Сразу оговорюсь: я ничего не утверждаю, доказательств нет. Есть только странные совпадения. Но… не слишком ли много этих совпадений?
Кооператор и аптекарь
В марте тревожного 1918 года, когда в стране бушевала гражданская война, таганрогские чекисты получили сообщение, что в квартире инженера Карышева ночуют какие-то неизвестные лица.
Выяснилось, что Леопольд Сигизмундович Карышев в годы первой мировой войны был арестован за связи с немецкой фирмой «Сименс-Шуккерт», подозревался в шпионаже. Однако по указанию из Петербурга Карышев был освобожден, а его дело прекращено. Еще бы: Карышев дружил с Симановичем — секретарем Гришки Распутина. Видимо, через Распутина Симанович и добился прекращения следствия…
Осторожно опросили соседей инженера. Те подтвердили: да, в квартире Карышева кто-то живет, ночью слышны приглушенные голоса.
По просьбе чекистов давно «завязавший» квартирный вор Нестор Тареев бесшумно открыл дверь в квартиру Карышева. Так и есть: в спальне чекисты обнаружили двух крепко спящих мужчин. Первому задержанному на вид было лет 60, весь он был какой-то белесый, бесцветный, очень походил на остзейского немца. Однако по документам числился кооператором из Баку. «Степан Намазов…» — прочитал в удостоверении председатель чека Ян Петерс. «Странно,— подумал он,— из Баку, а глаза небесно-голубые…» Кого-то этот старик напоминал ему, причем удивительно знакомую личность, но кого — Петерс никак не мог вспомнить.
Второй задержанный был дюжим молодцом с холеным наглым лицом, с щегольскими усиками щеточкой. Глаза у него были серые, волосы рыжеватые, но чем-то неуловимым он тоже очень походил на остзейского барона — уж на них-то бывший батрак латыш Петерс в свое время насмотрелся и наработался вдоволь. По документам этот тип значился аптекарем Иосифом Литинским, но выправка у него была офицерская.
Обыск ничего не дал, кроме какой-то странной картонки со многими отверстиями. Нашли ее в куртке аптекаря.
— Что это такое? — спросил Петерс.
— Понятия не имею,— не смущаясь, ответил аптекарь,— так, какая-то дрянь случайно завалялась, не успел выбросить. Куртка-то не моя — вчера только купил на барахолке.
— Ну-ну,— недоверчиво произнес Петерс.— А как вы оказались в чужой квартире, граждане?
— Случайно познакомился в поезде с хозяином этой квартиры. Он пригласил переночевать у него и дал ключи,— объяснил аптекарь. Кооператор молчал. Вид у него был унылый, обреченный.
— Вы знакомы? — спросил Петерс.
— Нет! — поспешно ответил аптекарь.— Только в этой квартире и встретились.
— Ну, а вы где виделись с хозяином квартиры? — не скрывая насмешки, обратился Петерс к кооператору.—Тоже в поезде или на базаре? Кстати, что привезли продавать — урюк, шепталу или, может быть, гранаты?
— Я давно знаком с Леопольдом Сигизмундовичем,— неохотно ответил кооператор.
— Да? Уж не у господина ли Распутина Григория Ефимовича встречались?! Кстати, чьи это карточки? — Петерс указал на фотографии, взятые из бумажника кооператора. Они изображали пять симпатичных девчушек. На оборотной стороне карточек надписи: «Папе от Ираиды», «Папе от Герминии», «Папе от Лиды», «Милому папе от Тани», «Дорогому папочке от Олечки».
— Это мои дочери.
И Петерс вспомнил. Почти такие же фотоснимки были опубликованы веером в «Синем журнале» с подписью: «Прелестные дочери героя нынешней Великой войны — генерала фон Ренненкампфа». Так вот почему лицо «кооператора» показалось Петерсу таким знакомым — портрет Ренненкампфа он видел в журналах много раз, только тогда генерал носил длинные пушистые усы.
— Ну, а где ваши усы, господин барон? — спросил Петерс у Ренненкампфа.— Такие великолепные усы были.
— Меня расстреляют? — вместо ответа спросил Ренненкампф.
— А вот этого, господин барон, поверьте, не знаю — это решит трибунал. Грехов у вас немало. Реки крови пролили вы в Сибири в пятом году со своей карательной экспедицией. В четырнадцатом году вы оставили без поддержки армию генерала Самсонова, в результате чего германцы окружили и разгромили ее, а вы со своей армией стояли недвижимо. Уже тогда вас надо было расстрелять. Вы — предатель, барон фон Ренненкампф.
