленных формируется что-то типа штрафных отрядов МЧС, но в опасных районах. Конечно, будет специализация, и минёры, и пожарные, и медики-спасатели, и сапёры-строители. Всем будет идти год за два, и в случае получения травмы на производстве – полная амнистия. Ну и учёба по специальности. К слову, Ваши подельники, все четверо, уже там, и, как его, скокарь? … короче, Ваня, уже преподаёт. Да, ещё. Мэри Ред подала на вас на всех пятерых наградные, или как это правильно называется. На сокращение срока. Вашим подельникам по два года скинуть, Вам три. Утвердят, скорее всего, половину, по году им, полтора Вам. Нет, не мне спасибо, ей, потом, сами. Пойдёте в штрафники? Кем? Спасателем или строителем? Ну тогда у меня к Вам другое предложение.
Инженер встал и неспешно зашагал по короткому кабинету от окна к двери: три шага туда, три обратно. И рубил слова и мысли сообразно шагам.
– Вы показали себя тогда командиром. Командиром, отбирающим кадры. И изобретательным к тому же. Психологические тесты пройдены тоже успешно. А в дальнейшем, даже в штрафных МЧС, растёт опасность конфликта интересов. Вам дадут много возможностей и свободы, но командовать никто не даст точно. Дисциплина будет железная, как на Чёрном Флоте. А Вы уже попробовали этого хлеба – власти над людьми. Вот чтоб избежать даже возможности конфликта в будущем. Предлагаю Вам перевестись в другой лагерь. Лагерь военных преступников и военнопленных. Формально Вы можете находиться и тут, и там, в любом. Там тоже год за два, только они работают в таких условиях, что выживают редко. Шахты. Без всякой автоматики и механизации. И без техники безопасности. А уже оттуда я смогу забрать Вас к себе.
– Чем мы будем заниматься? Да всё тем же, что Вы сделали здесь один раз. Решать задачи, решения не имеющие. Дендрофекальным методом и подбором кадров создавать малую механизацию на очень острый и горячий случай. На каждый случай свою. И запустить процесс. Для того, чтобы сказку сделать былью. И в тылу, и на фронте. Легко не будет, а опасно будет точно. Но вот того, чего никак не смогут гарантировать в том, новом лагере – опасности травмы или ранения при исполнении, – я Вам гарантирую полной мерой буквально с первых минут работы со мной. Так что придётся стать героем. Подробности – потом, если согласитесь. Согласны стать героем?
И Четвёртый согласился. И если и жалел, то только те три дня, которые провёл в шахте, сидя на лавке («лаве») в забое и выбивая кайлом из пласта уголь в мешок, закреплённый между его лодыжек. Дневная выработка измерялась в мешках, пока мешок не наполнил, с лавки не встать, а роста и длины рук, по сравнению с сидящими на той же лавке бугаями, военнопленными нациками, ему не хватало. Да и отношения между заключёнными в отряде были очень далеки от коллективных: как будто весь накал и всю ярость уже закончившейся для них войны эти люди принесли, притащили за уши даже сюда, на зону, в отряд зека, в шахту с доисторическими условиями добычи угля.
А потом на утреннем разводе рядом с начальством появился этот инженер, и Сэм Беллами, точно по уговору с Изей, попросился для разговора с Израэлем Хендсом. И началась жизнь рисковая, неспокойная, опасная, взбалмошная, но страшно интересная. Их в команде, не считая Израэля Хендса, было всего семеро, и Сэм опять оказался Четвёртым. И не удивился, когда оказалось, что Первый от рождения слепой в огромном ультразвуковом шлеме; Второй – глухонемой с тонкими музыкальными пальцами и непреодолимой страстью что-то взорвать или, наоборот, разминировать; Третий – хромой, точнее, безногий с огромным технологичным протезом, на котором он умел застывать абсолютно неподвижно и беззвучно. Пятый, Шестой и Седьмой были такими же уникумами «на все случаи жизни», как и Семён, оторви-головы с чем-то умнее соломы под черепом, но абсолютно мутным и неприглядным прошлым. Впрочем, прошлым делиться или хвастаться тут было не принято: вместо имён личные позывные, на операции цифровые позывные, и только. И Сэма это устраивало, наверное, так же, как и остальных.
И с умной, редкой, тонкой и точной электроникой он познакомился, научился работать и полюбил её, и за линией фронта в тылу врага побывал, и даже взлететь в небо на аэростате с гелием и подвешенной бомбой пришлось, всего хватало. Так хватало, что, вернувшись во временную располагу команды и, упав спать без сил, зачастую просыпался, трясясь и стуча зубами от ужаса, и отпускало это хорошо если через день, а не через неделю.
