10.
Понедельник день тяжелый. Лишний раз убеждаюсь в этой истине, откапывая в восемь утра занесенный снегом гараж.
Сажусь в машину. Повернув ключ зажигания, замечаю оживленно заблестевшие глазки костяной фигурки оленевода, выполняющей прозаическую роль брелока. Покуривая трубочку, оленевод вместе со мной прислушивается к мерному гудению двигателя и довольно щурится, покачиваясь в теплых струях» воздуха, поступающего из печки.
Включив фары, медленно тащусь по улицам. Скользко. Личных ,машин почти не видно. Автолюбители предпочитают не рисковать.
Хотя девяти еще нет, в кабинете надрывается телефон. Быстро открываю дверь, однако телефон зловредно замолкает. Но ненадолго. Снова звонок.
— Доброе утро, с вами будет говорить Борис Васильевич,— официальным тоном сообщает Семирамида из стройуправления, словно соединяет меня с генеральным секретарем Организации Объединенных Наций.
Мизеров бодрым голосом информирует, что заявление Хохлова, о котором шла речь, обнаружилось, и он может его прислать.
— Минут через двадцать буду у вас, дождитесь, пожалуйста,— прошу я, кладу трубку и выбегаю из прокуратуры.
Еду довольно быстро, но когда вхожу в приемную, сталкиваюсь с одетым в пальто Мизеровым. Он виновато улыбается.
— Думал, вы уже не приедете… В трест вот вызвали…
— Я вас задержу самую малость…
В его кабинете читаю напечатанные на старенькой «Москве» с прыгающими буквами текст и узнаю, какие непорядки возмущали Хохлова. Тот негодовал по поводу равнодушия прораба и его нежелания вести борьбу с пьяницами Жижиным и Бабарыкиным, удивлялся, почему Дербеко делает вид, будто не замечает, как Жижин торгует налево и направо кафельной плиткой. Прочитав, пристально смотрю на Мизерова.
— Кто занимался проверкой?
— Честно говоря, не успели…
— По чьей вине?
— Вы знаете, Лариса Михайловна,— изображая простодушие, произносит Мизеров.— Непостижимым образом оно оказалось у меня в столе.
Его лицо напоминает лик невинного младенца.
— Скажите, вы с Дербеко закадычные друзья? Или он ваш сват?
— Не понимаю…
— Вот и мне непонятно, что вас так тесно связывает.
Его взгляд становится тяжелым. Всем существом чувствую, как хочется ему выдохнуть: «Вон отсюда!», но делает он другое — смотрит на часы и поднимается.
— Меня ждут в тресте.
11.
В бухгалтерии СУ-15 — как во всех бухгалтериях: тишина и покой. Мое появление не вызывает никакой реакции, во всяком случае у женщин. Они продолжают сидеть, уткнувшись в ворохи бумаг, которыми, словно застывшей пеной, покрыты столы. Только глаза бегают к калькуляторам и обратно. Зато пожилой мужчина со впалыми щеками схимника мгновенно убирает что-то в ящик стола. Мне впервые приходится видеть в жизни, а не на экране такой классический тип главного бухгалтера. Сдвинутые на лоб очки, остро отточенный карандаш, черные сатиновые нарукавники. Но я ошибаюсь. Главным бухгалтером оказывается суровая на вид женщина с короткой стрижкой. Узнав, что мне требуются ведомости на зарплату второго участка за последние два года, она просит девушку с румянцем на скулах:
— Вероника, покажи.
Румяная Вероника плавно поднимается и, мягко ступая, идет к двери. Следую за ней.
Вдоволь надышавшись многолетней пылью в небольшой квадратной комнатушке без окон — «архиве», — остаюсь удовлетворенной результатами раскопок. Кудрявый Еабарыкин не обманул. Действительно его пытались «заинтересовать»: в первый месяц работы начислили почти на сто рублей больше, чем в последующие. Другая находка не менее любопытна. Некий Тропин, поступив на работу плотником, первые три месяца получал так себе, а на четвертый, получив почти вдвое больше, почему-то решил расстаться с участком, уволился.
Вероника оказалась словоохотливой девушкой. Пока я просматривала ведомости, она рассказала массу занятных вещей и даже под большим секретом поведала тайну о человеке в черных сатиновых нарукавниках. Интуиция не подвела меня. Иван Иванович Косарев много лет проработал главным бухгалтером управления; но три года назад пришел к начальству с необычной просьбой: попросил перевести в рядовые.
