Когда мы подросли и прочитали «Маугли», нашего самого младшего брата стали называть «Человеческий детеныш». Еще его звали Поксик и так зовут до сих пор, хотя он уже большой. Происхождение этого имени никто не знает, почти с рождения его звали так — Поксик.
«Человеческий детеныш» был творческой личностью. Правда, его иногда называлй «творюга» вместо «творец». Однажды он из папиных новеньких часов сделал кораблик. Части в кораблике двигались, когда он плыл по воде.
Братец был мечтатель. Он собирался в Африку. Сообщил он об этом одной мне и сообщил как о деле решенном. Перед сном, он обычно забегал в мою комнатку в пижамке, забирался с ногами на кровать, и мы о чем-нибудь болтали. И вот он мне сообщил и попросил, чтобы я об этом никому не говорила.
В Африку он собирался основательно. В новеньком, сшитом мамой мешочке для второй обуви у него лежали сухари (то-то мама радовалась, что «хорошо идут сухари»), скопленная от обедов мелочь, там уже были «бешеные» деньги — около двух рублей, братец чувствовал себя миллионером. Там была еще бутылка из-под шампанского. В ней была записка такого содержания: «Мама ни валнуйся я погиб в караблекрушэнии» (Поксик был ужасно безграмотный человек, хотя и второклассник). Ну, правильно. Когда Поксик куда-нибудь пропадал и мама его отыскивала, она говорила: «Ну я же волнуюсь — я даже не знаю, где ты находишься». На этот раз мама бы знала, где он находится, и не волновалась бы. Бутылку прибьет к берегу, а Фам уж люди передадут записку маме. Все было рассчитано до мелочей. Еще имелась карта, на которой жирной красной линией был отмечен его путь в Африку. Он хотел по дороге посмотреть на башню Тамерлана, на реку Волгу, которая, может быть, действительно впадает в Каспийское море, залезть на какую-нибудь вершину Кавказа и так далее. Время он себе не ограничивал. Возвращаться он, видимо, вообще не собирался, потому что у него было запланировано погибнуть в кораблекрушении, разбившись о коралловые рифы в Красном море. Передвигаться он думал сначала поездом, а потом где пешком, где на попутках, как это делали у нас в деревне, из которой мы произошли. В Сахаре он, конечно, будет ездить только на корабле на колесах. Даже наполеоновские войска пользовались этим замечательным средством передвижения. Детеныш даже строил такой корабль, долго пыхтел, конструировал во дворе, использовал на паруса простыни, за что и был назван творюгой. Но атмосферные ветры были не те, и корабль стоял без движения. Поксик даже вынес из дому вентилятор на удлинителе, но и это эффекта не имело. На Красном море по плану должна была стоять шхуна, ну или какое-нибудь другое судно американского бизнесмена. Братец должен был его угнать. Ну, а дальше, видимо, погибнуть. А потом дело было уже за бутылкой с запиской.
Я собиралась в учительницы и решила африканские стремления братца использовать в воспитательных целях. Я сказала ему, что для того, чтобы отправиться в такое трудное путешествие, надо много знать, то есть хорошо учиться, и закаляться физически, а ты часто болеешь. «В Африке же жарко!» — воскликнул он.— «Ну да, в Сахаре ночью минус тридцать!» С первой частью этого назидания все обстояло хорошо — Поксик повысил успеваемость. А вторая часть… Он каждый день будил меня по утрам — надо было куда-то бежать, это потому, что я на свою голову сказала, что лучшее средство закаливания — это бег. И я даже думала: скорей бы, что ли, он уехал в свою Африку!
Единственным существом, которое Поксик удостоил взять в Африку, был Борька. Борька — это наша собака. Когда Борька был еще маленький, братец всех уверял: «Он будет овчаркой. Ну, или, в крайнем случае, доберманом-пинчером». Но ничем таким Борька не стал, а стал дворнягой, маленькой и коротконогой. Умницей с преданными глазами цвета пива. «Борька — хороший человек»,— говорил братец. Если мы его забывали покормить, пес терпеливо дожидался времени нашего ужина и, когда мы все сидели за столом перед окном, выходящим во двор, вскакивал на завалинку и аккуратно так, всего один раз, деликатно стукал лапкой в окно. Тут, конечно, поднимался смех, все вскакивали и бросались его кормить, такого хорошего, такого умницу. Борька был добытчик. Из магазина он ухитрялся таскать из-под прилавка маргарин, держал его в зубах осторожно и ни разу не прорвал бумагу. Маргарину у нас в холодильнике хватило бы на целый взвод. Всякий раз мама давала нам сорок копеек, чтобы мы отнесли в магазин. Сколько раз она просила продавцов: «Спрячьте куда-нибудь!» Они смеялись: «Борька нам план делает!» Папа научил маму, как избавиться от Борькиных маргаринных приношений. Когда он снова прибежал, ужасно довольный собой, и стал подавать маме маргарин, ожидая, что она сейчас засмеется и возьмет, мама от него отвернулась. Тогда Борька подошел с другой стороны, какой-то немножко несчастный, и удивленно заглянул маме в глаза. Мама потом говорила, что еле выдержала. Она взяла у Борьки этот несчастный маргарин и выбросила его в мусорку, отвернулась и пошла домой. Борька посмотрел на мусорку, на уходящую маму и поплелся к своей конуре, видимо, размышлять, чем он не угодил. Мы тогда последний раз отнесли в магазин сорок копеек — Борька больше маргарин не приносил.
