Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Обитель. Черный поп Иона Пошехонец

«Пошехонец ноне у нас объявился, с Ярославщины. Некрутом, слышь, меня кличет. Потрогал этак моего «Станислава»: «Золотишко-те, говорит, нашей работы, пошехонской. Вот приехал, мол, землякам поклониться: Ионе-строителю да праведному Симеону и от нашей пошехонской Троицы вашей свечку поставить. Симеону-те ныне триста десять лет стукнуло». У меня, конечно, от его баек глаза на лоб: «Пошто знаешь, что триста десять?» — «Так Иона-то, строитель монастырский, когда сюда пришел?» — «Сказывают, в последних годах Борисова царения. А Симеон-те при чем?» — «Это тебе, некрут, вопрос на засыпку. Пошевели мозгой. За мозгу, знашь, пошлины не берут. А я завтре приду, потолкуем». И пришел ведь, каналья».
Синодик Тимофея Вырина
Три няньки творили-пестовали образ святого праведного Симеона Верхотурского, чудотворца: церковь, наука и народная память. Не скажу: дотошно вынашивали. Скажу: любовно, по-матерински. Каждая свою угоду, свой норов ему угораздила. И каждой из нянек надо низко за то поклониться. Так как имеем мы теперь трепетную возможность, сопоставляя факты и предания, представить себе земной и богоугодный путь будущего святого, сопоставимый со страданиями самого Сына Божьего на земле.

Черный поп
Иона Пошехонец

Кажется, от преподобного Корнелия пошло. Поставил он на Вологодчине келейку и принялся в нее по-тихому братию собирать. Собирал не абы как — умельцев разных выискивал в округе: плотников, богомазов, древоделов. А как наскреб дюжинку, стал им учеников скликать. Словом, образовался этакий скит-мастерская, «общежитие» со строгим, однако, уставом. Что ни постриженик в нем, то рукастый малый. И первый храм, и роспись в нем, и иконы, кельи и подворье — все делалось трудами иноков. И все — на загляденье.
Постригся в той непраздной Корнелиевой обители и сын обывателя из Ростова Великого, став иноком Адрианом — у него с детских лет душа к иконописи лежала.
Много ли прошло, но игумен Корнелий скончался, а Адриана гос­подь надоумил свою обитель завести — в Пошехонье, на родной Ярославщине. И с той же прихотью — приглядывать боголюбивых искусников. С иконой Успения Божьей Матери собственного письма подался Адриан в пошехонские леса.
Место для пустыни выбрал самое что ни на есть уремное — на глухой речке Ухтоме — и стал помалу в таежных же деревушках искать себе подельников. Так и возник на Пошехонье Адрианов монастырь.
В одной из тех пошехонских деревушек набивал руку отцовым промыслом юный сын плотника Прокофия — Ивашка. Об руку с отцом ходил по деревням — кому баньку ладили, кому избу либо поветь, а коли была надобность — и часовенку могли.

Однажды за работой загляделся Иван в себя, задумался и явился ему странник с посохом. Стоит этак, смотрит и говорит голосом, одному Ивану слышимым: «Оставь, отрок, мир, но не посох». Сказал — и сгинул странник. А вскоре и прослышал Иван про Адрианову пустынь. Как ни слаб еще умом-верой был парнишка — годков 16 минуло — а уразу­мел, что это Никола-угодник велел ему. Известно, что странники являются тому, кто втайне и необъяснимо ждет. «Толцыте и отверзется вам». И ушел Иван в Адрианову пустынь. А когда подняли боголюбивые на берегу Ухтомы церковь во имя Успенья Божьей Матери и кельи монастырские, постригся у игумена Адриана иноком Ионой. Стал у преподобного и иконописного ремесла набираться.
Шел на Руси 1543 год. Было время юного Иоанна Грозного. Суровое время водворения на Москве самодержавной власти. Воспитанный без отца и матери в пору боярской смуты, молодой царь и великий князь давал властвовать в себе то Богу, а то и дьяволу. Оно и в обычном человеке так бывает. Но когда на твоем челе корона, а в руке державный скипетр… Из огня да в полымя жила при нем Москва, а на Москву с той поры и вся Русь начала оглядываться.

