Снова во льды!

1 декабря 1877 года Арктический комитет Голландии начал сбор средств на экспедицию. На стапеле верфи в Амстердаме заложили киль двухмачтовой деревянной гафельной шхуны «Виллем Баренц» («Willem Barenz»).  Её спустили на воду 6 апреля 1878 года. Она имела усиленные корпус и форштевень, окованные железом. Эта 150-сантиметровая обшивка в области ледового пояса позволяла оказывать сопротивление плавающим льдам. Научная программа морских исследований планировалась обширная. На борту имелись лебёдка для сбора биологических материалов со дна, приборы для измерения температуры воды на разных глубинах (включая максимальные), для изучения состояния и расположения льдов и многое другое.

В 1878 году шхуна вышла в первый рейс. Её экипаж – 14 офицеров и матросов. Командир – лейтенант I класса Антониус де Брюйне, старший офицер Л. Кольманс-Бейнен, лейтенант II класса Хеленус М. Шпильман стал вторым помощником и ответственным за магнитные наблюдения. В состав экспедиции вошёл англичанин, выпускник Оксфордского университета У. Дж. Грант. Плавание было скорее учебным, для выяснения ходовых качеств, особенно во льдах. По инструкции шхуна не выходила за пределы ранее изученной части Баренцева моря (севернее 78°17′ с. ш.).

Во вторую экспедицию шхуна «Виллем Баренц» отправилась в море в начале-конце мая, а возвратилась осенью, в сентябре-октябре, когда в арктических широтах уже наступила зима и деревянному паруснику невозможно было лавировать среди айсбергов и ледовых полей.

Самая удачная экспедиция

Эту вторую экспедицию (1879 года) также возглавил А. де Брюйне. В её состав вошли лейтенант I класса Г. ван Брукхюйзен (старший офицер); лейтенанты II класса Х.М. Шпильман и Г. Кальмайер; врач А. Фаассен; зоолог д-р Т. ван Лит де Хюйде и фотограф У. Дж. Грант. Лейтенанты Шпильман и Кальмайер «по совместительству» должны были вести магнитные исследования, а У. Дж. Грант – метеонаблюдения. Район плавания – морская акватория от м. Нордкап, самой северной точки европейского материка, до 25⁰ в. д., до о. Белого (норв. Kvitøya) и область баренцевоморской ветви тёплого течения Гольфстрима. Особо интересовала голландцев Новая Земля, где была запланирована установка памятных плит в точках пребывания Виллема Баренца три века назад.

В начале июля шхуна достигла кромки плавучих льдов в точке 75°35′ с. ш. и 23° в. д. Затем был кратковременный заход в порт Вардё на севере Норвегии, откуда голландцы направились на северо-восток. В ночь на 20 июля с его борта заметили первые льдины. К полудню шхуна дошла до кромки паковых льдов в точке 76°30′ с. ш. и 41°02′ в. д. Не имея парового двигателя и повинуясь только ветру, голландцы ходили по морю то к Колгуеву, оказавшись там 27 июля, то к Новой Земле, в районе западного устья Маточкина Шара (с борта наблюдали гору Первоусмотренную). Во время таких галсов они изучали течения в восточной части Баренцева моря.

14 августа у западного побережья архипелага голландцы не увидели на море льда, хотя год назад тут было невозможно пройти из-за льдин. Капитан А. де Брюйне решил попытаться пройти проливом Маточкин Шар в Карское море и попасть в Ледяную Гавань, где зимовал В. Баренц. Но, пройдя почти весь пролив на восток на траверзе залива Губина, 16 августа «Виллем Баренц» вынужден был повернуть назад. Восточное устье пролива было забито льдами и пройти в Карское море оказалось невозможным.

Дальнейшее плавание проходило вблизи плавучих льдов у о. Панкратьева (северо-запад Новой Земли), где до второго сентября проводились бентосные работы и измерения температуры воды. Севернее, у параллели 77° 40′, корабль некоторое время шёл по свободной воде, но в точке 78°20′ с. ш. и 55° в. д. «Виллем Баренц» окружили многочисленные льдины. Взяв курс на восток, где ещё не было льда, шхуна сутки шла по открытой воде примерно до 78° 40′ с. ш. и 54° 30′ в. д.

Утром 7 сентября погода резко изменилась. Начался сильный ветер и снег, на западе, северо-западе виднелись сплошные ледовые поля, прямо по курсу было усмотрено несколько айсбергов, вокруг судна кружили тюлени. Наибольшее количество айсбергов голландцы встретили на широте 79° 07′, когда в пределах видимости одновременно было по 12–14 ледяных гор. Заключительная часть экспедиции прошла в районе Земли Франца-Иосифа. Достигнув сначала небольшого о. Ламонт в юго-западной части архипелага, голландцы побывали в тех местах, где впервые оказались Ю. Пайер и К. Вейпрехт со своими спутниками – на мысах Тегеттгоф и Брюнн. С горы, на берегу последнего, на северо-востоке просматривался о. Мак-Клинтока. Были видны ледник Симони, западный мыс острова, пролив и цепь снежных гор, уходившую далее на северо-запад. С борта шхуны просматривались также пролив Маркхэма и гора Рихтгофен на северо-западе о. Альджер, а также побережье фантомной «Земли Зичи», у которой самый западный мыс был назван экспедицией в честь Баренца. Зима и полярная ночь были не за горами, поэтому де Брюйне приказал возвращаться домой.

Это плавание 1879 года оказалось самым удачливым на открытия и научные достижения среди всех остальных. Это объяснялось чрезвычайно благоприятными ледовыми условиями, сложившимися на тот момент в западном секторе Арктики. Десятью-двадцатью годами ранее в этой части Арктики наблюдалось кратковременное потепление, когда льды в Карском море отошли на северо-восток и восток от Новой Земли. Норвежские зверобои свободно обходили архипелаг с востока, а вдоль арктического побережья Западной Сибири к устьям Оби и Енисея ежегодно из Западной Европы проходили торговые суда.

Научные результаты экспедиции 

Впервые в истории освоения Баренцева моря были проведены комплексные исследования в районах, свободных от многолетнего дрейфующего льда. Были осуществлены высадки на сушу высокоширотных островов там, где было возможно, собраны коллекции наземных животных и сухопутных растений, осуществлены обширные сборы придонной морской флоры и фауны.

Ареал плаваний и исследований экспедиционного судна охватил огромную по тем временам морскую акваторию – по долготе, начиная от западных берегов Шпицбергена (к востоку от 15⁰) до Новой Земли включительно, и по широте к северу от 71-й параллели почти до 82⁰, в том числе юг Земли Франца-Иосифа.

У архипелага Земля Франца-Иосифа обнаружили остров, которого не было на карте первооткрывателей. Его назвали в честь видного английского ботаника того времени Джозефа Гукера островом Гукера. Западный мыс на о. Мак-Клинтока получил имя офицера Королевского военно-морского флота Нидерландов, участвовавшего в исследованиях Арктики Лауренса Рейнхарта Кулеманса Бейнена.

В прибрежных и мористых участках с глубин до 400 с лишним метров с разных донных грунтов учёные собрали обширные коллекции донных организмов.  Доставленные в Европу, они затем были обработаны ведущими специалистами по разным группам животных. Исследователи установили, что на дне Баренцева моря обитают сотни видов водных организмов – губок, иглокожих (морских ежей и звёзд, голотурий, офиур)

Их разнообразие на морских глубинах, вплоть до максимальных, откуда они собирали их дночерпателем, поражало учёных. Десятилетиями позже исследователи высокоширотных морских глубин установят, что это не предел биоразнообразия живых организмов в холодных водах высокой Арктики. Но в XIX в. подобное открытие стало в диковинку.

Память о Баренце

Самая интригующая страница в истории голландских плаваний 1878–1884 годов связана с датами установления и количеством памятных плит Баренцу. Начало ей положила отправленная из Гаммерфеста 21 сентября 1879 года капитаном шхуны де Брюйне телеграмма (сохранена орфография первоисточника): «Прибыли благополучно. Весь сентябрь – штормовая погода. Мемориальный знак установлен на м. Нассау. В Карском море и у северного побережья Новой Земли много льда, возможности пробиться к Ледяной гавани нет. Достигнута Земля Франца-Иосифа. Остров Мак-Клинтока окружен льдами». Нас интересует одна фраза – о водружение памятной плиты на Новой Земле.

Известно, что на борту «Виллема Баренца» везли памятные плиты. Сколько их было, выяснить не удалось; это – первая загадка. Плиты должны были установить для увековечения имени знаменитого соотечественника. Но в каких «именных» местах, остаётся другой загадкой. До 1933 года плит никто не видел.

Наше время

В этот год одну из двух ныне известных плит удалось обнаружить советскому геологу Г.В. Горбацкому, возглавлявшему Северную Новоземельскую геологическую экспедицию Всесоюзного арктического института (ВАИ). У Г.В. Горбацкого читаем: «На западном из группы Малых Оранских островов имеется с северо-восточной стороны уютная бухта – единственное место, куда можно хорошо пристать на шлюпке и где берег представляет собой не обрыв, а пологую полосу. Здесь, в расстоянии около 50 м от берега, под скалой, стоит прислоненная к ней тёмно-серая каменная плита (песчаник) с выбитым на ней печатными буквами текстом. Рядом с этой доской стоит измочаленное тонкое весло, воткнутое рукояткой в почти плоскую насыпанную кучу камней. Справа от мемориальной доски лежит доска с бледной надписью: «Willem Barens 1881».

В год установки этой плиты капитаном шхуны был К. ван Брекзейзен. Значит, её установили не во время второго плавания голландцев (1879 год), а позже. Тогда выходит, что плиты всё время «возили» с собой на борту. Их намеревались водрузить, когда сложатся для этого благоприятные условия. Координаты плиты – 77⁰00′ с. ш. и 67⁰54′ в. д. Этот остров – скала-останец, площадью около 9 га, с наибольшей высотой 32 м. На скале находится птичий базар. Вокруг скалы – наносы песка и галечника. На лицевой поверхности плиты выбита надпись на голландском языке (в переводе): «В память об Оранских островах, открытых голландским мореплавателем Виллемом Баренцев 1 августа 1594 г.». После Горбацкого плиту переместили, подняв повыше, и сейчас она лежит на каменной поверхности. У неё откололся левый верхний край, от него наискось к нижнему правому краю проходит глубокая трещина, грозящая разрушить целостность памятника. Ныне – это объект исторического наследия национального парка «Русская Арктика».

