…Звезды уже исчезли, растворившись в светлеющей высоте, и вскоре с востока осторожно выглянул край солнца. Наступал новый день.
Я расположился на травке, достал из котомки хлеба, флягу вина и принялся завтракать, изредка стряхивая набежавших муравьёв. Неожиданно за спиной раздался шорох. Я обернулся. Передо мной, нисколько не таясь, стояли двое. Один, видимо бродячий монах, полноватый, с ясными спокойными глазами, был облечён в рясу, сильно поношенную и запылённую. Второй, повыше ростом, – в свободных светлых одеждах, только на левом плече виднелась заплатка из ткани потемней и вместо пояска – бечёвка с обожжёнными концами. Опустив голову так, что длинные волосы совсем закрыли лицо, он, казалось, ничего вокруг не замечал. Пониже темени – словно кровь спеклась.
– Мир тебе, добрый человек, – приветливо улыбнулся монах. – Не позволишь разделить трапезу, а то и крошки не осталось?
– Присаживайтесь, – кивнул я. – Но у меня только хлеб, вино.
– Благословенная пища!
– Да, вам, святой отец, к этому, наверно, не привыкать. – Я слегка усмехнулся, разглядывая его круглую физиономию, полные щеки и шею.
Но он лишь кротко улыбнулся и присел рядом. Я бросил взгляд на его спутника, а тот и не шелохнулся. Монах вопрос понял.
– Да у дороги подобрал. Смотрю, стоит, молчит, не отзывается, опутанный весь с головы. Что с ним делать, и не знаю. – Он вздохнул. – Не бросать же – пропадёт, даже есть сам толком не может, с рук кормлю. Божий человек, одним словом.
Монах с жалостью взглянул на него и, бережно потянув, принялся усаживать. Затем, пробормотав под нос коротенькую молитву, в несколько фраз, он осторожно разломил хлеб и протянул больший кусок спутнику.
– Возьми, – ласково произнёс монах, – ешь.
Тот медленным, заторможенным движением, рассыпая волосы по плечам, поднял голову и вновь замер. Я вздрогнул, поражённый застывшим, ничего не выражающим взглядом больших тёмных глаз, поддёрнутых пеленой безумия.
– Возьми, ешь, – повторил монах, настойчиво протягивая ломоть. – Бери!
И уже ко мне:
– Ежели повторить не раз, иногда понимает и сам есть может.
Но человек и в этот раз не понимал. Тупо уставившись в точку, он неподвижно сидел на траве, а я неотрывно, со смешанным чувством смотрел на несчастного – в глаза с бессмысленным взглядом, на плотно сомкнутые губы, вялые, бессильно опущенные руки и босые ноги. И потёр лоб. Боже, как это страшно – потерять разум, утерять душу, своё «я». Это даже страшней, чем просто умереть…
– Возьми, это хлеб… – монах не терял надежды, – а это вино. Хлеб и вино…
И тут случилось непонятное: я увидел, как при последних словах по замершему телу безумца пробежала почти незаметная дрожь. И на миг показалось, что глаза прояснились, а по губам что-то скользнуло – гримаса, улыбка ли, то ли просто усмешка. Но это было только мгновение – или показалось? К еде он так и не притронулся.
…Поев и отложив кусок спутника, монах умиротворённо вздохнул и с благодарностью улыбнулся.
– Куда путь держишь? Далеко ли?
Я пожал плечами. Кабы сам знал…
– Бродяжничаешь?
Я усмехнулся и покосился на рясу.
– Вы, святой отец, тоже, вижу, побродили немало.
– Да, так, давно я оставил монастырь, – тихо произнёс он, и я увидел, как напряжённо застыли его глаза.
– Почему?
– Почему? – Он поднял голову и пристально посмотрел, а затем склонился ко мне и быстро прошептал. – Потому, что его раньше покинул Тот, Кто есть Путь, Истина и Жизнь.
Я вздрогнул.
– Кто?!
