Школу заняли под госпиталь на второй месяц войны. Парты и прочее хозяйство свезли во двор бывшего интерната глухонемых. Двухэтажный деревянный барак интерната стоял над прудом и был похож на перевернутый днищем кверху пароход. Первого сентября после недолгой грозы школяры вселялись в новое здание, размазывая грязь по узким лестницам, втискивая парты в тесные квадратные классы. Остатками школьной мебели и узлами с наглядными пособиями были забиты доверху два дощатых сарая.
Бика отвоевал себе последнюю парту у печки. Печку давно не белили, из черных трещин пахло застарелым угаром. Между ней и стеной был тесный закуток, сюда можно было прятаться во время урока и читать. И еще они с Лонжероном обнаружили тут электрическую розетку. Долго ломали голову, зачем она здесь нужна.
Учились они теперь в третью смену, и на последних уроках с непривычки начинал морить сон. Однажды Толька Лонжерон примотал к перу проволочку и притронулся ручкой к розетке. На щите в коридоре затрещали пробки, школа погрузилась во тьму. Пока искали свечку и однорукого завхоза, пока он наматывал жучка на пробку, барак сотрясался от криков и топота. Наконец лампочки вспыхнули. И зазвенел звонок на перемену.
Бика и Лонжерон торжествующе перемигивались. Пользоваться своим открытием они решили только в крайних случаях.
Учителя часто менялись. Особенно не везло с математиком. В начале зимы появился в школе Моркович — тихий белобрысый человек с утиным носом. Он обматывал себя под пиджаком дырявой шалью, и узел на спине делал его горбатым. Отметки он ставил только за контрольные, а их решали за весь класс Витька Мизгирь и Майка.
Когда надоедало бездельничать на уроках Морковича, мальчишки просили его почитать стихи. Он стеснялся, вздыхал, но послушно с подвыванием начинал декламировать:
У сердца есть свои глубины,
Где чувства сжаты добела,
Где бродят вихри голубые
Особо чистого тепла…
Однажды Бика принес за пазухой воробья. Тот отогрелся под рубашкой, стал клевать и царапаться. Бика взвизгнул и захохотал от щекотки. Он никак не мог расстегнуть рубашку. Перепуганный Моркович, подбегая к нему, всплескивал руками:
— Что с тобой? Что с тобой?
Воробей вырвался и стал биться о потолок.
Моркович забрался на стол, чтобы его поймать. Кто-то хихикнул, и тут же захохотал весь класс.
Моркович непонимающе огляделся, слез и стыдливо вышел. На другой день он не пришел на уроки. Через неделю ребята узнали, что он записался добровольцем и уехал на фронт. И пусто стало в школе. Мальчишки поняли, что успели полюбить Морковича. Бика храбрился, но не мог избавиться от чувства вины.
В Бике жило два человека: мальчишки считали его отчаянным и сорвиголовой, а он был робок и застенчив. В первом классе он сломал ногу, она срослась неровно. За хромоту его прозвали Бичелягой. Потом это прозвище сократилось до Бики. Он привык к нему как к имени. Но стыдился хромоты и из-за нее был первым участником драк, лучше всех играл в футбол и бегал на лыжах.
Глубокой зимой пришел в школу новый математик. Это был богатырского роста дядя, в синем свитере, небритый, черный, в очках с толстыми стеклами. Звали его по-иностранному: Вульфос Обельевич Клебай.
Он шагнул в класс, посмотрел поверх ребячьих голов на замерзшие окна, сделал еще два гигантских шага и оказался у доски. Ткнулся в нее и почти провел по ней носом до самого низу, нашел мел в корытце и стал чертить треугольник.
Мальчишки похихикивали и гадали, что будет дальше.
Бика вылез из-за парты и захромал к двери.
— Вы… вы куда? — обернулся к нему Клебан.
Говорил он с акцентом, резко обрубая слова.
— В туалет,— удивленно ответил Бика.
— Вернитесь! Сейчас же!
Бика пожал плечами и сел за парту.
— Фамилия? — крикнул Клебан, разглядывая не то стену, не то потолок.
Кто-то пискнул:
— Иванов.
Клебан распахнул журнал, стал чертить по нему носом. Ивановых в классе не было.
— Последний раз! — Он потряс перед глазами пальцем, бросил журнал и ткнул в сторону Тольки Лонжерона.— Вы! К доске!
Лонжерон вытянул из-за парты длинные ноги в широких солдатских валенках и, подражая походке Клевана, шагнул к учительскому столу.