Вторую плиту в августе 1999 года обнаружили участники Морской арктической экспедиции МЧС РФ «Gold Area II» на восточном острове в группе из двух небольших островов у северо-западных берегов Новой Земли – на островах Баренца, названных так в 1823 году во время третьего плавания к архипелагу на военном бриге «Новая Земля» выдающимся русским мореплавателем Ф.П. Литке. Вот как об этом событии рассказывали очевидцы. Один из них, Сергей Мутелика, «зашнуровывал ботинок и увидел рукотворный угол плиты». Она лежала в 250 м северо-западнее триангуляционного знака «Находка», имеющего шифр «Баренц. пир. восточн. 4 кл, 55 г». Координаты плиты – 76⁰13’33» с. ш. и 61⁰21’30» в. д. Размеры – 60х76х13 см. Пролежавшая почти 120 лет плита «без значительных повреждений в хорошем состоянии, уложена с небольшим наклоном на груду камней, торчала из земли лишь одним задним углом, находилась нижней правой частью на ¼ в грунте». Экспедицией МЧС «памятник был восстановлен – сложен из камней холм (первоначальный гурий), плита установлена лицевой стороной к морю». Тем самым как будто бы В. Баренц «снова имел возможность «наблюдать» то море, по которому он когда-то путешествовал».

Этот остров – узкий, вытянут с юго-запада на северо-восток, примерно 8 км длиной и максимум 700 с небольшим метров шириной. Низкий, с тремя возвышениями – 24,0 (в западной части, «Находка»), 26,3 (в восточной, «Рог») и 29,6 (в центре острова) метра над уровнем моря. В 1955 году на них установили триангуляционные знаки. Возвышения – выходы древних пород. Основная часть острова занята галечниками. Северный берег – обрывистый (обрывы 7–8 м). В западной и восточной частях находятся небольшие мелкие озёра. Вдоль внешнего (мористого) берега острова тянется полоса торчащих из воды или немного скрытых под водой камней, заметных только во время волнений. Остров отделён от суши Северного о-ва Новой Земли узким проливом (ширина не более 700 м).

Сейчас достоверно неизвестно, кто мог бы увидеть эту плиту ранее, после её водружения здесь в 1879 году. Может ими были участники работавшей на севере Северного острова архипелага геологической экспедиции Г.В. Горбацкого, но в его краткой заметке этот остров не упоминается. В 1960 году, с 14 по 30 августа, тут работала экспедиция из шести человек, построившая на западе острова сарай, а в 1966 – в течение трёх месяцев (июль, август, сентябрь) в восточной части острова базировалась ещё одна экспедиция (по сообщению В.В. Кудрявцева от неё на острове остались «5 бочек бензина АИ-60, много батарей АКБ»). В сарае экспедиция МЧС РФ обнаружила бутылку с вложенными внутрь двумя записками. Но ни в одной из них не было упоминаний о находке мемориальной плиты.

Любопытен и такой факт. На этой плите выбита надпись: «В память Мыс Нассау открыт голландским мореходом Виллемом Баренцем 10 июля 1594 г.». Но мыс Нассау отстоит от этой точки километров на 7–8 к востоку. Либо голландцы не дошли до мыса Нассау, либо за него ошибочно приняли о. Баренца. В лоции Н.И. Евгенова говорится, что «мыс Нассау полого спускается к морю и мало приметен». Может в этом кроется разгадка.

На Новой Земле есть ещё одно место, где голландцы могли бы установить памятную плиту. Это – берег Ледяной Гавани, на месте зимовки команды Баренца. Но сюда в 1879 и в последующие годы шхуна не дошла, видимо, из-за неблагоприятной ледовой обстановки.

В 1995 году совместная российско-голландская экспедиция на берегу залива Ледяная Гавань установила памятную плиту на месте зимовки Виллема Баренца и его спутников. Она выполнена в схожем с объектами XIX столетия стиле. В настоящее время эта территория на северо-востоке Северного острова архипелага входит в состав национального парка «Русская Арктика» и сюда нередко приезжают участники различных экспедиций, туристы и сотрудники парка.

Вернуться в Содержание журнала

Как-то, просматривая старую подборку журнала «Уральский следопыт», в № 7 за 1962 года я наткнулся на прелюбопытнейшую статью Бориса Шигайкина «Следы уходят в миллионы лет». В ней рассказывалось об удивительном открытии в калийных солях Верхнекамского месторождения оживающей (спустя миллионы лет) органики (палеобиоты), в частности, водорослей.

А «виновником» этого открытия был старший инженер-исследователь Центральной химической лаборатории Калийного комбината из Березников Николай Константинович Чудинов. (18.10.1925–30.05.1988) Объект его изучения – органические включения в калийные соли, которые при растворении в воде оживали и разрастались в водоросли.  Всё, о чём шла речь в этой статье, походило на фантастику. И я занялся поисками освещения этой темы в других журналах и литературных источниках. Не без удивления вскоре обнаружил в журнале «Урал» почти одновременно вышедшую статью «Загадки соляных толщ» самого Н.К. Чудинова, что было ещё удивительнее, так как его тема не относилась к художественной литературе, разве что к популярному жанру фантастики!

Уже в начале 2000-х годов мне удалось побывать в Березниках, где в городском музее я увидел портрет учёного. На меня смотрело лицо человека, глубоко погружённого в свои научные думы и неведомые для стороннего человека микрокосмы мироздания. Захотелось о нём узнать побольше. Музейные работники отправили меня к своим коллегам в музей комбината «Уралкалий».

Они об исследованиях Николая Константиновича тогда мне начали рассказывать просто какие-то невероятные истории, в которые сложно было поверить. Спустя какое-то время, работая в Уральском университете путей сообщения, я столкнулся с проблемой провалов в Березниках и необходимостью прокладки в городе новой железнодорожной ветки из-за карстовых провалов. Тогда снова всплыла его фамилия и высказано мнение, что если бы в своё время к нему прислушались, «карстовых провалов» и разрушения путей и шахт в Березниках не случилось бы.

Именно причинами этих «карстовых провалов» и как их там можно избежать мне пришлось тогда заниматься и даже подготовить монографию, где анализировались и его подходы во избежание проблем в будущем. И вот о Николае Константиновиче снова заговорили, но уже в связи с переоткрытием зарубежными учёными явления сверхдлительного анабиоза, а затем и в связи с возможностью на его основе «консервировать» жизнь и сохранять в космическом пространстве, отыскивать её и даже зарождать на других планетах, например, Марсе! В 2023 году на русском языке вышла книга нашего бывшего соотечественника, уроженца Свердловска и замечательного киносценариста-режиссёра научно-документального кино Игоря Залмановича Войтенко «Николай Чудинов. Опередивший время».

В ней он в подробностях рассказал о жизни и судьбе этого замечательного учёного, с которым познакомился в 1960-е годы, а по его открытию подготовил сценарий, по которому в 1970-м году был снят потрясающий научно-документальный фильм «Узники Пермского моря». Конечно, в книге он рассказал и о перипетиях открытия Чудинова, на защиту которого стали тогда, как бойцы, уральские и не только уральские журналы, кинематограф и прогрессивная научная общественность во главе со знаменитым учёным и писателем-фантастом Иваном Антоновичем Ефремовым! Но… обо всём по порядку. В начале космической эры 1960-х годов в истории человечества возникли колоссальный интерес к науке и вера в её возможности в преобразовании жизни к лучшему, причём не только в планетарном, но и в космическом масштабе. Выражением этого настроения эпохи стала знаменитая песня и гимн советских космонавтов на слова В. Войновича «На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы». На алтарь науки готово было «положить свою жизнь» уже вполне взрослое поколение учёных, прошедшее горнило войны, чтобы навсегда избавить страну и своих детей от войн и бед своими прорывными разработками в науке и технике. Именно в этой когорте оказался тогда и молодой геохимик, только что окончивший Молотовский (Пермский) госуниверситет, Н.К. Чудинов, о котором пойдёт речь далее. Он горел в танке. Слава Богу, не сгорел, брал почти неприступный Кёнигсберг, остался жив.

И справедливо рассуждал, что судьбе это было неугодно – и она дала ему шанс, чтобы он своими стараниями возместил то, что уже не могли сделать те, кто остался на поле брани: как можно основательнее наладить мирную жизнь и поднять страну. Занимаясь обузданием «термояда», герой культового фильма «9 дней одного года» неожиданно столкнулся с космическим излучением, что из прошлого воздействовало на земные процессы. В фильме это явление рассматривалось как побочное, лишь отвлекающее героя от решения его основной задачи. Н. Чудинов же понял, что именно это – ключ для понимания эволюции минералов в недрах. Так не только достижения самой науки, но и шедевры талантливого кино, художественной литературы и публицистики в 1960-е годы тоже будили научную мысль.  

        В частности, на его примере в статье Б. Шигайкина «Следы уходят в миллионы лет» рассказывалось не просто о прорыве человека в космическое пространство, а о прорыве жизни во времени, а именно, об открытии явления сверхдлительного анабиоза и о сохранении жизнеспособности палеобиоты целые геологические эпохи! Причём, всё это происходило не где-то там в сказочном «тридевятом царстве», а у нас на Урале, в его удивительных и до сих пор толком непонятых недрах! Машиной же для переноса жизни во времени оказались кристаллы калийной соли Верхнекамского месторождения, начинённые палеобиотой – древними водорослями. Их-то, вопреки бытовавшим представлениям, прежде всего, и обнаружил в калийных солях тогда ещё молодой специалист, старший инженер-исследователь центральной химической лаборатории Березниковского калийного комбината Н.К. Чудинов. Обнаружил – и не поверил своим глазам! Дело в том, что основными калийными минералами на Верхнекамском месторождении являются сильвин (хлористый калий) и карналлит (смесь хлористого калия, магния и др.). В зависимости от химического состава и концентрации примесей они окрашены в яркие красные и жёлтые цвета различных оттенков, располагаясь же в недрах слоями, а в шахтах создают сказочно красочные «ковры».

Количество красящих примесей в них составляет существенную часть вещественного состава солей (в карналлите от 0,7 до 1,5%, а в сильвине от 0,1 до 0,6%). Так вот, до исследований Чудинова считалось, что сильвин и карналлит окрашены минералами железа, что при растворении соляных пород в воде примеси из-за их веса оседают на дно, а это предопределяло технологию очищения от них соли при растворении в воде. Но вскоре выяснилось, что технология удаления примесей со дна не давала должных результатов, так как некоторые из них поднимались на поверхность и образовывали там рыхлые хлопья, выделяющие газы, битум и другое, а в самих шахтах при выборке таких пород заметно возрастала концентрация метана и опасность взрывов.

