Ленивый Фао
Колдун Фао шел медленно и осторожно. Вчера он оступился, упал и сильно ушибся, поэтому сейчас недоверчиво трогал камни пальцами посиневших ног.
Фао зябко кутался в засаленные шкуры и поеживался, чувствуя за спиной взгляды людей своего племени. Те звали его не иначе, как Ленивый Фао. Но если бы они вдруг узнали, кто такой Ленивый Фао на самом деле? Что случилось бы тогда в стойбище?
Эта внезапно мелькнувшая мысль так испугала колдуна, что он замер и воровато оглянулся… Лет, как будто все в порядке. Фао повернулся к вершине горы спиной и посмотрел вниз более внимательно. Тревожиться, конечно, нечего. Около своей землянки стояла Хана с ребенком на руках и провожала взглядом колдуна. Но так она делала каждый раз, это вошло у нее в привычку. На берегу реки возились ребятишки и не обращали на Фао никакого внимания. Лишь Гзум, сын Лисьей Лапы, приплясывая и скаля зубы, кричал:
— Ленивый Фао! Глупый Фао!
Но и этого следовало ожидать. От шального и драчливого мальчишки колдун уже натерпелся немало обид. Привык. И сейчас он смотрел на Гзума с хмурым спокойствием. А когда тот начал швырять в сторону горы камни, Фао даже почувствовал мстительное удовлетворение — камни не пролетали и десятой части расстояния. Ближе трех полетов копья никто не смел подходить к Горе Духов.
В степи из-за дальних холмов и перелесков выкатилось весеннее солнце. Луна, солнце, звезды, камни, реки — все стихии были для людей племени живыми существами, злыми или добрыми. Мальчишки, выбежав на вытоптанную площадку в середине стойбища, оротягивали руки навстречу встающему солнцу. Потом плясали, высоко вскидывая худые ноги:
— Огненный Еж! Огненный Еж!
Огненный Еж, ощетинившись горячими иглами-лучами, взбирался все выше. Заискрилась река, громче запели в кустах птицы, в сырых травах вспыхнули и загорелись желтые кружочки мать-и-мачехи, лиловые бутоны медуницы, белые созвездия ветреницы дубравной. Природа радовалась солнцу, его весенним теплым лучам.
Но не было веселья и радости у людей племени лагуров.. Из их землянок, тянувшихся цепочкой бурых холмиков вдоль берега Большой реки, вились струйки дыма и слышались голоса женщин, плач детей.
Племя голодало. Зимние запасы съедены, ямы с кислым мясом давно опустели. Саванна, обильная летом и осенью, сейчас звенела лишь птичьими голосами. Оленьи стада поредели, а табуны лошадей, пугливые серны и сайгаки еще не вернулись с юга.
Задолго до восхода солнца, еще затемно, ушли в саванну охотники. Но колдун Фао хорошо знал, с какой жалкой добычей они вернутся в стойбище. Многое, очень многое знал колдун…
Ленивый Фао высморкался, вытер пальцы о сивую бороду, свисающую до пояса, и медленно зашагал вверх. Вскоре спина его скрылась в густых зарослях кустаршка, охватившего склоны горы.
Около полудня, когда Огненный Еж забрался совсем высоко в небо, пришли из саванны охотники. Пришли и в самом деле почти с пустыми руками. Три дрофы, пронизанные дротиками, да пара гусей — разве это добыча?
Кормильцами племени в такие дни становились женщины и подростки. Они, вскоре после охотников, вернулись с глухих болот и принесли четыре мешка, сшитые из оленьих шкур.
Около трех больших мешков, повизгивая от нетерпения, вертелись малые ребятишки. Подростки, отталкивая малышей, с радостными воплями вынимали из мешков и складывали кучками сйедобные корни, клубни, сочные сладкие стебли. Четвертый мешок, поменьше, женщины бережно поставили на траву. Здесь были птичьи яйца.
Добычу делили Большая мать и Главная колдунья. Но верховодила, как всегда, крикливая и всеми недовольная Тура. Высокая, жилистая, с крепкими мужскими кулаками, она спорила иногда и с охотниками. С нею все считались, многие побаивались. ,
Сейчас она шумно вмешивалась в дележ, и Большая мать часто соглашалась с ней. Гура поступала всегда справедливо.
Кучки клубней и яиц оказались невелики, и женщины все чаще посматривали на Гору Духов.
— Фао! Ленивый Фао! — запричитали они.— Наши дети голодают. Где твои духи? Почему не помогают?
На горе, над макушками сосен и берез, вился густой столб дыма. Это означало, что священный огонь горит и что колдун Фао беседует с духами.
Женщины и многие охотники с надеждой смотрели на дым. Но не мог он обмануть сварливую Гуру.
— Не верьте ему! — кричала она.— Он там спит. Ленивый Фао спит!
Женщина почти угадала: колдун не спал, а дремал. Лишь поначалу, с утра, был он подвижен и деятелен. Его подгоняли промозглый холод и желание поскорее понежиться у огня.
Ленивый Фао собрал сухой валежник и свалил его в большую кучу. Теперь священный огонь можно подкармливать весь день, не вставая.
