Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Грохот ружейного выстрела – и ещё одна ворона шлёпается на асфальт.

Стрелявший – Родька, мужик лет под сорок, вечно пьяный, перезаряжает видавшую виды «ижевку» – двустволка раздолбана основательно, но для выполнения первой части родькиных обязанностей вполне годится.

– Как у нашего Мирона
На … сидит ворона!

Родька затягивает очередную похабную частушку, которых он знает великое множество.

– Мужчина, как не стыдно – мимо проходящая девушка пытается одёрнуть наглеца.- Вы хоть и при исполнении, однако такое…

– Стыдно – у кого видно, п…й отсюда, пока при памяти!.. – Про таких как он уже давно сказано «Не тронь г…о – вонять не будет»; да такого попробуй и тронь – после того, как в нашей стране религиозный культ Молоха признан главенствующим – с его служителями лучше не связываться. А Родька, как ни крути…

Выстрел – и пролетавший мимо дрозд падает на асфальт – рядом со своими пернатыми собратьями: воронами, галками, воробьями. Асфальт забрызган птичьей кровью, и тёплый летний ветер несёт по нему пух и перья.

Родька вытягивает из кармана чекушку водки «Золото Гелиогабала», от души к ней прикладывается, прихлопывает на щеке жирную муху. И выдаёт очередной песенный шедевр:

– …Знают дрозды, что дадут им п…ы –
Вот и не спят дрозды-ы-ы!

Да, Родька, как ни крути – помощник жреца Храма Молоха. Не носит вычурные одежды – не положено, лишь шеврон Храма, нашитый на рукаве грязной камуфляжной куртки, отличает его от простых смертных. И одна из его обязанностей, как записано и в трудовом договоре – «Отстрел птиц у монумента божества для последующего принесения их в жертву».

Упомянутый монумент поневоле внушает уважение одним своим видом: пять метров в высоту, чугунная рогатая фигура с полым брюхом и двумя отверстиями в нём в человеческий рост для входа и выхода; и с обеих сторон – лесенки.

Мальчик лет семи с пакетом сока в руках смотрит на убитого дрозда – и вдруг начинает всхлипывать. А Родьке – тому лишь бы покуражиться. Он подхватывает птицу – та почти утопает в огромной грязной лапище – и сдавливает так, что из полуоткрытого клюва течёт сукровица. Другой рукой хватает мальчонку за шиворот:

– Жалко стало, сопляк? На, поцелуй – может, оживёт – и смеётся оглушительно, тыча ребёнку в лицо мёртвой птицей. – А то и на его месте будешь!

Мальчик вырывается и убегает с перемазанной сукровицей рубашкой, а служитель Молоха вновь прикладывается к чекушке из кармана. И перезаряжает ружьё.

Вечереет, заходящее солнце уже просвечивает сквозь полое брюхо статуи. Родька вместе с двумя подоспевшими уборщиками сгребают тушки птиц с асфальта, матерясь волокут к монументу – двое затаскивают их в брюхо монумента, где за несколько дней уже собралась горка птичьих трупов: грубые рабочие ботинки давят полусгнившую плоть, кишащую белыми личинками, потревоженные мухи, расположившиеся на ночлег, поднимаются жужжащим облаком…

Наконец работа закончена – и Родька с подручными перекуривают, передавая друг другу «полторашку» пива.
Валька-бичиха подгребает.

– Чего надо, шалавая? – Родька скалится. – Принесло тебя…
Но у Вальки вид сегодня особенно значителен – она протягивает Родьке бумагу с двумя позолоченными печатями – у того аж брови поднимаются, и Родька смахивает с одной из них жирную трупную муху. Бумага – мандат от Верховного жреца, и в ней чёрным по белому значится: «Валентина Корзунова назначается на исполнение в течении часа обязанностей Мелькет».
Родька аж сплёвывает:
– Ты хоть не болеешь чем?. Хы-ы, а я теперь значит… того… вместо Него тебя пялить-то…

Внезапный порыв ветра вдруг колеблет полобрюхую статую. Напарники Родьки обмирают, ибо знают что это их Божество выказывает первые признаки недовольства. Родька машет им – уходите, мол! – и те не заставляют себя упрашивать.

– Ну, Мелькет, ложись уж! – Валька моментально скидывает свои видавшие виды спортивные штаны, и Родька пристраивается к ней, бормоча заученное и уже почти забытое: – Я ныне Молох, я ныне Баал-Зафон, и я восхожу к своей Мелькет…

Валька смеётся, хмельная, и ойкает, пока Родька-воплощение Молоха делает то, ради чего она здесь – потому что опарыши скользят по её обнажённому телу, и ей это неприятно.
И после кульминации вдруг по всей фигуре медного истукана словно пробегает дрожь: божество, видимо, удовлетворено последней жертвой окончательно… на сегодня. А завтра будет день – будет и пища… пища…

* * *

Скоро, когда чрево истукана наполнится трупами птиц – состоится Торжественное Всесожжение: вначале содержимое чрева будет облито бензином и подожжено – и первый дым уйдёт во славу Молоха. Затем по пылающим углям пройдут жрецы, потом, по затухающим – члены городской администрации, и в конце – по холодной золе, – простой народ. И все верят, что после этого станут подобны птицам – ибо получат духовные крылья от божества, которому они сейчас поклоняются.

А время приносить в жертву детей ещё не настало – так говорят жрецы.

Поделиться 
Перейти к верхней панели