Собственно, для выяснения причин столь странных явлений в калийных шахтах и поведения красящих примесей в растворах и был привлечен тогда Н.К. Чудинов. Вскоре он выяснил, что природа окраски сильвинитов и карналлитов далеко не только не соответствовала академическим представлениям, но и оказалась связанной с органическими примесями, которых теоретически в солях не должно было быть. Ибо при их высоких концентрациях живое в них гибнет, на чём основаны и нынешние известные всем методы консервации овощей и солонины. Понятно, почему вопрос о палеозойских микроорганизмах в солях ранее не возникал. Но в ещё большей степени он удивился, когда этот некогда погребённый солями мир органики при растворении в воде ожил! Оказалось, что в отличие от садки натриевой «поваренной» соли, происходящей до цветения рапы, калийные минералы отлагались на дне водоёмов в периоды цветения рапы. А потому в своих кристаллах при садке заключали в качестве «узников» громадную биомассу. Сотни миллионов тонн! В минералах её доля достигала 1–1,5%! Как показали его дальнейшие исследования красящих примесей пермских и девонских сильвинитов Верхнекамского, Старобинского, Индерского и некоторых других месторождений СССР, основная биомасса состояла из краснобурых и красных мелких водорослей. При её рассмотрении под микроскопом обнаруживались как участки отмершей биомассы, так и слоевища зелёного цвета из неразрушенной временем (живоспособной) массы органики.

Это было совершенно невероятным, так как водоросли в соляной породе пролежали сотни миллионов лет, но при растворении в соляном растворе вновь начинали развиваться и росли, образуя крупные колонии! За это время происходило образование и полное разрушение таких горных систем, как Кавказ, море неоднократно затопляло целые материки и снова уходило, уступая место постепенно увеличивающейся суше, несколько раз до неузнаваемости изменялась география материков, животные и растения породили сотни тысяч новых видов, наконец, появился человек. Действительно, всё это было невероятно!

Вскоре после его публикации в литературе появились и единичные сообщения о признаках жизнедеятельности в древних породах и бактерий. Но процент их оживления был настолько мал, а сами такие события столь редки и случайны, что их предпочитали не замечать. Поводом для сомнений служили и микроскопические размеры оживляемых бактерий, что не всегда позволяло утверждать, что они древние.

Древние водоросли, обладавшие громадной биомассой, определили слоистую текстуру глубинных калийных пород. Об их случайном заносе с водами по микротрещинам пород не могло быть и речи. Их способность разрастаться позволяла воочию убеждаться, что они относятся к  древним видам. Более того, опыты Н.К. Чудинова по оживлению древней органики (палеобиоты) при раскристаллизации солей с последующим их выращиванием в соляном растворе и повторной «закристаллизации» выявили многократное повторение эффекта оживления. Это указывало на его естественную природу, связанную с приспособлением палеобиоты к сезонным ритмам.

В практическом плане открытие создавало перспективу резкого увеличения биомассы из солей как в земных, так и космических условиях для решения атмосферной и пищевой проблемы, формирования должных экосистем на космических кораблях и т.д. Но самое главное, при обнаружении древних соляных калийных залежей на других планетах оно давало ключ к запуску там механизмов развития жизни, выбору мест размещения инопланетных поселений. Словом, перспективы открывало фантастические!

Увы, столь неординарные открытия не могли не привести к драме, связанной с вечной борьбой героев и злодеев, что привело к упущению колоссальных возможностей в использовании открытия и обеспечении приоритетов нашей страны в космосе и на Земле!  Драма учёного, по большому счёту, оказалась связанной с крайне вредным и ныне чрезвычайно опасным в науке феноменом «лысенковщины», когда вместо великих учёных научной жизнью начинают заправлять люди, занесённые в научные сферы «ветром», а иногда и вовсе демагоги и авантюристы в силу ясных причин, предпочитающих не научную, а организационную деятельность так называемых «эффективных менеджеров».

Действительно, несмотря на ядерные и космические успехи «оттепели» Институт микробиологии СССР, во главе которого после сессии ВАСХНИЛ 1948 года, организованной тогда всесильным научным управленцем и лидером «мичуринской агробиологии» Т.Д. Лысенко и его сторонниками и «прославившейся» гонениями на классическую генетику и генетиков, оказался академик А.А. Имшенецкий. Направленная Чудиновым заявка на открытие «Установление жизнеспособности палеозойских организмов» в Комитет по делам изобретений и открытий, датированная 28 апреля 1962 года, что попала на экспертизу в его институт, там и «зависла». Когда эйфория «оттепели» прошла, Имшенецкий обрушился на Чудинова и на его открытие в лучших традициях «научных дискуссий» времён Лысенко, начав с обработки его средствами массовой информации, а добивать стал через свой журнал «Микробиология».

К счастью, на защиту открытия Чудинова от критики главы советской микробиологии и профильного головного учреждения встали тогда видные геологи и палеонтологи страны Л.Н. Овчинников, А.Л. Яншин, И.А. Ефремов, а также крупнейший отечественный микробиолог-эпидемиолог, один из зачинателей медицинской генетики в СССР академик В.Д. Тимаков.

В 1967 году, видимо не без их поддержки, в сборнике научных работ «Минералы изверженных горных пород и руд Урала» Чудиновым была опубликована одна из его ключевых работ «О природе окраски калийных солей палеозоя». В ней Николай Константинович Чудинов кратко, но исчерпывающе описал как методику своих экспериментов по оживлению древних организмов из образцов калийных солей, или, как он их сам называл, «узников Пермского моря», так и полученные им результаты. Позже в книге «Проблемы соленакопления» под редакцией академика А.Л. Яншина (1977) он представил и свои методы количественной оценки пиковых и фоновых процессов эволюции в практике решения проблемы генезиса природных газов и нефти, а также очень важные для настоящего следствия их использования с рядом конкретных выводов.

В ней наиболее активные процессы элементо-, минерало- и газообразования в недрах он связал с ритмикой изменений интенсивности космических лучей в разные геологические эпохи. Собственно, это позволило ему на основе развитых им теоретических представлений об «уснувших слоевых реакторах на биогенных элементах»  сконцентрировать внимание производственников на наиболее взрывоопасных слоях калийных солей в шахтах и приступить к практически чрезвычайно важным прогнозам взрывов на Верхнекамском месторождении. Увы, должным образом к нему не прислушались – и часть из них подтвердилась ещё при его жизни. Другая же, с ещё более грозными последствиями для комбината и месторождения с разрушением и БКРУ-1, где он трудился, случилась уже после его смерти. На что указывает в своём труде И.З. Войтенко, горько сетуя на то, что не научились мы верить пророкам в своём Отечестве!

И эту боль можно понять вдвойне, ибо задолго до этих драматических событий, сознавая всю пагубность пренебрежения его открытием и недостойного поведения своих академических «оппонентов» из Института микробиологии АН СССР, Н.К. Чудинов отказался также и от защиты диссертации, сосредоточившись на доказательстве своих достижений широкой и незашоренной общественной аудитории. В этом ему помог случай, а именно, приезд в сентябре 1967 году в поисках дипломного сценария тогда ещё студента специализированной мастерской сценаристов научно-популярного кино ВГИКа Игоря Войтенко. Об интригующих исследованиях Николая Константиновича он узнал из прессы и поспешил к нему в лабораторию, дабы во всём убедиться лично, а по возможности, и самому стать участником удивительных опытов. Это ему удалось. И он высказался о целесообразности снять научно-популярный фильм об открытии, где для массового зрителя можно показать не только внешние моменты исследований, но и то, что видно в них под микроскопом. Естественно, что Николай Константинович воспринял это с воодушевлением.

Вскоре журнал «Костёр» разместил и очерк-сценарий И. Войтенко «Со дна Великого Пермского моря». Повезло и с научным рецензентом сценария – знаменитым палеонтологом и писателем-фантастом Иваном Антоновичем Ефремовым, давшим на него положительный отзыв. В итоге фильм, получивший название «Узники Пермского моря» был снят летом 1970 года. Что же было дальше? Увы, ныне всем доступный в интернете фильм лишь раз показали на отраслевой конференции калийщиков и на одной из сессий АН СССР. В 1972 году Комитет по Ломоносовским премиям наградил «Узников Пермского моря» специальным Дипломом, но и после этого в широкий прокат он не попал. Как следует из книги И.З. Войтенко, и здесь Имшенецкий, пользуясь своими высокими связями, перекрыл Н.К. Чудинову дорогу. Николай Константинович тогда продолжал заниматься проблемой генезиса Верхнекамского месторождения солей и развитием для этого подхода триадно-диалектической логики. То есть исследований процессов в солях с учётом не только живого и косного, но и жизнеспособного вещества с влиянием ритмики на эти процессы космических лучей, включая и тех, что некогда в «9 днях одного года» обнаружил физик Гусев! Конечно же, учёный понимал, что за весьма скромными результатами его оппонентов скрывалось большое стремление к приоритету в означенной области, так как его заявка канула где-то в недрах их же института.

Каково же резюме этой истории? Мы не должны забывать о своём выдающемся учёном, который изменил наши представления об Урале и дал всем надежду на то, что жизнь может сохраняться миллионы лет! Эта история показывает также, что Урал по-прежнему неисчерпаем для познания и открывает свои тайны настоящим «уральским следопытам». Нужно лишь пристальнее и вдумчивее всматриваться в свой край, учиться выделять в обыденном необычное и не пренебрегать достижениями и открытиями уральского научного наследия!

Вернуться в Содержание журнала

Двигаясь по трассе Екатеринбург – Пермь, мы сворачиваем после Дружинино на юго-запад, в сторону Нижних Серёг. И уже через 20–30 километров мы попадаем в маленькую Швейцарию: горы, водоёмы, чудесный хвойный лес. После поворота на «Оленьи ручьи» в скором времени появляется указатель и на Михайловск. Серпантин дорог закончен, мы в гостях у «гамаюнов»…

Аккуратная одноэтажная застройка, мощная плотина, широкий пруд в обрамлении лесистых гор. Далее мы двигаем по главной улице, где доминантой возвышается Вознесенский храм, за ним – два интересных музея. Первый – церковно-исторический музей – знакомит с историей возникновения храма. Второй – краеведческий – знакомит с возникновением города, вехами его истории и его жителями. Оба музея, так или иначе, дают экскурс в историю этих мест и знакомят с достопримечательностями.

Из истории края

Будущий Михайловск как первичное поселение появилось на землях, купленных у башкир Никитой Никитичем Демидовым в 1745 году. Здесь расположилась пилорама для выделки досок, которые шли на изготовление речных судов – барок, предназначенных для сплава заводской продукции Нижне-Сергинского железоделательного завода Демидова (1743). Первопоселенцами заводского посёлка Нижне-Сергинского были крестьяне Демидова из Московской, Нижегородской и Тверской губернии. В будущем Михайловске обосновались выходцы из Воронежской, Московской, Нижегородской и Могилёвской губерний.