И героем он стал, как и все в команде. За каждое успешное дело Изе «капала» то медаль, то звёздочка нового звания, а ему и другим подчинённым «косили срока». Не только «червонец строгача», но и «плюс пять поселения» закрыл полностью ещё до осенних холодов. Тогда, когда, пробравшись через стоки и канализацию в подземный бункер, сумел-таки освободить двести тридцать человек заложников, стариков, женщин и детей, до того, как нацики взорвали плотину, ГЭС и завод, под которыми этих заложников держали.
Да, пришлось изобретать на ходу, опять дендрофекальным методом; да, заранее приготовленная труба из плёнки в конце концов не выдержала обратного пути через канализацию и стоки, разорвалась и потекла, но, во-первых, это было уже не в зоне взрыва, а во-вторых, Сэм к этому моменту стал таким же запасливым и прозорливым, как и Изя, и тут же, под льющимися на голову нечистотами, вытягивал по одному гражданскому из утопающей старой трубы и запихивал в новую. А за спиной в рюкзаке оставалась третья, последняя, и он так до конца и не знал, выдержит ли вторая, хватит ли в ней людям воздуху ещё на километр пути…
Погиб Сэм Беллами уже в декабре. Задачка была не новой, просто в очередной раз убрать неудачно «зависший» боеприпас с пути эвакуации и подхода атакующих войск. Неприятной в этой задаче была срочность: эвакуация уже шла, и колонны гражданских, медленно чавкая, брели по притопленным сланям в густом ледяном болоте. А по берегам болота дожидалась очереди войти в прорыв целая мотострелковая бригада.
А ракета зависла на обрывистом берегу ущелья, как раз посередине между началом русла заболотившейся речушки и её устьем, где, собственно, и происходило развёртывание наступающих войск. И опасно раскачивалась при порывах ветра, демонстрируя маркировку химической опасности. Семён взял с собой надувной аэростат, баллон сжиженного гелия, надел скальные туфли и полез. И только забравшись на гребень, уже сверху самой ракеты, убедился, что с другой стороны ущелья, тоже в глубокой низине, враг оборудует миномётную площадку, да не для батареи, а для целой бригады, и уже даже мины завозит. И сама ракета оказалась с секретом: мало того, что у неё первая боеголовка была химическая, у неё ещё был и кассетный снаряд с мелкими поражающими элементами. И взрыватель был, естественно, взведён.
Но совсем нехорошо Семёну стало, когда он увидел, что ракета не просто так зависла, что при пуске просто не убрали предохранительную заслонку между первой и второй ступенью, потому первая выгорела, а вторая не стартовала, зато теперь, после удара о скальную гряду, заслонка выпала и стартовый запал был в долях миллиметра от контактов стартового разрядника. А гадать, есть ли ещё в аккумуляторах заряд, и хватит ли его для розжига второй ступени, можно было долго и безрезультатно.
Ракета опасно раскачивалась от шагов Четвёртого по её корпусу, но повернуть и сбросить её на головы вражеских миномётчиков Сэм бы не смог: стартовый вес ракеты чуть-чуть не доставал до трёх тонн. Конечно, первая ступень выгорела и отошла, но… И тогда Семён принял то решение, которое стоило ему жизни, но спасло от смерти десятки тысяч наших.
Семён прицепил тело аэростата снизу под самым носом боевой части ракеты, так, чтобы аэростат, наполняясь, приподнял и перевернул ракету в другую сторону. А потом проколол оболочку аэростата, и удерживал точку прокола зажатой в кулак в течение всего времени, пока гелий выходил из баллона. И когда аэростат поднял ракету, ему пришлось, удерживаясь другой рукой и ногами за сетевую оплётку аэростата, тоже подниматься в небо. Тут и сработал стартовый запал, рывком Сема Бэллами оторвало от оболочки, он, падая вниз, попал под факел стартующей второй ступени, сгорел, а тело рухнуло вниз, на камни. Но тут же газ из аэростата стал выходить, махина аэростата сработала как плавучий якорь, ракета развернулась вокруг быстро опадающей оболочки и ухнула вниз, точно на позиции миномётной бригады.
Наверху, за камнем, Изя нашёл радиошлем Сэма. Внутри маркером было написано то же, что сказал сразу перед наполнением газом Четвёртый без кода в эфир вслух: «Жаль, что я так и не узнаю, правильно ли я рассчитал». И, хоть Изю сначала покоробило это «рассчитал», тут невозможно было рассчитать, только угадать, но целую неделю после этого он напивался вечерами вдрызг, и, глядя внутрь шлема, повторял «правильно, Сёмочка! Ты всё правильно сделал, мальчик!».