А еще у Борьки были часы — биологические. Где бы он ни был, перед звонком с уроков он пулей летел к школе. Бабушки на нашей улице, что сидели на лавочках, говорили: «Знать-то, уроки у ребят кончились — Борька в школу побежал». Он встречал нас из школы, каждого по отдельности — ведь уроки у нас кончались в разное время. Как исполнял работу — приведет одного, бежит за другим. Словно он знал расписание занятий. И потом он встречал папу с работы… Когда все бывали приведены, все в сборе, тут только он давал себе отдых.
У Борьки была еще одна работа: он караулил Гулькин сон. Гулька — это наша племянница, наш «хомут». Хотя она, как выражался братец, была невеста — ей было больше трех лет, в садик ее почему-то не отдавали. Воспитывали ее в основном братья, они учились в разные смены. Родители ее, то есть наша сестра и ее муж, работали; наши, то есть бабушка и дедушка, не были еще пенсионерами. Мама повесила большой плакат — там был отражен Гулькин режим. И бывало, целая ватага дожидалась, пока Поксик отожмет сок из морковки и напоит ее. Я думаю, что это было воспитательской уловкой родителей. Ведь наши братья тоже не ходили в садик, водились с ними мы с сестрой.
Гулька была такой человек, что, проснувшись, ей нужно обязательно кого-нибудь увидеть. И она просыпалась и видела Борьку. А он сообщал об этом кому следует.
У нас в доме было полно всякой живности, которую приносил откуда-то папа. Имена всем давала Гулька. Черепаха была Крокозябра, еж — Егором, а кролик, который жил у нас в клетке в саду и с которым Гулька каждое утро уходила здороваться, был почему-то Николаем Иванычем. Кошка Маруся народила троих котят, Гулька дала им одно имя на троих — Зяма. И только она одна во всем доме отличала Зяму первого от Зямы второго и третьего.
Борьку назвала тоже Гулька. Произошло это так. Папа пришел с работы, шел проливной дождь, и с его плаща стекала ручьями вода, но он почему-то все не решался снять его. Мама, знавшая папу очень хорошо, подозрительно смотрела на бугорок возле подмышки. «Ну, кого ты еще принес?» Папа засмеялся и поставил на пол маленький комочек живой щенячьей плоти. Все кинулись к нему, а Гулька — с криком: «Борька!» (Только она крикнула: «Бойка», потому что не выговаривала «р».) Так Борька стал Борькой.
Борька любил нас всех, но понимал, что Поксик самый маленький и что везде шастает один, по всяким пустырям, и проводил большую часть своего времени с ним. Братец принимал это совершенно естественно и даже очень бы удивился, если бы ему что-то хотелось сказать Борьке, а его бы рядом не было.
Поэтому, само собой, он и брал Борьку в Африку. Братец обдумывал, как он перейдет границу. И решил, что — с помощью Борьки, который должен был быть таким же дрессированным, как и пограничные собаки. И он стал его дрессировать. Картина, которую мы наблюдали, облокотившись на подоконник кухни, была такая: Борька стоял на крыльце, а Поксик ему командовал: «Сидеть!» Борька не понимал, что от него требуют. Тогда братец подходил к нему и укладывал ему лапки в сидячее положение, приговаривая: «Сидеть, сидеть». И отходил, чтоб издали посмотреть, как Борька исполняет команду. Но Борька тут же вскакивал, чтобы быть готовым идти за Поксиком куда угодно. Мы присоветовали братцу гипноз. И картина была такая. Поксик изо всех сил сверлил глазами Борьку, таращил их так, что они едва не вылазили из орбит’— он внушал ему: «Сидеть». Гипноз эффекта не имел. Борька все-таки вилял хвостом, умильно глядел и стоял. Тогда братец махнул на это дело рукой — Борька и так сойдет,