Поселились здесь и поселенцы из Калужской губернии, сохранившие своё прозвание «гамаюны» до наших дней. Они сохранили на века и свой особый акающий говор; трудолюбие и независимый характер. «Гамаюнщина» – откуда они прибыли – это часть южной территории за Калугой в излучине Оки, где издревле располагались несколько деревень и селений. При Петре I они были дарованы во владение князю Фёдору Романдовскому. Крестьяне его платили фиксированный оброк и имели возможность подрабатывать извозом или торговлей. Они были скорыми, несколько хлопотливыми работниками, но и работящими, рачительными хозяевами.

Изучением феномена «гамаюнщины» занимался в своё время известный этнограф и географ Г.Н. Потанин. Большинство исследователей связывает их этническое своеобразие и именование с птицей Гамаюн – предвестницей или воплощением древнего славянского бога Велеса. Здесь сохранялись особые народные традиции и обычаи.

Гамаюны пережили голод 1732 года в Калуге, но в 1739 году эти земли бывший хозяин продал заводчику Н.Н. Демидову, и их вековой уклад подкосился. Демидов заменил им оброк на «барщину» и начал жёстко устанавливать новые порядки. Всё это вызвало восстание 1752 года среди местных крестьян, которое удалось подавить лишь силами пяти полков регулярного войска. Восставших наказали, зачинщиков сослали в дальние губернии, часть «гамаюнов» решено было отправить на строительство новых демидовских заводов на Урал, где им тоже поначалу было не просто.

В 1805 году местный хозяин поменялся. Под руководством нового владельца этих земель московского купца и промышленника Михаила Губина (купившего и Нижне-Сергинский завод в 30 верстах выше по Серге) на реке Серге началось строительство большой плотины и железоделательного завода, который поныне остается градообразующим. В  августе 1808 года предприятие выдало первую партию листового железа. Вновь построенному заводу и рабочему посёлку при нём было присвоено имя основателя и владельца – Михайловский завод. Производимая им продукция сплавлялась по реке Уфе в период паводка. В 1835 году в рабочем посёлке был и заложен деревянный Вознесенский храм с колокольней. Лишь в конце XIX века, после пожара, он был отстроен из камня, с новыми колоколами. Храм мог вмещать более четырёх тысяч людей. К сожалению, в 1930-х годах, как и во многих местах, он был частично разрушен и закрыт.

Чудесные места

Начало экскурсии знакомит нас с восстановленным храмом, где в одном из пределов ещё идут восстановительные работы. Нас угощают в уютной трапезной с деревянным потолком, знакомят с устройством каменных печей и разрешают подняться по винтажной лестнице на колокольню.

Отсюда открывается яркая панорама на сам город и окрестные горные просторы.  Мы намечаем путь на Воронину гору, где расположен современный гостевой дом и горнолыжный центр.

С горы открывается великолепный вид на соседние горы, лес, реку и широкий пруд. Маленькая Швейцария! Красавица Серга здесь впадает в реку Уфу, несущую свои воды в реку Белую (Агидель). Подробнейшую физико-географическую характеристику Нижнесергинского района в своё время дал учёный-географ Василий Прокаев. Юго-западная часть Среднего Урала расположена у зональной границы между тайгой и лесостепью и у провинциальной границы – между восточноевропейским и западносибирским отрезками территории бывшего СССР. Такое смешение климатических и географических зон даёт разнообразие мира растительности, здесь много редких для Урала растений, в том числе эндемиков.  

Насладившись чудесным видом, мы выдвигаемся за юго-западную сторону города, где в нескольких километрах нас ждёт встреча с татарским селом Аракаево. На въезде в него – строящийся туристский центр, за ним – территория природного парка «Оленьи ручьи», вид на реку Серьгу. В трёх километрах по правому берегу – знаменитая пещера Аракаевская. На обратном пути мы заезжаем в краеведческий музей. Здесь мы и встречаем настоящих потомков «гамаюнов» с особой манерой говорить и общаться. Эта речь плавная, неторопливая, но и объёмная, весомая, вопрошающая, с лёгкой интонацией вверх, она как бы обволакивает собеседника и увлекает за собой.

Анна Скакунова, хранитель музейных ценностей музея, правнучка основателя музея И.Я. Щербакова, подтвердила, что говор у нас очень схож с жителями средней полосы России. В Калужской области, где мы были по музейным делам, все сразу решили, что мы местные. В местном словаре сохраняется много оригинальных выражений, например, «интельпуп» – богато одетый интеллигентный человек, «панява» – смешно одетый. Отношение самих сотрудников к своей работе – особенная влюблённость во всё, что касается города, и бережное отношение ко всему родному. В музее, бывшем купеческом доме, – особая, семейная атмосфера.

Здесь хранятся и старинные предметы крестьянского быта, и марийские национальные костюмы, и образцы продукции градообразующего предприятия по производству технической фольги. И здесь же – память о человеке, прославившего край – страницы биографии знаменитого земляка Владимира Трошина – народного артиста России, исполнителя песни Василия Соловьёва-Седого, узнаваемой далеко за пределами нашей Родины, – «Подмосковные вечера». В Михайловске – бывшем заводском посёлке – сохранился родовой дом знаменитого певца, который обустраивали его отец и дед. А в строительстве заводской плотины принимал участие его прадед. Певец называл эти места «городом детства» и отмечал, что именно здесь возникла его любовь к исполнению песни.

Под самый вечер мы покидаем гостеприимных «гамаюнов». С нами остаётся ощущение наполненности чудесными видами, уютом, песнями, встречами, интригующим ожиданием и желанием вернуться вновь.

Вернуться в Содержание журнала

Оборонительная линия

Благодаря казакам была выполнена задача по заселению и созданию оборонительной линии. Опираясь на казачество, правительство сумело создать на юго-востоке страны разветвлённую сеть оборонительных рубежей, защитивших ещё и горные районы Урала, где быстрыми темпами стала развиваться Российская промышленность.

Несмотря на напряжённую воинскую, сторожевую службу на границе (стычки с кочевниками), казаки отлично себя зарекомендовали также и во внешних войнах Российской империи. Каждый раз, провожая своих сыновей в поход, станичники напутствовали их свято хранить честь казачью. Казаки, покидая свой дом, брали с собой горсть земли, зашивали в ладанку и носили на груди, как талисман, чтобы живыми вернуться на Родину, а если суждено быть сражённым, то умереть с частицей родной земли.

Оренбургское войско обязано было в случае военной необходимости сформировать для усиления регулярной армии 9 конных полков, кроме того сохранялся ещё и нерегулярный корпус, переименованный в тысячный казачий полк. Во время войн казаки призывались на службу поголовно. Оренбургское войско приняло самое активное участие в русско-турецких войнах 1805–1811 годов, в Отечественной войне 1812–1814 годов.

Губернатор Оренбургского края князь Г. Волконский предписал, чтобы все казаки, служащие и не служащие, которые только могут действовать оружием, тотчас приготовились стать на оборону Отечества. Поэтому должны они иметь в готовности одну лошадь, которую не употреблять ни на какую тяжёлую работу, чтобы не привести в негодность, у каждого были исправные пика, сабли, ружья и пистолеты. Было сделано всё, чтобы, как можно больше казаков поставить на войну.

Стремление казаков сделать всё возможное для защиты Отечества было очень велико. Добровольно в массовом порядке стали жертвовать коней, оружие, деньги на войну. Например, атаман Нагайбацкой станицы Яков Серебряков «приуготовил в поход 194 служащих казака, 41 отставных казака и 97 казачьих малолетков», но у 53 казаков не было средств для вооружения. Тогда атаман продал свой дом и часть имущества и на вырученные деньги купил 42 ружья, 30 сабель и 27 пик, которые раздал казакам. Это пример настоящего «отца-командира». Император Александр|I через князя Волконского «объявил Серебрякову своё Высочайшее благоволение». Атаману Якову Серебрякову было всего 29 лет…

Из оренбургских казаков были сформированы два полка: 3-й Оренбургский полк под командованием майора Я. Белякова и Атаманский полк под командованием полковника В. Углицкого. Пока шла мобилизация казаков на Урале, на западной границе России в боевых действиях приняли участие казаки с Урала, 5-я сотня 1-го Тептярского полка под началом есаула Юсупова. Они вели разведку, наблюдая за переправой французских войск через реку Неман. В составе летучих войск атамана М.И. Платова были казаки башкирских конных полков, отличившихся в боях. Например, есаул И. Абубакиров, хорунжий Г. Худайбердин и другие. 27 июня 1812 г. арьергард Платова вступил в бой с французами при местечке Мир. Казакам удалось почти полностью разгромить бригаду генерала Турно. В этом бою отличились многие казаки 1-го Башкирского полка. В битве под Смоленском прославился есаул 1-го Башкирского полка И. Абубакиров. В боях под г. Кобрином отличился командир 2-го Башкирского полка Аксулпанов, за это его наградили орденом Святой Анны 3-й степени.

С редкой неустрашимостью

В битве на Бородинском поле оренбургские казаки, в отличие от донских, участие не принимали, но не казаки, а наши земляки-уральцы в этом сражении участие приняли: Оренбургский драгунский полк и Уфимский пехотный полк. Они хорошо себя зарекомендовали, героически сражаясь на левом фланге батареи генерала Н. Раевского. В донесении М.И. Кутузову М. Барклай де Толли писал тогда: «В сию затруднительную минуту с редкой неустрашимостью устремились в атаку Оренбургский гусарский и Оренбургский драгунский». В результате чего французы отступили. Успех русских кавалеристов положил конец активным действиям неприятеля. Решающий вклад в это внесли и наши земляки.

Среди особо отличившихся в Отечественную войну соединений был казачий корпус генерала М.И. Платова. В его состав входили и оренбургские казаки. За годы войны этим корпусом только в плен «взято 10 французских генералов, 1000 офицеров, 38572 солдата». В ходе войны оренбуржцы сражались и в партизанских отрядах Чернышева, Сеславина, Фигнера и других. «Всего Оренбургское войско выставило на борьбу с Наполеоном, на внутреннюю и пограничную службу свыше 5000 вооружённых за свой счёт казаков». ОКВ могло выставить на войну ещё больше казаков, но из-за напряжённой обстановки на границе с азиатской степью должно было там держать значительные подразделения казаков.

Отличаясь выдержкой, дисциплиной и величайшей исполнительностью, оренбургские казаки часто прикомандировались к главнокомандующим для выполнения важных поручений. Так, сотня 1-го Оренбургского полка была выделена для сопровождения генерала П.И. Багратиона и сопровождали фельдмаршала М.И. Кутузова на значительное расстояние.