– Да, да, Он! – Глаза монаха, прежде ясные и спокойные, лихорадочно заблестели, а голос внезапно охрип, и я услышал очень странную историю:
– Это зимой прошлой случилось, в самом конце. Я рано чего-то проснулся в то утро, даже не светало. Будто разбудил кто. Лежу в келье и не пойму, а на душе – беспокойно как-то, гложет что-то, не отпускает, и предчувствие нехорошее. Ворочался-ворочался, а потом слышу вдруг, кто-то по коридору босиком шлёпает, тихо-тихо так, не слыхать почти. Сперва подумал, кто-то из братии спозаранку шастает, но потом, – голос монаха зазвенел от волнения, и он мелко-мелко задрожал полноватым телом, – вдруг понял, Кто это! Это был Он, да, да, Он! Его шаги были, я ведь всегда знал Его поступь. Он покидал нас! Выскочил я в коридор, а там уж никого. И я всех будить, – ведь Он уходил! Помню, что в колокола звонил и братию всю переполошил, только не поверили они, а затем и вовсе скрутили. Но они плохо знали меня! – Монах с нездоровым блеском в глазах рассмеялся. – Я вырвался! Слепцы! Они не видели, что Он ушёл, но я-то чуял, Он не успел уйти далеко. Выскочил я из монастыря сломя голову да на босу ногу, башмаки посеял, пока от братии улепётывал. А потом наткнулся на следы босые, у леса, на опушке, – Его следы! И я – за Ним! Из сил выбился, но бежал, – боялся, что отстану. А потом глядь: следы Его – уже розовые от крови! И там я их потерял, оборвались прямо на снегу, будто по воздуху пошёл. Я испугался: а вдруг насовсем ушёл? Но не хотел верить, этого не должно быть, ведь Он обещал не оставлять нас! – Монах с тихим отчаянием покачал головой. – Я много земель исходил, в монастырях других искал, в святых местах, но Его нигде не было. Везде только церкви, Им покинутые, и службы неведомо кому. А как-то не выдержал и, не помню в каком городе, прямо посреди мессы возопил: кому молитесь?! Стенам холодным? Алтарям каменным? Неужто не видите, что нет Его здесь?! Ушёл Он от нас, и найти Его надо, чтоб не ушёл навсегда! Мы же Его зверьком ручным сделать хотели, собачкой комнатной, под купола каменные загнать желали, в кельи глухие, но, по счастью, то нам не по силам. И никогда не будет по силам, ибо Он дышит там, где Ему дышится, и ходит там, где хочется… – Монах на мгновение замолк, а затем горько рассмеялся: – Но меня не слушали, а выгнали из собора, из города, одержимым назвали. Слепцы! Имеющие глаза да не видят, имеющие уши да не слышат!
Я с затаённым ужасом смотрел на него, – он смеялся, но взгляд был по-прежнему неподвижен и будто застыл в точке, – меня он не видел. Он смеялся сам с собой и, слегка ссутулившись и раскачиваясь взад-вперёд как маятник, бормотал под нос про шаги, кровь.
Я смотрел на ушедшего в себя монаха, а затем перевёл взгляд на спутника и успел заметить, как скользнула по его плотно сжатым, словно окаменевшим губам та непонятная улыбка-усмешка, то ли горькая, то ли, напротив, странным образом счастливая…
* * *
…Я сидел у Насти дома, – она жила одна. Мы общались уже неделю – просто общались, никто не пытался прояснять отношений, но взаимопонимание наладилось быстро. И уже после первой встречи казалось, что знакомы чуть ли не с детства. Не знаю, чем объяснить, но понимали мы друг друга порой с полуслова. Я помнил ту радость, пришедшую с ней, те мгновения счастья, и верил, что наша встреча не случайна.
Я не знаю, что тянуло к ней, – ведь Настю нельзя было назвать красавицей, и не подойди в тот день сама, я бы вряд ли обратил на неё внимание. На первый взгляд она была самой обычной девушкой – невысокая, русоволосая, сероглазая, – и вместе с тем многое в ней поражало. Она хорошо улыбалась – открыто и доверчиво, но улыбалась так очень редко – мне повезло в день знакомства. Её взгляд почти всегда был тих и серьёзен, и лишь в редкие минуты, когда улыбка касалась губ, глаза смягчались и светлели. Казалось, что её постоянно что-то держит внутри, тайно гнетёт. Я не раз замечал, как она, собравшись улыбнуться, в последний миг испуганно съёживалась, и вместо открытой, ясной улыбки выходило лишь жалкое подобие, но в чем причина, я пока не знал. Временами на неё нападало странное, непонятное оцепенение. Взгляд в такие минуты застывал, уходил в себя, и она лишь скользила им вокруг, но ничего, как понимал, не замечала и не видела. Когда же приходила в себя, несколько секунд непонимающе оглядывала комнату, словно вспоминая, где она. Это случалось не часто, но всё же случалось.
Меня поражали ещё две вещи: рядом с ней проходили все боли, даже самые сильные, и не просто проходили – исчезали слабость, тошнота, самочувствие улучшалось, – я ощущал себя почти здоровым! И у неё всегда были тёплые, временами горячие ладони – и на улице, в мороз (как-то гуляли и в такую погоду), она никогда не носила перчаток, но руки всё равно оставались тёплыми.
Настя была странная девушка. Один раз, когда я, придя раньше времени, застал её в халате с коротким рукавом, она вдруг испуганно смутилась и, пролепетав, что ей надо переодеться, выскочила в другую комнату. Она и впрямь тогда натянула свитер, но я успел заметить кое-