Как водится, на павшего геройской смертью градом просыпались награды «за всё хорошее»: и за геройскую гибель «Чёрного Принца», и потопление «Немезие» тоже. И даже вопрос с тем, что Четвёртый был сурово осуждён в Метрополии сумели обойти стороной: в Метрополии осудили кого? Семёна Белянина, который, к тому же, честно отбыл, кровью, доблестным трудом и подвигом оправдал и искупил. А мы ставим памятник и награждаем орденами кого? Да ополченца первой волны, абордажника с позывным Сэм Беллами, и это ещё нужно доказать, что это одно и то же лицо! Но Метрополия, как всегда, что-то кому-то доказывать и не собиралась, тем более по такому поводу…
VII. Слепой Пью
Через пять недель после удачного улова кефали
Санычу Ерёменко, Степанычу Мельничуку, Захару Емельянову, Владу Ульянову, Ольге Дмитрук, другим парусным капитанам степного донецкого края.
«Через тернии» не всегда к звёздам, но всегда к Победе. А если ещё не Победа, значит, это всё ещё тернии. И что там братец Кролик рассказывал про терновые кусты?
«Косатка», в отличие от остальных судов будущего «Чёрного Флота», была оснащена дорогущими бензиновыми двигателями с самого начала. Очень скоростной и низкосидящий моторно-парусный тримаран с самого начала планировался Полуостровной Олигархией даже не столько как рейдер (хотя всё необходимое для перевозки десанта было устроено в центральном корпусе), сколько как флотский пакетбот, конкурирующий по скорости с коммерческими экранопланами, но гораздо дешевле и надёжнее в обслуживании и эксплуатации. В боковых корпусах, аутригерах, размещались двигательные установки, балки между ними были оформлены как несущие плоскости экранопланов, под центральным корпусом выдвигалось гидравлическое антикрыло, в самих плоскостях – привет от пакетботов! – располагались турбины двигателей, способных создать эффект воздушной подушки, потому непроходимых глубин для «Косатки» не существовало хотя бы теоретически. А Павло Дальнозорченко служил на «Косатке» заместителем командира по тыловому обеспечению, зампотылу.
Служил Павло на «Косатке» долго, с самого училища, и капитанов «Косатки» на своём веку перевидал немало. И у каждого пытался чему-нибудь научиться в управлении судном. Даже прекрасно понимая, что не с его зрением и здоровьем, не с его медлительностью и вдумчивостью мечтать когда-нибудь подняться на мостик хотя бы третьим помощником, но любил Петро это дело – учиться. Не всё он понимал, а из того, что понимал, ещё меньше мог повторить, но бесконечные восхищение, почёт и уважение не только мастерскому, но и просто умелому управлению громадным по своим размерам и сложнейшим по устройству судном – это в нём подкупало каждого из капитанов «Косатки». И каждый хотел перед ним чем-нибудь шикануть, выпендриться, сделать небывалое. Как ни странно, оценка этого тыловика для многих значила больше, чем оценка экспертной комиссии при переаттестации на должность, звание, право управления и капитанский чин.
А когда случился госпереворот и к власти пришла хунта, оказалось, что по национальному признаку из всей кают-компании «Косатки» новому правительству Олигархии подходит только он один, действительный и полноценный «уводяный». И на него пришёл рестрикт «экзаменовать и допустить на капитанский мостик». Почему-то этот рестрикт нового правительства вызвал такое же оскорбительное отношение, как плевок в лицо, и большинство офицеров «Косатки» в знак протеста покинули судно. А Дальнозорченко, хоть его и не экзаменовали, остался.
Служба тыловика, если вдуматься, это собачья служба: с одной стороны, в его подотчёте и распоряжении огромная куча ценного имущества, с другой стороны, в действительности экипаж и офицеров из этого имущества интересует весьма ограниченный круг вещей. И все эти вещи необходимо держать на особом учёте, то есть не выдавать. Не давать не только младшим офицерам и матросам («а вдруг капитану и помощникам понадобится»), но и не выдавать даже в случае реальной служебной необходимости, как минимум, до тех пор, пока не окажется, что без этого дело совсем швах. Потому как объекты особого учёта очень трудно списать, но ещё труднее выбить на складах вместо выданных и списанных. А собачиться ни с командой, ни с кают-компанией Павло не любил.