Заграничный поход

Оренбургские казаки прославились во время заграничного похода русской армии в 1813–14 годах. 1-й башкирский казачий полк под началом майора Лачина отличился при штурме Фанцига. Три оренбургских казачьих полка отважно дрались под Дрезденом, Лейпцигом, Веймаром. В битве под Лейпцигом отличился лейб-гвардии казачий полк, состоявший в тот день личным конвоем императора Александра I|, был брошен в контратаку и остановил превосходящего по силам врага. В заграничном походе казаки первыми вступали в освобождённые города.

Так, например, оренбуржцы-нагайбаки первыми вошли в Париж. Интересно отметить, что, побывав в Европе, казаки принесли оттуда иностранные названия и назвали ими свои поселения. Так в Челябинской области появились Париж, Берлин, Фершенпенуаз, Лейпциг и другие подобные названия. Подвиги казаков Оренбургского войска в Отечественной войне 1812 года запечатлены в истории. Героями этой войны являются казаки-оренбуржцы Н. Шуцкий, А. Гельд, Н. Цукато, Е. Тимашев. Поэтому французам, а особенно француженкам, среди русских особенно полюбились казаки. С тех пор любого русского, от солдата до генерала, парижане звали «казак».

После этих событий казачьи полки направлялись и для усиления кордонной стражи на западной границе империи для обеспечения «внутренней тишины» в различные губернии, в том числе и для усиления Деркульской линии в Сибири. Все эти командировки потребовали максимальной мобильности внутренних ресурсов казачьих общин края, обусловили чёткость задач и порядок несения службы на Оренбургской пограничной линии. Как и в предыдущем столетии жизнь в прилинейных поселениях оставалась напряжённой.

Нападения степняков из-за кордона отвлекали жителей от хозяйственных дел и сдерживали расширение посевных участков для земледелия. На все полевые работы казаки выезжали с оружием и под охраной вооружённых команд. Одна группа работала, а другая её охраняла, периодически они менялись друг с другом, находясь в постоянной готовности к отражению внезапного нападения врага. Поэтому, чтобы лучше контролировать местность вдоль пограничной линии, казаки делали на возвышенностях специальные вышки-маяки, также «симы» – ивовые прутья, воткнутые концами в землю и невидимые в густой траве, позволяющие им точно определить место прорыва кочевников.

Стремясь свести к минимуму потери пограничного населения и предотвратить угоны скота, оренбургский губернатор категорически запретил станичным атаманам и командующим крепостей выпускать жителей линии на полевые работы без оружия. Все выезжающие на полевые работы на ночь обязаны возвращаться в крепость, а для охраны табунов организовали конные караулы. Под контроль брали и броды через Урал, и другие крупные реки там, где киргиз-кайсаки устраивали засады. Власти установили персональную ответственность начальников кантонов за меры по пресечению набегов и угонов скота. Правительство стало рассматривать казачьи части как самостоятельный род войск. Оренбургское войско должно было иметь в постоянной готовности для отправки за пределы войска тысячный полк. Остальные части несли службу, «по охране границы на всём её протяжении, ловили воров, а в случае необходимости участвовали в военных служба действиях».

Внутренняя служба

В феврале 1835 года было утверждено второе «Положение об Оренбургском казачьем войске». С этого времени войско стал возглавлять войсковой наказной атаман, не избранный на круге всенародно казаками, а назначенный высшей властью (в прямом подчинении военного губернатора).  В 1840 году впервые был установлен срок несения казаками воинской службы.

Теперь казак обязан был прослужить 25 лет на полевой (линейной, кордонной, внешней службе), за пределами войсковой территории и ещё 5 лет на внутренней службе (в станицах), после чего уходил в отставку. Новое положение ввело и новую форму для оренбургских казаков. Отслужив установленный срок полевой службы, казаки оренбургские переходили на внутреннюю службу, во время которой выполняли различные обязанности в станицах. Такой порядок организации и несения службы казаками Урала сохранялся до 1860-х годов…

В это время сложился своеобразный кодекс казачьей чести, который поддерживался не одним поколением.  Честь и доброе имя казака дороже жизни.

Казаки все равны в правах, помни: нет ни князя, ни раба, но все рабы Божии. По тебе судят обо всём казачестве и народе. Служи верно своему народу, а не вождям. Держись слова, слово казака дорого. Чти старших, уважай старость. Держись веры предков, поступай по обычаям своего народа. Погибай, а товарища выручай… 

Вернуться в Содержание журнала

Я хочу рассказать вам о жизни и деятельности просветителя, человека универсальных знаний и умений, пережившего  общественные катаклизмы и войны, смену социального строя, испытывавшего порой – поддержку, порой – непонимание со стороны  окружающих вплоть до прямого противодействия его делам и чаяниям. Его имя навсегда связано с Уралом и городом Каменск-Уральский. И он вполне достоин того, чтобы стать мемом этого города.

Его зовут Иван Яковлевич Стяжкин (1877 – 1965).

Он родился в старинном русском городе Бирске на реке Белой. Отец его был переселенцем из Котельнического уезда Вятской губернии, безземельным городским жителем, бирским мещанином. На жизнь он зарабатывал сапожным ремеслом, а еще шил рукавицы, отчего получил прозвище Рукавишников. Работал грузчиком на барже. Пробовал себя в купеческом деле.

По тем временами Ваня Стяжкин получил хорошее образование. Иван Яковлевич указывал в автобиографии, написанной в 1937 году:

«В школу поступил восьми лет. Учился первоначально во втором приходском училище, затем в уездном, который и окончил в 1891 году. Через год, в 1892 году, при содействии церковного регента… (я был певчим), повлиявшего на отца, поступил в Бирскую инородческую учительскую школу, которую и окончил в 1895 году».

Школа эта была уникальной во многих отношениях. Во-первых, она готовила учителей для преподавания детям-марийцам (как тогда говорили, черемисам). Поэтому будущие учителя изучали марийский язык и использовали двуязычный учебник-букварь. В подготовительный класс набирали поровну русских и черемисов, чтобы дети «инородцев» быстрее осваивали русский язык.

Во-вторых, воспитанникам «был преподан хоть и краткий, элементарный, но законченный и связанный курс земледелия, садоводства, огородничества и пчеловодства. По мере надобности теоретические уроки сопровождались показыванием в классе коллекций, моделей, рисунков, орудий, живых растений, семян и прочих пособий, необходимых для наглядного выяснения предмета».

Теоретические занятия сопровождались практикой учеников «в саду, питомниках, ферме, огородах и пасеке… приучая воспитанников прилагать свои знания к делу и тем самым вырабатывая в них некоторую опытность…». Это цитаты из отчета о деятельности школы как раз в те годы, когда там учился Стяжкин.

А еще у инородческой школы была своя хорошо оснащенная, полноценная  метеостанция. Будущие учителя наблюдали за давлением и температурой воздуха, абсолютной и относительной влажностью, направлением и силою ветра, состоянием неба, облачностью, осадками, наименьшей и наибольшей температурой воздуха и по поверхности воды и количеством испарения воды, и многими другими явлениями.

В реальной жизни все увлечения и занятия Стяжкина удивительным образом умещались в одном пространстве-времени.

И.Я. Стяжкин с 1895 по 1927 гг. года работал учителем в восьми локациях, которые находились в пределах тогдашнего Камышловского уезда. Его жена Алефтина – в девичестве Молчанова, – тоже учитель.  И пенсия ему была назначена за выслугу как учителю в 1930 году.

Учителем он был чрезвычайно активным. В этом отношении можно проследить за его участием в 6-м учительском районном съезде в декабре 1913 года. Он делает здесь доклад о методике преподавания, ему поручено подготовить доклад «о школьном суде», он выступает от имени учительства при закрытии съезда.

В бытность свою молодым учителем Стяжкин успел поучаствовать в 1897 году в качестве счетчика в первой в Российской Империи всеобщей переписи населения, за что был награжден бронзовой медалью.

Далее, в июне 1917 года, Стяжкин становится не рядовым счетчиком,  а участковым инструктором во Всероссийской переписи населения. Власть в России осуществляет Временное Правительство, которое и постановило «произвести в течение лета Всероссийскую сельско-хозяйственную и поземельную перепись».

Если мы откроем такое уважаемое дореволюционное издание, как «Адрес-календари и памятные книжки Пермской губернии» на 1898 и 1899 годы, то обнаружим, что учитель Иван Яковлевич  Стяжкин значится в обоих случаях агентом Кустарно-Промышленного банка Пермского губернского земства по Куровской и Вновь-Юрмытской волостям. Причем, как следует из сохранившихся документов, обязанности агента он выполнял безвозмездно.

В 1906 году Иван Яковлевич организовал в Колчедане при школе народную библиотеку, добившись ее открытия Камышловским земством. Себя он при этом называл организатором-библиотекарем, а особая библиотекарша была назначена земством лишь в 1913 году. Он пишет, что «книги сам и собирал через пожертвования», и в итоге в 1916 году книжный фонд достиг 2500 книг.

Стяжкин подчеркивает, что заведовал библиотекой бесплатно, и «только в последние (должно быть, 2-3 года) получал по 30 руб. в год». Имя просветителя сегодня носит Колчеданская модельная библиотека.

Но эта бурная деятельность не помешала тому, что определились основные направления страстных увлечений Стяжкина, которые остались с ним на всю жизнь.

Более трех десятков лет Иван Яковлевич вел регулярные метеорологические наблюдения.

Раздел в автобиографии, написанной в 1949 году, посвященный занятиям метеорологией, Стяжкин начинает с фразы: «Вздумал я в Колчедане заниматься метеорологическими наблюдениями» – как о чем-то, то ли само собой разумеющемся, то ли не требующем больших усилий.

Мы полагаем, что он решил выяснить, позволят ли погодные  условия в окрестностях Каменского завода заниматься садоводством, ведь традиций в этом отношении на Среднем Урале просто не было, и не у кого было спросить, какой будет зима, и не вымерзнут ли теплолюбивые растения.

Одно перечисление обязанностей наблюдателя, который должен был в любую погоду проводить метеорологические наблюдения в 7 часов утра, в 13 часов и затем в 21 час, наводит на мысль, что для этой работы подходил далеко не каждый.

Согласно упомянутой инструкции, приборы для определения температуры и влажности воздуха устанавливались в так называемой «николаевской будке» на высоте три метра. Следовательно, чтобы снять показания приборов, нужно было подняться на трехметровую высоту по наружной лестнице и забраться в тесную будку!

В том же селе Колчедан учитель разбил при школе плодово-ягодный сад, и одновременно на довольно большом отдельном земельном участке (12 десятин) проводил опыты по многопольному земледелию «для устройства опытного показательного поля по хуторскому хозяйству» в рамках столыпинской реформы .

Стяжкин выращивал в Колчедане клевер, тимофеевку, люцерну, костёр безостый, вику, псковский лен, кормовую свеклу, морковь, конские бобы, садил кочанную и цветную капусту, картофель. И, конечно, пшеницу и рожь.