Вот и вокруг Адрианова монастыря не одна только благодать селилась. По свидетельству древнего жития, Адриановы иноки то и дело «терпели поношение от лукавых человеков». А когда монастырь обустроился и украсился своими трудами, явились сюда и зависть, и корысть.
И однажды ночью холодным мартом 1550 года нагрянула в обитель шайка грабителей из тех же пошехонских деревень, схватила настоятеля, жестоко мучила, требуя монастырскую казну, и лишила жизни. В поисках заветного ларца с деньгами ворвалась в алтарь, где пребывали в это время трое иноков. Двоих, по словам того же Адрианова жития, замучив в трапезной, убили, а третьему святитель и чудотворец Николай указал путь чудесного спасения. Тем иноком был Иона, рукоположенный перед тем Адрианом в сан черного иерея.
Ларец игумена-настоятеля изуверы таки нашли, но в нем оказались не деньги, а кисти и краски. Содержимое ларца стало основной уликой — грабителей уличили и наказали. А найденные много позднее нетленными мощи преподобномученика Адриана стали и продолжают быть объектом паломничества в ныне существующий в Пошехонье Адрианов монастырь.*
* Ныне в тех пошехонских краях стоит невеликий городок с тем же названием — на рукотворном Рыбинском «море». Внешне он чем-то неуловимо напоминает многоглавый верхотурский посад. Так же величаво парит над ним пятикупольная Живоначальная Троица. В камне она была поднята чуть позднее верхотурской и, кажется, без барочных изысков: ставилась на скромные деньги местного крестьянина.
А еще роднятся городки золотым промыслом. В верхотурской округе, бывало, Дева-птица на него людей выводила. В Пошехонье же ладили из золота, а также серебра и алюминия, тонкие сусальные пленки для золочения и серебрения всякого рода изделий и в том числе орденов.
Но в пору черного попа Ионы лежало на месте городка обычное монастырское сельцо Пертома с деревянной Троицей, позднее переиначенное в Пошехонье. Название городку и округе подарила речка Шехонь — нынешняя Шексна.
Как видим, городок и далекий от нас, и близкий — издавна явленным духовным родством.
Так угодой Николая Чудотворца Мирликийского явился на свет Божий черный священник Иона Пошехонец и снова взял в руки посох. С той поры, где бы ни ударил этот посох, там ставилась церковь во имя Николая Чудотворца, а вокруг нее либо слобода, либо монастырские кельи.
На этот раз святитель вел Иону туда, куда глядела вся православная Русь — на Восток, на уральские татаро-башкирские земли. Здесь доживало последние дни самостийное Казанское ханство, и, как смертельно раненый зверь, селило вокруг разбой и смуту.
На реке Каме, вблизи нынешнего Нефтекамска, издревле стояло башкирское городище. Оно то и дело сметалось казанскими набегами, и решили жители податься вверх по Каме, выбрав высокое место в районе теперешнего города Осы. А прежнее их селище запустело. В ходе русской колонизации эти земли и рыбные ловли царь Иван Васильевич пожаловал звенигородскому Саввино-Сторожевскому монастырю — видно, в память исторических побед над камскими булгарами князя Юрия Дмит­риевича, коего благословил на тот успех преподобный Савва Сторожевский. Сюда-то и привел посох Иону-строителя, взявшегося застолбить пожалованную царем монастырскую землю храмом во имя Николая Чудотворца. Он и был заложен в 1552 году. По такому случаю царь Иван Васильевич прислал здешним монахам икону Николая Чудотворца древнего новгородского письма.
Несладка была жизнь монастырей-первопроходцев на инородческих землях. Недолго продержался и этот звенигородский «филиал» — был разрушен и сожжен очередным татарским набегом. Только икону удалось Ионе спрятать в дупле старой березы, растущей на берегу Камы. Место было более безопасное, чем сума или пазуха монаха-скитальца.
Но далеко не пошел на этот раз Иона Пошехонец — образ Николая Мирликийского держал его вблизи. А иконе, между тем, предстояла своя чудесная судьба.
Когда пала таки Казань и здешние камские земли вошли в состав Московского государства, царь изволил пожаловать их именитым и предприимчивым боярам Строгановым.
И вот плывет по Каме торговый караван их судов. У бывших монастырских владений и развалин церкви — что за притча? — встали барки и ни с места. Что ни делали матросы, толку нет. Заякорились разом все суда, а Кама себе течет. И надоумил, якобы, матросов голос помолиться на берегу Николаю Угоднику. Вышли на берег — не головешкам же молиться, а стоит одна береза. Подошли к дереву. Видят — дупло. А в дуп­ле — икона. На ней открÑ