Именно тогда, в самом начале службы тыловиком на «Косатке», прибег Павло к нехитрой стратегии: он закрывал глаза. Ненадолго, изредка, но тем, кто нёс свою службу достойно и не напрягал службу тыла, вдруг допускались некоторые неуставные поблажки: то, например, при регулярной смене белья вместо нового, которое неделю назад выдано и уже в стирку, выдавалось опять новое, а предыдущее забрать «забывали», то в котелок кубрика службы вместо восьми котлет кок «обсчитывался» и накладывал десять, а то и, посерьёзнее, на стрельбах вдруг откуда ни возьмись расписывались за десяток выстрелов, а получали на складе целую дюжину.
Зная за своим зампотыла такую полезную «забывчивость», экипаж и кают-компания старались по мелочам и пустякам Павла не напрягать, не расстраивать. И если уж обращались за «особым учётом», то только тогда, когда, действительно, дело было швах.
А Дальнозорченко только того и было надо. Его тыловая отчётность считалась образцом, а служба тыла «Косатки» для всего флота примером, лично каплей Дальнозорченко всегда поощрялся за исполнительность и сообразительность, а когда после плановой замены двигателей в аутригерах на новые, более мощные и более экономичные, образовалось свободное место, то его заказ на герметичные ёмкости с доступом к ним из-под воды исполнялся и контролировался на уровне штаба флота и аппарата командующего: о пользе контрабанды, перевозимой самым быстрым и никакой гражданской службе не подотчётным военным кораблём, тайно мечтали на всех уровнях флотской иерархии.
Но тут грянул кризис, потом военный переворот и нацистская хунта. И Павло с самого начала понял, что не только свои, местные, Полуостровные тут воду мутят. И со всеми своими соображениями и мутными мыслями как раз перед рестриктом обратился к куму, офицеру разведки флота с Феодорского. Павло давно подозревал, что кум, выдавший своих дочек замуж за флотских Метрополии, имел к Метропольцам протоптанную тягу.
«Это не местные лохи Полуостровные тут воду мутят, Гена, это их в спину явно Заморийцы пинают, ведь глянь, откуда у нациков всё снабжение. Да и самим Заморийцам, я думаю, не настолько это всё нужно, не такой уж и аппетитный кусок Полуостровная, чтобы за него в войну влезать. Попомни слова мои, у Заморийцев и своих земель полно, а тут кто-то очень хочет сделать анклав. А лучше военно-промышленную базу. Тот, кому эта земля нужна пустая. Лучше вообще без населения. А кому – я пока не знаю». И кум, вздохнув, обнял Павло и шепнул прямо в ухо: «Сатанисты!».
Мысль о Сатанистах, обитающих где-то на другом континенте, с которыми у нынешних стран Северного и Южного материков контактов не было лет триста, а то и больше, ввергла Дальнозорченко в ступор и оторопь. Но команду кума Гены он выполнил точно, дословно и в срок: ничему не удивлялся, всё воспринимал, как должное, места службы не покидал, и, когда пришло время, с управлением «Косатки» разобрался. Ну как разобрался: выход в море и швартовка, постановка и уборка парусов, запуск и остановка двигателей, переход в аквапланирующий режим и обратно, без удара о воду брюхом, то есть освоил «курс очень молодого и глупого судоводителя» на посредственно.
Естественно, сам бы он с этим со всем не справился, нужна была помощь команды. А команду – младший офицерский, мичманский и матросский состав – он давно уже задобрил. И не забывал после каждого учебного выхода в море за свои личные деньги закупать бензин и выставлять оставшейся команде «походную чарку» высококлассного пойла.
А тем временем жизнь в Республике Остров, да и во всей Полуостровной Олигархии стремительно менялась, и в понимании ценностей службы тыла тоже. Во-первых, кардинально изменился «особый список»: полностью пропали редкости, яства и роскошества, прежде всего всем требовалось то, на что прежде особо и внимания не обращали, чего было на военном флоте в избытке: еда, вода и боеприпасы. И в мирной жизни промышленного и добывающего региона Угольного Архипелага теперь тоже этого не хватало: раньше всё это с избытком обменивалось на продукцию Острова, а теперь… И с этим Дальнозорченко помочь не мог уже никак, ни как зампотыла, ни как капитан «Косатки», всё стало на жёсткий учёт и ещё более жёсткий подотчёт. Вторым номером в списке стало то, что раньше никогда не требовалось, чего всегда было в избытке, что списывалось, как израсходованное, просто нераспакованными, по всем документам выданными и