В 1918 году в силу сложившихся обстоятельств (сельский сход признал его «ярым большевиком» и постановил передать колчаковскому правительству) Стяжкину пришлось  бежать из Колчедана.

Второй удивительный сад он заложил уже в Каменске, куда переехал с семьей в 1927 году. Здесь от перечня высаженных растений просто захватывает дух: яблони, груши, сливы, вишни, вишнесливы, абрикос маньчжурский, горький миндаль, терн сладкий, ирга, облепиха, малина, смородина обыкновенная, чёрная, белая, красная, смородина американская. Крыжовник зелёный, белый, красный, чёрный. Ежевика, черёмуха мичуринская, красная, рябина маньчжурская. Сирень, венгерская, красная, обыкновенная. Розы: жёлтая и розовая. Шиповник кремовый. Актинидии, айвы, абрикосы мичуринские и Ульянищева, виноград.

Слово «мичуринские» мелькает здесь не случайно: из питомника великого преобразователя природы Ивана Мичурина Стяжкин получал саженцы и организовал в Каменске-Уральском движение садоводов-мичуринцев, воплощавших в суровом уральском климате идеи селекции и акклиматизации теплолюбивых растений.

Если сравнить эту ситуацию с тем, как Стяжкин в одиночку бился на опытном поле при колчеданском училище, и во многом интуитивно ставил свои опыты, то невольно напрашивается вывод: успехи садоводов и самого Ивана Яковлевича  в 1950-е годы обусловлены тем, что они опирались на научную базу мичуринских исследований и все вместе уже составляли мощную организованную силу.

В своем саду Иван Яковлевич работал до глубокой старости, несмотря на проблемы с сердцем, зачастую на коленях или «на детском стульчике». Но эта страсть, несомненно, придавала его жизни смысл и придавала силы.

К сожалению, на месте колчеданского сада Стяжкина сегодня заросший пустырь, на месте каменского – дворы многоэтажных домов.

В 1935 году Иван Стяжкин был официально признан первооткрывателем месторождения алюминиевой руды – бокситов в районе деревни Соколовой и получил денежное вознаграждение в размере 500 рублей. Первые образцы руды от местного крестьянина у него появились еще в 1904 году, но в течение многих лет их принимали за железную «бобовую» руду из-за характерного «ржавого» вида, обусловленного  присутствием окислов железа.

Понадобилась стяжкинская настойчивость и помощь его коллеги из Шадринска Владимира Павловича Бирюкова ­– страстного коллекционера, архивиста, собирателя фольклора, чтобы справедливость восторжествовала и геологи признали, что недооценили находки учителя из села Колчедан. А между тем Соколовское месторождение в годы Великой отечественной войны в значительной степени стало источником сырья для Уральского алюминиевого завода, который один противостоял всей алюминиевой промышленности Европы, работавшей на фашистскую Германию.

В ряду занятий учителя-энтузиаста, на первый взгляд,  неожиданно ­появляется его активная и многолетняя деятельность по сбору фольклора или «народной литературы», как он его называл. Но тому была своя причина.

Вспомним, как молодой учитель, окончив обучение, отправился из родного Бирска «за тысячу верст», на Урал. Такое большое расстояние определяет смену не только  климата или условий ведения сельского хозяйства. В новой местности своя, особая языковая среда, свой говор-произношение, свои обороты речи, которые сразу улавливает ухо приезжего.

Об этом пишет сам Стяжкин: «На первых же порах меня поразил говор зауральцев. Так ухо и резало произношение, а затем и местные слова, совершенно отличные по смыслу».

В 1896 году инспектор народных училищ предложил ему участвовать в составлении географического исторического фольклорного сборника – записывать проголосные песни. А вылилось это в тысячи страниц записей песен, сказок, обрядов, загадок, поговорок, словарь уральского диалекта… Часть рукописей была утеряна теми, на кого Стяжкин надеялся в плане издания своих сокровищ, и бесследно исчезла. Уже в наше время вышло несколько книг: «Уральские сказки», «Уральские песни, сказки и обычаи из собрания И.Я. Стяжкина», «Уральский вокальный фольклор в записях И.Я. Стяжкина».

Как и все, чем занимался Иван Яковлевич, сбор фольклора у него был поставлен на твердую методическую основу. Он пользовался «Программой для собирания произведений народной словесности» 1912 года, а затем постоянно участвовал в семинарах и совещаниях, которые проводились в Свердловском доме народного творчества. Именно здесь Стяжкин в 1949 году получил почетную грамоту «в день своего 72-летия и 42-летия работы по собиранию устного народного творчества Урала».

Среди всех увлечений Стяжкина было одно, которое, в конечном счете, вылилось в его основную профессию и должность – это краеведение и создание краеведческого музея.

Все началось с творческого отношения к преподаванию: «Учительство требовало от меня показа коллекций ученикам, а их в старое время в сельских школах не было. Приходилось самим составлять. Каждые два года я ездил на родину в Уфимскую губернию, с 1896 года по 1904 год, и по пути собирал на железнодорожных станциях и речных пристанях камешки». Первый музеи Стяжкина располагались в тех школах, где он преподавал. Постепенно к «камешкам» добавлялись гербарии, экспонаты из УОЛЕ (благодаря тому, что Стяжкин был его членом-корреспондентом), коллекции птичьих яиц, кости мамонта и других древних животных, копии картин, даже старинное оружие и многое другое.

В собственноручно написанной истории музея Стяжкин подчеркивает: «Мысль организовать в Каменске краеведческий музей не покидала меня». Как это часто бывает, решение вопроса уперлось в поиск подходящего помещения.

Первоначально Стяжкин хотел пожертвовать привезенные с собой экспонаты Дому культуры, открывшемуся в мае 1923 года, и разместить здесь свои коллекции на полках. Но для этого местными властями ничего сделано не было.

В 1924 году для музея после долгой борьбы был выделен второй этаж  отдельного дома «в плачевном состоянии».  В этом здании со сводчатыми окнами ранее находилось Каменское городское (мужское) училище. Стяжкин решил отремонтировать и занять в здании второй этаж.

Однако и оттуда музей выселили сначала в помещение собора, а потом в помещение старой заводской конторы, которое входит в состав музея и по сей день.

В 1931 году Стяжкин оставляет учительство и полностью переходит на работу в музей. У музея появляется штат, смета и Иван Яковлевич впервые начинает получать скромную зарплату за свой подвижнический труд.

Сильно пострадал музей в Годы Великой Отечественной войны, когда был выселен из своих помещений для нужд размещения эвакуированных, экспонаты хранились в неприспособленных помещениях и многое погибло.

Тем не менее, музей выжил, и Стяжкин был сначала его директором, а в последнее время, вплоть до 1950 года  – научным сотрудником.

Сегодня Каменск-Уральский краеведческий музей носит его имя и занимает музейных комплекс из трех отреставрированных и вновь возведенных зданий. Отдельно расположен выставочный зал. В основной и научно-вспомогательный фонд музея входит более 79 000 предметов.

На вопрос, какое место занимает музей в культуре города, директор музея Игорь Постников отвечает: «Музей – важный образовательный ресурс для детей, жителей пожилого возраста, туристов. Он выступает одним из центров формирования культурной идентичности города путем представления в музейных экспозициях артефактов городской истории, проведения краеведческих мероприятий.

Музей играет заметную роль в формировании имиджа города, как места с интересной социокультурной средой и богатой историей».

Умер И.Я. Стяжкин 29 августа 1965 года и похоронен на Ивановском кладбище в г. Каменске-Уральском. Город оценил вклад просветителя-энтузиаста в формирование своего культурного пространства, и в 1999 году Ивану Яковлевичу было присвоено звание Почетного гражданина (посмертно).

Большой вклад в сохранение памяти об отце внесла дочь Стяжкина – Маргарита, завещавшая все его наследие музею.

Живой памятью о нем стали ежегодные краеведческие Стяжкинские и Каменские чтения.

Вернуться в Содержание журнала

В этом году исполняется 100 лет со дня вторичного пуска Невьянского цементного завода, остановленного и законсервированного в годы гражданской войны. Завод, построенный в 1914 году и ставший первым предприятием по выпуску цемента на Среднем Урале, обрёл второе рождение в 1926 году. В истории завода были как героические, так и трагические страницы. Об одном из малоизвестных событий, ставшим для предприятия настоящим испытанием, мы и расскажем. 

Поводом для краеведческого поиска послужило стихотворение «Чёрная доска» советского поэта Александра Безыменского, в своё время не уступавшего в популярности самому Владимиру Маяковскому. Этот своеобразный «репортаж в стихах» поэт написал во время своей командировки на Урал после посещения Невьянского цементного завода весной 1930 года и опубликовал в областной газете «Уральский рабочий».

Приведу его с сокращениями.

Под текстом стихотворения редакция газеты поместила комментарий: «Революционно-производственный совет при «Уральском рабочем» занёс на чёрную доску Невьянский цементный завод и депо станции Чусовская. Совет выслал на места специальную делегацию, которая развернула массовую работу среди рабочих и провела многотысячные боевые сборы в момент прибития досок. Этот факт послужил темой для стихотворения тов. Безыменского».

Надо сказать, что подобные случаи в те годы не были редким явлением. На рубеже 1920–30-х годов на страницах «Уральского рабочего» практически каждую неделю публиковались заметки-молнии об уральских предприятиях, отстающих по количеству выпускаемой продукции, финансовым показателям или имеющих высокий процент брака, с требованием немедленно исправить ситуацию. В противном случае предприятие «награждали» чёрной доской – доской позора, а его название вносили в чёрный список, печатавшийся на страницах газеты из номера в номер. И лишь за счёт массового трудового героизма (на предприятии создавались ударные бригады из передовиков, работавшие сверхурочно, объявлялась «производственная мобилизация для ликвидации прорывов» или «всеобщий производственный штурм») рабочие могли заслужить право снять с заводских ворот чёрную доску и заменить её красной доской – доской почёта.

В начальный период индустриализации многие уральские предприятия испытывали сложности с качеством сырья, недостатком оборудования, на производительность труда влияли смена стандартов, нехватка рабочих рук, в том числе специалистов, наличие директивных указаний, зачастую не учитывавших местные производственные реалии.

Невьянский цементный завод переживал похожие трудности. Хотя в 1926 году после нескольких лет гражданской войны и вызванной ею разрухи предприятие удалось возродить к жизни, запустить его на полную мощность получилось не сразу – не хватало квалифицированных специалистов и современного оборудования, пришлось заново налаживать производственные связи. Эти причины и привели к тому, что цементный завод в начале 1930 года попал в чёрный список.

