Довольно часто в литературе и в кино, в дореволюционное время, в годы советской власти и в наши дни их изображали неистовыми, замкнутыми аскетами с взглядом исподлобья, с аршинной бородищей. За свою веру они, якобы, могут дойти до безумства и жестокости, даже до убийства близких. Отупевшие от молитв фанатики, они не знают в своей жизни ничего: ни игр, ни развлечений, ни любви, ни творчества, а с утра до вечера бьют поклоны да спорят о своей старой вере. Следует заметить таким авторам, что у старообрядцев вообще не принято вступать в спор о вере, особенно с еретиками, ибо спор – есть грех. В таких случаях они просто замолкают и уходят в сторону.
На Урале их называют по-разному: кержаками, раскольниками, староверами, старообрядцами. Думаю, что самое правильное – староверы, так как мы – православные христиане старой веры, не пожелавшие принять церковную реформу середины семнадцатого века, проведенную патриархом Никоном и царем Алексеем Михайловичем Романовым.
Я тоже родился в старообрядческой семье – так мы себя называли – в большом уральском селе Быньги, что в шести километрах от г. Невьянска Свердловской области. Тогда, в начале 40-х годов, почти половину населения составляли кержаки.
Родни у нас было более ста человек, не считая самую дальнюю, и сватов-иноверцев, так как мои старшие сестры вышли замуж за православных. В Быньгах это были Корюковы, Коробейщиковы, Хохловы, Казанцевы, Сапожниковы, в Невьянске – Кирьяновы, в Верхних Таволгах – Матвеевы, в с. Южаково – Южаковы. Это в основном по отцовской линии, но были родственники и по матери. Мой отец Савва Ефимович и мать Агафья Федоровна носили до свадьбы одну фамилию – Корюковы, которая довольно часто встречается на Урале, в Сибири и в Поволжье.
Были у нас в родне своеобразные интересные личности. Часто вспоминаю старшего брата матери дядю Лифантия Федоровича. Он жил бобылем в своем родительском кирпичном доме на берегу реки Нейвы, недалеко от кладбища. Их семья в старые годы, до революции, была зажиточной по тем временам, они имели маслобойную фабрику. Конечно, фабрика это слишком крепко сказано, по нашим понятиям, скорее это было небольшое строение, похожее на баню, где давили коноплянное и льняное растительное масло. Но что поделаешь – фабриками у нас называли в то время и столярные, и сапожные мастерские, и гончарные, и пимокатные домашние помещения, где в свободное время производили ту или иную продукцию. Народ не любил сидеть без дела, когда на огороде и в поле заканчивались сезонные работы.
Дядя после смерти родителей забросил это производство, так как вернувшись с Первой мировой войны, не женился и жил один бобылем. Девушку, которую любил, выдали замуж, и он дал себе обет безбрачия. Были, да и теперь есть такие упорные однолюбы. Он очень серьезно относился к своей вере и не очень серьезно к своей жизни. Не признавал достижений науки – радио, телефон, а позднее, телевизор и кино, считал их бесовскими штучками.
– Это дьявол говорит и показывает себя, так он нестойких заманивает в свой ад! Ты Сейко (он почему-то так звал меня, видимо, от Алексейко) не ходи в кино, не поддавайся на эти бесовские штуки, своим умом живи! Ты парнишка баскинький, не дурак, память у тебя хорошая, читай больше и думай о жизни, может чего и добьешься. Вон твой отец нигде не учился, надоумил его один еврей немного читать и считать, а до остального Савва сам дошел, своим умом, жил, да книжки почитывал. В армии дослужился до старшего унтер-офицера, а здесь – до председателя колхоза. А все потому, что книжки читал!