В классе почти не было мальчишек без прозвища. Был даже Дитё Капитана Гранта — веснушчатый остроносый парнишка, самый маленький и самый начитанный. А Тольку прозвали Лонжероном за то, что он мечтал об аэроклубе и щеголял красивыми словами: «шасси», «фюзеляж», «лонжерон».
— Решать,— показал Клебан на исписанную доску.
У Лонжерона покраснели уши.
— Мы это не проходили.
Клебан ткнул пальцем в Вику. Тот встал рядом с Лонжероном и тоже сказал: — Не проходили.
— Это шестой класс! Стыдно! — выкрикнул Клебан.
Вот уже десять человек стояли у доски. Клебан вышагивал по классу и махал руками:
—Вы ничего не знаете! Всем — «плохо»! Чем вы занимались полгода?
— Стихами,— пробурчал Витька Мизгирь.
— Ага, стихами.— Бика смотрел на него невинными и чистыми глазами.— Вот послушайте.—
И продекламировал нараспев:
У сердца есть свои глубины,
Где чувства сжаты добела,
Где бродят вихри голубые
Особо чистого тепла…
Клебан осмотрел всех десятерых и растерянно заморгал. А Бика заливался соловьем:
В кипенье нежности несказной,
В огне расплавленных лавин
Кристаллизуются в алмазы
Потоки горя и любви…
Клебан схватил журнал и ушагал из класса.
Пришла директриса. У нее были седые усики над губой и сухие желтые руки. Она родилась в девятнадцатом веке, носила кружевные манжеты и любила говорить о благородстве.
— Вы очень обидели Вульфоса Обельевича,-— сказала она.
— Война все спишет,— отмахнулся Бика.
Она покачала головой.
— Ничего из жизни нельзя ни списать, ни вычеркнуть…
2
В одиннадцать Бика дежурил у трамвайной остановки. В это время Майка должна идти из музыкальной школы. Прячась за спины, он вытягивал шею: не мелькнет ли за углом ее зеленое пальтишко. Он изобразит случайную встречу и, может быть, пригласит ее в кино. Конечно, он опять не посмеет это сделать, просто вываляет ее в снегу.
В прошлый раз он толкнул Майку, она ткнулась головой в сугроб, снег залепил ей глаза и нос. Она чуть не заревела, но Бика стал гримасничать и подпрыгивать козленком, и она рассмеялась.
Сейчас у Майки глаза очень темные и загар уже сошел. А летом она загорает как головешка, у нее выцветают волосы, а глаза становятся зелеными, цвета воды на дне пруда.
Бика начал мерзнуть и стал притоптывать валенками.
В городе теперь много чужого народу, эвакуированных. Вчера Бика также дежурил у остановки. Заревел заводской гудок. Толстая женщина в полушубке подхватила на руки двух малышей и громадный узел и закричала:
— Степа-а-а! Тревога! Бомбят!
А их город ни разу не бомбили, до него ни один «юнкере» не долетит.
Бика опять стал думать про Майку. Однажды он ей сказал, что она, наверное, здорово научилась играть.
— Нет,— застеснялась она.— Я просто люблю слушать, когда играют. Музыка кажется мне цветной. Есть звуки малиновые, фиолетовые. Вот закроешь глаза, и они начинают двигаться, как облака.
Бика закрыл глаза, чтоб представить движение цветов, но испугался — вдруг он пропустит Майку.
Шли рабочие. Он увидел у кинотеатра девочку в зеленом пальто, и у него екнуло сердце. Кто-то ударил его по плечу. Перед ним стоял Ленчик, закадычный его дружок. Он поступил на завод, получал рабочую карточку на восемьсот граммов хлеба и ходил гордый, с измазанными щеками.
— Победу куем, малыш,— сказал он Бике, хвастаясь хромированной зажигалкой-пистолетом.
Бика давно не видел Ленчика, и ему ужасно хотелось рассказать про Клебана. Но Ленчик только усмехнулся:
— Некогда мне, малыш. Дела.
Уходил Ленчик, по-рабочему заложив руки за спину и сдвинув на затылок шапку. Бика злился на него и завидовал. Изменился Ленчик. Впрочем, все кругом изменилось.
Бика выбежал на дорогу, высматривая Майку. Она, наверное, уже прошла. И он помчался по улице в гору в надежде ее догнать.
3
Клебан устроил контрольную по алгебре. Сам ходил вдоль парт и тыкался носом в тетради. В классе горела одна