В областных архивах я попытался выяснить продолжение этой истории. Довольно быстро краеведческий поиск принёс результат. В одном из номеров газеты «Красный ударник», выходившей в Невьянске в первой половине 1930-х годов, я обнаружил искомую информацию.

«Две исторические даты. Первая дата – позорная, день прибития чёрной доски завода, вторая – дата победы, торжественное снятие чёрной доски. Полтора года назад, 27 февраля 1930 года, у ворот цементного завода состоялся митинг позора. Ударники-цементники плакали. В этот день цементный завод был занесён в список Всеуральского позора. Лозунги и плакаты позорили цементников. Этот день не забудется. Цементники поклялись ударной работой смыть Всеуральский позор. В ожесточённой борьбе с оппортунистами, нытиками и маловерами ударники завоевали победу. Завод вычеркнут из списков Всеуральского позора. 

17 августа 1931 года. Вторая победная историческая дата. Торжественное снятие чёрной доски с ворот завода. После прочтения решения Революционно-производственного совета о снятии чёрной доски рабочие Балакин и Пискунов разбили и сожгли символ позора – чёрную доску. 

Ударники-цементники выступили на митинге с рапортами побед. Ударник-обжигало Пискунов заявил: «Я старый обжигало. В прошлом году, когда прибили чёрную доску, я вышел на работу, прекратив отпуск, и вступил в партию. Мы дрались за снятие чёрной доски. Победа одержана. Мы завоюем красную доску!»

Вскоре Невьянский цементный завод стал одним из передовых предприятий в сфере производства строительных материалов. (фото 11, 12. Работники цементного завода бондарного цеха и лаборатории в середине XX века) После войны передовые рабочие были награждены медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 г.г.» ( Только за следующие десять лет заводские мощности выросли в два раза.  А история с «чёрной доской», по аналогии с «чёрным-чёрным пятном», уже и в 1970-х годах могла напугать лишь юных пионеров…

Вернуться в Содержание журнала

Организация экспедиции

Экспедиция отправилась на деревянной шхуне «Варна» («Varna») норвежской постройки, приспособленной для работы во льдах. Её возглавил метеоролог Мауриций Снеллен (Maurits Snellen), капитаном стал А. Кнудсен (A. Knudsen).

«Варна» –трёхмачтовая паровая шхуна с винтовым двигателем системы «Woolf» мощностью 50 л.с. «Киль, форштевень, большинство шпангоутов и основные элементы остова были изготовлены из дуба, а остальная часть – из сосны. Корпус, носовая и кормовая части, были цельными, а по ватерлинии бронированы железными пластинами».

Мастерские Дж. Ф. Кунига из Норвегии разработали проект зимовочного дома, помещения будущей обсерватории для научных наблюдений и соединяющего её с жилым домом коридора, изготовили каркас и основные компоненты всех строений. По расчётам, для отопления дома в полярных широтах требовалось 70 т угля.

В снаряжение экспедиции вошли запасы провизии на два года, набор инструментов, одежда, сани для перевозки грузов, мебель и ещё много всевозможных мелочей, которые могли пригодиться во время пребывания в полярных регионах.

Изначально планировали доставить все грузы сухопутным транспортом до Енисейска, а оттуда – вниз по реке Енисею до «Порт-Диксона» (термин взят из отчёта Лами). Европейцы же не знали, что сюда нет железной дороги. Выручил «барон Кнооп, владелец парохода «Луиза», который плавал под российским флагом и уже совершил два успешных рейса до Енисея, предложив бесплатно перевезти всех членов экспедиции с их инструментами в порт Диксон».

«Луиза» с паровым катером экспедиции на борту и сама «Варна» должны были встретиться в Гаммерфесте (север Норвегии) и вместе отправиться к Енисею. «Это позволило бы воспользоваться опытом капитана «Луизы» Бурмейстера, накопленным им во время успешных плаваний в Карском море».

К заветной цели

«Личный состав экспедиции поднялся на борт утром 5 июля, и мы вышли из Амстердама. В Бергене взяли на борт нового штурмана. К 10 июля мы достигли рейда Тронхейма, вошли в этот порт, где «Варна» пришвартовалась в непосредственной близости от дома, построенного для экспедиции». Загрузив его, провизию и экспедиционный багаж, «Варна» «18 июля продолжила плавание по фьордам до Гаммерфеста, который достигли ранним утром 22 июля. Там мы приняли груз – одежду из оленьей кожи и спальные мешки, а также 45 тонн угля дополнительно к нашим запасам. Мы также купили русскую лодку. Тем временем прибыла «Луиза», и, загрузившись углем, оба судна покинули Гаммерфест днём 28 июля и, обогнув ночью Нордкин, направились на восток».

По пути от капитана вернувшейся от Новой Земли норвежской яхты на «Варне» узнали новости о ледовой обстановке. Она была тяжёлой: льды простирались на юг до пролива Костин Шар; из-за этого норвежцы неделю добирались до Европы.

Вечером 31 июля «Варна» впервые столкнулась с ледяными полями: «в час ночи при 70° с.ш. и 52° в.д. Это был однолетний лёд, который западные ветры согнали в компактную массу. К северу от нашего судна, насколько мы могли видеть, кромка льда простиралась на северо-северо-запад; к югу эта граница простиралась до Костина Шара». Встретившись с находившейся тут норвежской яхтой «Lydiana», узнали, что впереди их ждала «непроницаемая масса льда, протянувшаяся до материкового побережья». Оказавшись «к полудню 1 августа на 70°34′ с.ш. и 52°39′ в.д., у м. Чёрного» и, найдя там большие полыньи, вдруг «уже тешили себя иллюзиями, что доберёмся до Карских Ворот, когда вскоре снова увидели впереди лёд, а также ещё одну норвежскую яхту, к которой немедленно направились. Капитан этого судна нашёл проход в сторону Карских Ворот, заблокированный массой непроницаемого льда на траверзе островов бухты Саханихи (юго-юго-запад Новой Земли)».

«На следующее утро решили двигаться на север к Маточкину Шару». Тут голландцы встретили своих соотечественников – яхту «Виллем Баренц», которая с 1878 по 1884 год изучала Баренцево море от Шпицбергена до Новой Земли, британский пароход «Надежда» («Hope») и три яхты. Якорь в губе Поморской, или Староверской (по терминологии голландцев, «в бухте Ортодоксальной»). «Надежда» пришла сюда для эвакуации на материк «потерпевшей кораблекрушение команды «Eira» (яхту английской экспедиции Бенджамина Ли Смита, изучавшей Землю Франца-Иосифа), которая высадилась со своих лодок предыдущей ночью в туманную погоду немного южнее мыса Маточка».

«Варна» прошла в глубь Маточкина Шара, побывала в районе мыса Моржового и сделала стоянку у устья реки Чиракиной. Восточнее весь пролив был забит льдами. Поэтому голландцы рассчитывали на запасной вариант: если они не пройдут в Карское море, организуют свою станцию именно здесь.

Потеряв уйму времени, шхуны пошли на юг вдоль западных берегов Новой Земли «проверить ледовую обстановку у южных проливов [у Карских Ворот и Югорского Шара] и дождаться там подходящего случая, чтобы проникнуть через один из них в Карское море». Попав в «туман, который стал очень плотным и к шести часам вечера густым», «Варна» и «Луиза» «сначала следовали друг за другом по свисткам своих паровых двигателей, а позже «Луиза» взяла «Варну» на буксир, чтобы не отделяться от неё. Таким образом, на следующий день мы продолжали медленно продвигаться на юг; туман сохранялся, а ночью 7 августа он сопровождался сильной грозой и проливным дождём. Утром 8-го они даже легли в дрейф, дожидаясь, пока рассеется туман, а при прояснении увидели лёд, протянувшийся с севера на юго-запад».

Арктический дрейф

17 августа в 5 часов вечера неподалёку от выхода из пролива Карские Ворота на восток «мы были приятно удивлены, увидев пароход на юго-западе; судя по скорости, с которой он приближался, он должен был находиться в открытой воде или, по крайней мере, среди очень небольшого количества льда». Это была датская «Димфна». В 8.30 утра 18-го числа голландцы связались с её командиром, лейтенантом Ховгаардом, «главой датской полярной экспедиции». Направлявшуюся же на мыс Челюскин «Луизу» голландцы потеряли из виду раньше.

В ночь с 30 на 31 августа, оказавшись в ледяном окружении, «Варну» и «Димфну» по проливу течением буквально «втащило» в Карское море. Чтобы оба судна не разнесло ветром по морским просторам, они пришвартовались друг к другу.

До середины сентября вблизи восточных берегов Вайгача море было с разводьями между льдами, и суда более или менее свободно двигались в этой части Карского моря. Но сильными восточным и северо-восточным ветрами их «сгоняло» к острову. «Димфна» со своим слабым двигателем застревала между льдинами, и «Варне» приходилось брать её на буксир. Иногда «ледовые условия были настолько сложными, что даже незначительное изменение положения льдов могло стать причиной того, что мы застрянем во льдах». Чтобы не сталкиваться с ледяными массивами, суда расходились и нередко теряли друг друга из вида, что было чревато опасностями в незнакомых им арктических широтах.

Со временем лёд становился всё более сплочённым, так что судьба «Димфны» и «Варны» была предрешена. Окружённые льдами, они легли в дрейф, начавшийся 16 сентября примерно в 140 км к северо-востоку от Вайгача.

Скованные «ледяными клещами» суда дрейфовали вдоль западного берега Ямала примерно до 71^о 30» с. ш. Это – самая северная точка дрейфа, находящаяся примерно в 250 км к северо-востоку от Вайгача. Тут «Димфна» и «Варна» оказались 13 марта 1883 года. Ветрами и течениями льды с зажатыми судами снова сносило к Вайгачу.

Мореплаватели пытались бороться с обмерзанием судов. Топорами и ломами с корпусов скалывали намёрзший лёд, но это не давало эффекта. Не приспособленные к зимовке в Арктике суда еле выдерживали напоры льда, их обшивка трещала и давала течь. Так, «к 5 ноября глубина воды в трюмах («Варны») достигла пяти футов (1,5 м); мы откачивали её как ручными насосами, так и насосом, который использовался для питания котла; мы повторяли это в последующие дни». Пытаясь укрепить судно, «плотники были завалены работой; они сделали переборку на корме, чтобы по возможности предотвратить приток воды, после чего продолжили работу на носу». Длительность светлого времени суток стремительно уменьшалась, близилась полярная ночь.

Но и в этих сложных условиях голландцы пытались вести научные исследования. «Мистер Снеллен хотел построить дом, в котором должны были находиться анемометр Робинсона и флюгер, и который мы могли бы использовать для нашей научной работы. Эта льдина была названа «Новая Голландия» и не разочаровала нас в этом отношении.