— Боже, какой ужас! — театрально воскликнул аптекарь.— Куда я попал?! А все потому, что не надеялся найти места в гостинице! Вот они, случайные знакомства, к чему приводят!
В чека «аптекарь» не смог составить ни одного рецепта. Однако личность его установить никак не удавалось. Картонка с дырками тоже интересовала Петерса. Решено было пригласить специалиста из Азовской флотилии. Служил там бывший офицер Доливо-Добровольский, после революции сразу же признавший Советскую власть.
Увидев «аптекаря», Доливо-Добровольский воскликнул:
— Роберт Георгиевич, и вы здесь?!
— Замолчи, красная сволочь! — истерически закричал «аптекарь». — Продался большевикам! Красная подлиза!..
Его тут же увели. Доливо-Добровольский пояснил:
— Это капитан второго ранга Энгельман. Служил на «Императрице Марии». Лейтенантом.
— Так не он ли ее и взорвал?! — воскликнул Петерс.— Вот посмотрите-ка, что это за шпионская штучка? — и Петерс показал картонку с дырками.
— Это — шифробланк,— объяснил Доливо-Добровольский,— накладывается на вроде бы абсолютно безобидный текст и буквы в дырках составляют фразу.
— Что-то слишком просто,— усомнился Петерс.
— Ну, не так уж просто,—возразил Доливо-Добровольский. — Тут есть много дырок ложных, то есть надо знать, какие дырки действенные, какие фальшивые. У кого же нашли этот бланк, если не секрет?
— У вашего знакомого.
— У Энгельмана? Роберт— шпион?! Фу, какая мерзость, какая гадость! То-то на флоте о нем ходили нехорошие слухи еще с японской войны…
Эту историю рассказал мне брат Доливо-Добровольского, профессор одного из московских вузов. И тут я вспомнил, что фамилия Энгельмана мне попадалась не раз…
Двое остаются на берегу
Это случилось в русско-японскую войну. Русская эскадра 10 июня 1904 года вышла из осажденного Порт-Артура, чтобы прорвать японскую блокаду и уйти во Владивосток. Корабли один за другим подходили к назначенному месту сбора. Вдруг на «Диане» раздался возглас сигнальщика:
— Мина за кормой!
Менее чем в ста метрах позади крейсера чернела в воде опоясанная цепочками крышка японской мины заграждения. Вызвали стрелков для ее расстрела. (Ружейная пуля вследствие незначительности своей массы не давала мине такого толчка, чтобы она взорвалась, а просто делала пробоину в ее корпусе Через пробоину вливалась вода и мина уходила на дно.)
— Хорошо, что. мы не взяли несколько левее, когда подходили,— сказал командир крейсера князь Ливен, нервно пощипывая бородку.— А то были бы с сюрпризом.
— Спасибо скажите, что всплыла, — в тон ему произнес старший офицер В. И. Семенов,—а то при повороте непременно наскочили бы…
В этот момент броненосец «Цесаревич» тоже круто бросился в сторону и застопорил машину. «Вижу мины»,— подняли на нем сигнал.
С броненосца «Пересвет», уже ставшего на якорь, донесся сухой прерывистый треск ружейной стрельбы. И там расстреливали всплывшую мину. Всего насчитали пять таких мин.
— Пять всплыло, а сколько их всего?
С «Цесаревича» просигналили: «Спустить паровые катера, обследовать промежутки между судами». Вызвали из Порт-Артура тралящий караван. Взорвались на тралах 11 мин. Русская эскадра, словно нарочно, расположилась на минной банке.
— Повезло, что ни одной не задели!
— Бог пронес!
— А если б мины не всплыли?!
Многие снимали фуражки и крестились. В кают-компании «Дианы», против обыкновения, не было ни шуток, ни разговоров.
«Я думаю,— писал в дневнике капитан 2-го ранга В. И. Семенов,— всеми владела одна и та же мысль. Очевидно, что мины поставлены либо вчера, либо сегодня ночью, так как раньше здесь было чисто… И почему именно здесь? На том месте, где должна была собраться эскадра?! Неужели наша наисекретнейшая диспозиция была известна японцам?! Не хотелось верить этому… Но факт был налицо…»
И тут мне вспомнилась одна запись в моей картотеке. Полвека почти собирал я самые различные сведения об адмиралах и офицерах русского флота, не зная порой, пригодится та или иная с