Все долго гадали, что произошло с Иваном Ивановичем, почему он променял солидную должность и приличный оклад на работу, с которой — при его квалификации — справлялся за два часа. Однако вскоре стали замечать: Косарев сидит за столом не разгибаясь. Строчит и строчит. Заинтриговал всех до невозможности. А как-то раз даже испугался. Побледнел, на глазах слезы, воздух ртом хватает. Думали — инфаркт, подбежали, а он смотрит мимо и, шевеля посиневшими губами, шепчет: «Билл задыхается… Метеорит пробил обшивку… Кислорода на две минуты… И на сотни парсеков ни одного корабля…» Никто ничего не понял, но с того дня к Ивану Ивановичу стали относиться еще бережнее.
Вместе с Вероникой возвращаюсь в бухгалтерию и благодарю Валентину Петровну. Она, чуть запнувшись на первом слове, спрашивает:
— Кто из наших понесет ответственность за несчастный случай?
— Правила техники безопасности нарушили Дербеко и Омелин,— не вдаваясь в подробности, отвечаю я.
— Омелин?
— Он дал указание допустить Хохлова к работе без медицинского осмотра,— поясняю я и боковым зрением замечаю, как Косарев резко поднимается и выходит в коридор.
12.
Инспектор по кадрам, высокая женщина с крутыми бедрами и простуженным голосом, переспрашивает меня:
— Адрес Тропина? Он же давно не работает.— Вот и хотелось бы узнать, почему.
— Я вам скажу. С Дербеко не поладили. Ну и психанул Тропин. Сейчас знаете какой народ пошел? Чуть что — заявление.
Не вдаваясь в дискуссию, прошу личные листки по учету кадров рабочих второго участка.
— Все? — удивляется инспектор,
— Их так много?
— Нет, пожалуйста.
В ее голосе чувствуется обида человека, от которого скрывают нечто очень интересное. Но что я могу сказать, если сама толком не знаю, зачем мне эти листки.
Шадринка… Шадринка… От кого-то я слышала название этой алтайской деревни, в которой родился плотник Данилов, чьи анкетные данные попадаются мне на глаза. Кажется, жена Хохлова говорила. Там вяжут свитера из козьего пуха и, надо сказать, очень приличные.
— Вам адрес Тропина нужен?!— досадуя, что ее не слышат, повторяет инспектор.
— Нужен,— спохватываюсь я…
Проходя мимо двери главного инженера, невольно замедляю шаг. Оттуда доносятся возбужденные голоса. Один, без сомнения, принадлежит хозяину кабинета. А вот чей голос срывается на крик, понять не могу. Но тут дверь с шумом распахивается, и в коридор вылетает красный как рак Иван Иванович Косарев.
— Так и знай, промолчишь, сам к следователю пойду!!!
Отскакиваю в сторону. Дурацкое положение! Еще решит, что подслушивала. Но Косарев, не замечая меня, устремляется в сторону бухгалтерии. Любопытно. Из-за чего же поссорились Иван Иванович с Федором Афанасьевичем?
13.
Застать Тропина дома среди бела дня не очень надеюсь, но поскольку все равно проезжаю мимо, решаю заскочить. Мне везет.
Худая, похожая на спортсменку женщина с крупнокалиберными бигудями на маленькой голове, открыв дверь, сообщает, что муж дома, и, видимо, считая своей обязанностью доложить следователю, в связи с чем они оба не на работе, поясняет:
— Мы сегодня во вторую смену… Да вы проходите в залу.
Вскоре в комнату, где я расположилась за столом, входит круглолицый мужчина с торчащими ушами-блюдечками. Он усаживается на диван рядом с зеленым глуповатым зайцем, выжидательно смотрит. Его жена сидит напротив меня, словно я пришла побеседовать с ней, а не с Игорем Геннадьевичем. Чисто по-женски понимаю ее, поэтому не прошу оставить нас наедине. Достав бланк протокола, записываю анкетные данные Тропина, предупреждаю его об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний, а когда он расписывается, спрашиваю, работал ли в СУ-15 у прораба Дербеко.
— Заинтересовались наконец этим деятелем? — хмыкает Тропин.
— Вы не могли бы яснее? — сухо прошу я.
— Действительно! Объясни толком! — вспыхивает его супруга.
— Ты-то хоть сиди,— огрызается Тропин.— Чего объяснять-то?
Четко выговаривая каждое слово, про