20 ноября мы перевезли туда оба склада всего за несколько часов. Работа была завершена около полудня, когда мы в последний раз видели солнце над горизонтом в 1882 году. Начиналась долгая зимняя ночь, длившаяся два месяца, но благодаря нашей относительно низкой широте в течение всего этого периода у нас было несколько часов сумерек в день , что было очень полезно для нашей работы на льду».

Вынужденные зимовщики пытались облегчить свою жизнь. Обустраивали неприспособленные к зимовке внутренние помещения.

«На борту [«Варны»] выгородили комнату, которая должна была служить нам спальней, и комнату для хранения провизии».Особо заботились они о сохранности продуктов. «От холода на корме пиво и вино замерзли; первое уже не годилось для питья, но вкус вина, когда оно разморозилось, был таким же приятным, как если бы с ним ничего не случилось. Лимонный сок стал твёрдым; после размораживания он немного потерял свою крепость, но у нас было так много этого продукта. Консервированные продукты в жестяных банках, как мясные, так и овощные, также были частично заморожены, но их вкус от этого не пострадал, даже когда, как это случилось позже, они были выставлены на открытый воздух».

Голландцам даже удалось сохранить «до конца декабря свежий картофель, не сушёный); к концу его вкус стал немного сладковатым, но мы по-прежнему предпочитали его сушёному консервированному картофелю, хотя последний был превосходен в своём роде. Склад провизии, который мы отгородили перегородкой, располагался между нашими каютами и каютами экипажа, и поскольку обе последние всегда отапливались, продукты, находившиеся там, изначально были защищены от замерзания.

Для освещения мы использовали так называемый «безопасный» парафин; мы сжигали его в лампах, оснащённых так называемыми «солнечными» горелками, которые были подарены М. Виермейером из Амстердама. Поскольку дневной свет проникал в нашу каюту только через несколько маленьких окошек впереди и, кроме того, они были покрыты толстым слоем льда, вскоре наступило время, когда даже в полдень уже было недостаточно хорошо видно, чтобы читать или писать. Однако мы никогда не оставляли лампы гореть на весь день; они гасли в 11 часов утра и снова зажигались только в 2 часа дня». Дрейф судов продолжался без малого год.

Поход в поисках суши

24 июля 1883 года «в 8.30 утра мы завтракали, кто-то крикнул с палубы: «Варна тонет», и все бросились на палубу. Корма внезапно резко опустилась, но затем движение замедлилось. Было заметно, что она погружается всё больше и больше. Лёд под носовой частью судна держался до самого конца и предотвратил движение к корме, которое могло бы стать фатальным для «Димфны». Наконец вода достигла кормового люка, и корабль начал погружаться быстрее. «Варна» переместилась на несколько метров за корму «Димфны» (до этого они располагались близко друг к другу) и через несколько мгновений вертикально исчезла в морских глубинах. Его грот-мачта задела льдину, лежавшую непосредственно по правому борту «Димфны», но не задела судно; несколько кусков льда поднялись обратно, льдины слегка покачнулись, затем всё вскоре успокоилось, как будто ничего не произошло. Мы находились на 71°4,8 с.ш. и 62°51,6 в.д.; глубина составляла 73½ морские сажени (138,2 м)». Эта географическая точка стала местом гибели «Варны».

С нагруженными на четверо саней снаряжением в последних числах июля голландцы отправились в 140-километровый путь к Вайгачу. На случай преодоления полыней они взяли четыре лодки. ( с. 41. Голландцы и датчане с лодками и санями перед выходом в маршрут на сушу. 1 августа 1883 г.)

В десятых числах августа они находились на широте 70°51 и долготе 61°03,7′. Должен был показаться остров Олений близ мыса Воронова (тут автор Отчёта ошибся, до мыса Воронов Нос было ещё около 20 км), самый крупный из островов в этой части Карских Ворот. Но из-за ошибки в навигации голландцы не заметили его, прошли мимо. Лишь утром 18-го числа разглядели сушу, «маленький остров, который находился примерно в направлении большого [Оленьего]». Добраться до неё оказалось не просто: лодкам мешали плавающие льдины: «пришлось перевозить все наши пожитки со льдины на льдину, каждый раз на короткие расстояния, чтобы иметь возможность объединить усилия в труднодоступных местах. Эта утомительная работа продолжалась до полудня, но наблюдения показали, что мы так и не приблизились к берегу».

Определив очередную широту 70°25’28», поняли, это – Вайгач, участ  между мысом Бол. Воронов и мысом Болванский Нос. «Погода была настолько ясной, что за этой точкой мы могли разглядеть ещё пять низких островов». Наутро 19-го «заметили, что течение относит нас всё дальше на запад. К счастью, лёд был более спокойным, и поэтому мы, ни секунды не колеблясь, решили приложить все усилия, чтобы добраться до ближайшей суши». Во второй половине дня «спустили лодки на воду и теперь обнаружили, что лёд настолько разрежен, что мы могли протаскивать их через просветы между льдинами; вскоре мы даже смогли продвигаться вперед на вёслах». «В 6 часов вечера все были в восторге от того, что снова ступили на твёрдую землю, убеждённые, что наше возвращение в обитаемый мир теперь всего лишь вопрос времени». Тут голландцы соорудили гурий-пирамиду из камней, «в которой оставили краткий отчёт о своих приключениях».

Двигаясь вдоль западного берега Вайгача под парусом и на вёслах, достигли 70°4’8″ с.ш. и высадились на берег. «За последние несколько дней мы нашли много плавника, и поэтому нам больше не нужно было экономить на алкоголе;вот почему мы готовили бульон каждый день, ко всеобщему удовольствию. Время от времени охота приносила что-нибудь на закуску; одним словом, у нас всего было в избытке; все были в добром здравии, довольны и счастливы. Мы заночевали немного севернее Лямчинской бухты (губы Лямчиной), которую пересекли 24-го, чему способствовал легкий западный бриз, не подозревая, что это было последнее место, где мы разобьём лагерь».

25 августа восточнее мыса Гребень, «заметили два парохода, направляющиеся на запад через разбросанные льдины у входа в Югорский Шар». Это были «Норденшельд» и «Оби», «возвращавшиеся из Карского моря, в южной части которого они провели три недели с «Луизой»». Неблагоприятные ледовые условия помешали им добраться до Енисея, места назначения обоих судов. Тут же послали к ним лодку. Поднявшись на возвышенность, заметили «третье судно, «Луизу», которое село на мель чуть дальше к востоку и просигналило двум другим кораблям, прося их о помощи». Так закончилось несостоявшееся участие голландской экспедиции в программе I Международного полярного года…

Вернуться в Содержание журнала

В 1624 году по переписи Верхотурского дьяка Михаила Тюхина здесь уже числилось 11 дворов ямских охотников (в данном случае слово «охотник» от слова «охочий», «желающий»). Появление этого селения на правом берегу реки Тагил в 73-х верстах от уездного города Верхотурье неслучайно.

Дорога в Сибирь

В конце XVI века экспедиция Ермака положила начало процессу преобразования русского государства в огромную Евразийскую державу. Для освоения вновь приобретённых зауральских земель необходимо было проложить надёжные пути сообщения. Вначале это было Вишеро-Лозьвинское (Ивдельское) направление на Тобольск, а в 1595 году житель Верх-Усолья Артемий Бабинов разведал более короткий и удобный маршрут для Главной дороги в Сибирь, который сместился на юг по реке Туре, а позднее и по правому берегу реки Тагил на Туринск.

Человек от сохи

Для обслуживания тысячевёрстной Государевой дороги от Москвы до новых сибирских городов на ней ставились ямские дворы. «Ям» – (тюрк) – селение, остановка. Хозяином яма был ямщик. В средневековой Руси в ямщики записывались обычно по два человека от сохи. Соха – небольшое селение до 30 дворов. В середине XV века работа ямщика превратилась в государственную повинность. Такой род занятий назывался «ямской гоньбой». Необходимым условием для занятия этой профессией было наличие трёх меринов. Особую значимость «ямская гоньба» получила в XVII веке, и для более организованной перевозки пассажиров и грузов по Государевой дороге в Сибирь в Москве был создан ямской приказ, а «ямская гоньба» приобрела форму государственной повинности. Ямщикам даже платилось жалованье из государевой казны. В год они получали до 15 рублей. В отличие от других крестьян-переселенцев положение ямщиков экономически было более прочным и независимым. Так, староста ямской слободы города Верхотурья Сидорка Чапурин по указу Московского правительства в 1612 году получил обширные участки земли по левому и правому берегам рек Тагил и Мугай как для пашни, так и для покосов. Сидорка Чапурин положил основание деревне Сидорова на Тагильском волоке. («Волок» – труднопроходимый участок пути между двумя реками. Грузы по волоку перемещались лошадьми на волокушах).

Люди «не робкого десятка»

В начале XVII века на главной Сибирской дороге появились сотни ямских деревень, которые обеспечивали нормальное и надежное функционирование этого транспортного пути. По переписи Верхотурского уезда 1710 года на берегах реки Тагил по Верхотурскому тракту было 35 ямских деревень, в которых насчитывалось 387 дворов. В этих местах их было больше, чем крестьян, пахавших государеву пашню. Обустройство Государевой дороги по тем временам было довольно хорошо продумано. Ямские деревни стояли на расстоянии не более одного дневного перегона (40–50 вёрст). В необжитых местах устраивали специальные стоянки с кормовищами для лошадей. Занятие ямской гоньбой было делом тяжёлым и опасным, поэтому в ямщики записывались люди «не робкого десятка» и физически крепкие.

Ямская изба

В XVIII веке сибирский тракт на Тюмень прошёл через Екатеринбург, поэтому дорога, проходившая через Верхотурье, постепенно утратила своё экономическое значение и получила статус почтового тракта. Многие ямщики с Верхотурского тракта переселились обслуживать новую Главную сибирскую дорогу. Так на Тюменском тракте до недавних времён была деревня Махнёва.

Там же встречаются и другие поселения, названия которых совпадают с фамилиями основателей ямских деревень на старой Бабиновской дороге. Например, деревня Кости Ощепкова в Алапаевском районе и станция Ощепково в Пышминском районе. Потомственные ямщики, населявшие Махнёвский край в XIX веке, постепенно превратились в обычных землепашцев. Здесь же хочется отметить, что Государева дорога 400 лет назад проходила по центральной улице современного посёлка Махнёво, а последним напоминанием о наших предках-ямщиках на территории Алапаевского района остался на улице Советской большой старинный дом (ямская изба) с середником.

Середник – это гостевая комната для проезжих путников. К сожалению, судьба этого строения незавидная. Собственник ямской избы в ближайшем будущем планирует её снести, и в истории Махнёвского края и Урала будет уничтожена ещё одна страница.

Вернуться в Содержание журнала