В начальных классах я не отличался хорошей дисциплиной и послушанием, и часто моя учительница Клавдия Дмитриевна ставила за поведение тройки или, в лучшем случае, четверки. Не все дети старообрядцев были тихонями и в школе, и на улице. Узнав об этом, мой старший брат Авдей, вернувшийся после войны с флота, решил меня приструнить, заявив, что, мол, с такими отметками лучше не приходи домой. Я целый день старался вести себя смирно, но на последнем уроке сорвался и получил за поведение двойку в дневник. Как на грех, это было 30 марта, в мой день ангела. Помня слова брата, я не пошел домой, а направился к дяде Лифантию.
Старик, услышав мои проблемы, озабоченно посмотрел на меня и, почесав свою седую бороду, махнул рукой:
– А, а! Ничего! Молодец, что пришел! – Он помолчал минуту и тихо, как бы по-свойски, добавил, – я сам, в твои годы, таким сорванцом был, на голове ходил. Ничего, переживем!
Он был рад моему приходу, видно, скучно было старику одному в большом кирпичном доме. Он надел чистую рубаху-косоворотку, кожаные сапоги, смазанные после зимы ароматным дегтем, овчинный полушубок и свою поношенную фетровую шапку, после чего мы отправились с ним в сельпо, где дядя купил мне гостинец – кулек конфет « подушечка» и печенья, все-таки именинник пришел к нему в гости.
Вечером мы с ним поужинали, и он опять начал сказывать о своих сражениях.
– Пушки-то у нас были огромные, тощий солдат залезет в ствол, мы вчетвером таскали снаряды на носилках, как ухнет – земля трясется. А охраняли нас уральские казаки. Однажды напали ночью австрийцы, а часовой наш, молодой казак, выстрелил из винтовки, потом выхватил шашку и давай крутить вокруг себя, так никого и не подпустил, пока его товарищи не выручили… А однажды так шарахнуло по нам снарядом, дак только руки и ноги по воздуху летели… Да, греховное это дело – война! – грустно закончил он.
– Дядя, а ты кого-нибудь убил на войне?
Старик вышел из своего оцепенения, строго посмотрел на меня.
– А кто знает, куда наши снаряды летели, может и в людей. Давай спать.
Самая грамотная в нашей родне по вопросам веры была тетка Анна Коробейщикова, самая старшая после смерти моего отца, который скончался в 1946 году. Невысокая, расторопная и мудрая своим природным разумом, она говорила не торопясь, тихо, но без запинки, ласково глядя на меня своими чистыми добрыми глазами.
– Мы все, почитатели истинной христовой веры, пришлые в этих краях, здесь же раньше язычники дикие проживали. После Никоновой реформы это случилось. Мы оброшные, с реки Керженца, где наши прадеды дали клятву не изменять своей вере, поэтому и зовут нас кержаками, как бы дразнят так, а мы гордимся этим прозванием. Молимся двуперстным крестом, в часовнях или дома, без священников, вот так, – и она старательно складывала мои детские пальчики в двуперстие и учила, как правильно креститься и делать земные поклоны «по – писанному». – А те, кто ходит в церковь, те православные никониане, крестятся трехперстием, «щепотью», не так, как мы. У них попы ведут молитву, а у нас – батюшка, выбранный от всей общины. Мы много потерпели и от разных властей, и от церкви, с тех старых времен до теперешних…
Добрая моя малограмотная тетя Анна не ошиблась. Уже в наше время, библиотекарь Татьяна Андреевна дала мне копию Пермской летописи за 1889 год, где в разделе «Староверы в Быньгах» подтверждено, что они переселились в наши места после пуска Быньговского завода в 1718 году из Невьянска и с Нижегородской губернии, где и протекает знаменитая речка Керженец. «Благо староверов в здешнем краю было уже много, значит, дорога была протоптана, а в непроходимых лесах можно было обзаводиться и скитами. В Быньгах есть фамилия Мягковы. Такая же есть и в селе Городце Нижегородской губернии. Говорят, что она произошла от названия речки Мегчечицы. В запрудной части нашего завода, на берегу пруда, в огороде Мягкова, староверы построили часовню. Основание ее относят к 1775 году.
Другая часовня была построена в 1795 году на огороде Пузанова. «