Кряхтя и постанывая от боли в пояснице, колдун сел на широкий камень, разворошил угли и набросал сухих веток. Заметались космы пламени, обливая грудь и плечи приятным теплом, сверху колдун положил еще сырую ветку, чтобы дым был гуще. Это он делал всегда. Пусть люди племени видят, что Фао не спит и беседует с духами.
Колдун протянул закоченевшие ноги ближе к огню, приклонился к березе, почесался и закрыл глаза. В полудреме проплывали туманные и сладкие, видения далекой, отшумевшей юности. Он был когда-то хорошим охотником. Но однажды случилась беда: в схватке с серым медведем он повредил левую руку, и та плохо сгибалась. А правую руку когти зверя распороли от плеча до локтя. Глубокий багровый шрам остался до сих пор, и колдун любил хвастливо выставлять его напоказ.
Как он стал колдуном, Фао не помнит. Сначала он был удачливым колдуном. Из своей охотничьей жизни он знал о повадках зверей и помнил места их обитания. Поэтому духи в те далекие времена редко ошибались. Но годы шли, память слабела, и духи стали подводить, что вызывало, нарекания со стороны главного охотника и вождя.
Фао приоткрыл веки и в пяти шагах справа увидел духов — ряд высоких каменных изваяний, выточенных ветрами, отшлифованных свистящими ливнями… Колдун встал и обратился к Хоро— великому охотнику, покровителю племени. Гранитный столб и в самом деле напоминал чуть пригнувшегося гигантского охотника, навечно застывшего в выжидательной позе.
— Великий Хоро! — воскликнул колдун.
И сразу же замолк — до того неприятен был ему собственный голос. Какой-то тонкий, писклявый, похожий на визг шакала. Фао считал, что от простуды. Но причина была, видимо, в другом — давно уже весь он потолстел и обрюзг от старости и безделья.
Ленивый Фао прокашляйся, воздел обе руки вверх и еще раз обратился к гранитному исполину:
— Великий Хоро! Пошли нам Большого оленя! Пошли нам Большого оленя! Где они? Где стадо лосей?
Великий Хоро безмолвствовал. Раньше, много лет назад, Фао бегал вокруг костра и плясал до тех пор, пока голова не начинала кружиться, пока не (появлялся в глазах темный искрящийся туман. И тогда, казалось, духи что-то шептали, подсказывали, где пасутся лошади, где пробегают стада бизонов и оленей.
Но сейчас Фао как-то сразу обмяк и устало опустился на прежнее место. Почесав спину о ствол березы, он откинул голову назад и закрыл глаза. Так он продремал до полудня, изредка подсовывая ветки в костер.
Когда Огненный Еж взобрался на середину неба, Фао очнулся, навалил в костер побольше веток и поспешил к стойбищу. Не желание возвестить волю духов, а голод гнал его.
Спускался с горы тропкой, протоптанной им за многие годы. Выбравшись из зарослей кустарника и молодого березняка, увидел дымы стойбища и замедлил шаги, тоскливо предчувствуя, что встреча о людьми будет не из приятных. Доверие соплеменников он давно потерял.
У берега реки Ленивый Фао в задумчивости остановился, а потом медленно побрел к стойбищу. Навстречу кто-то шел. Колдун горделиво выставил вперед плечо: в племени уважали раны, полученные на охоте или в борьбе с хищниками. Но тут же трусливо прикрыл шрам шкурой— в подходившем он узнал Хромого Гуна, своего извечного врага.
Как и Фао, в юности Гун получил тяжелые раны. Его сломанная нога плохо срослась, и с тех пор Гун сильно хромал. Ранами своими он не очень гордился, а к бахвальству колдуна относился насмешливо. ,
Колдун и Хромой Гун медленно сближались. Наконец сошлись и встали, как два медведя на одной тропинке. Потоптались на месте, кидая друг на друга взгляды, полные глухих угроз. И вдруг Гун, заворчав, отошел в сторону. Он впервые уступил дорогу!
Ленивый Фао входил в стойбище слегка приободрившись, с чувством одержанной победы. Вот и его землянка. Только бы успеть нырнуть в нее, закрыться пологом из оленьей шкуры. Там он в безопасности — никто не посмеет войти в жилище колдуна.
Но толпа уже окружила Фао. Люди кричали, размахивали руками. Колдун выставил обнаженное
плечо с глубоким шрамом, и толпа притихла. Однако скоро град упреков, гневных восклицаний и ругани обрушился на него с новой силой.— Наши дети голодают! — крикнула молодая Хана, протягивая на руках своего младенца.
— Наши охотники приходят с пустыми руками!
— Твои духи не помогают! Где твои духи?!
Пытаясь оправдаться, колдун поднял вверх правую руку и сиплым голосом, но с достоинством произнес:
— Мои духи молчат.
— Они у тебя всегда молчат! — оглушительно крикнула Гура.
Колдун съежился. Он опасался этой горластой женщины с крепкими, как ветви дуба, кулаками.
— Мои духи сердятся! — взвизгнул Фао.
Толпа стихла и отступила.
«Кажется, можно передохнуть»,— обрадовался Фао и сел на камень, вросший в землю рядом с его жилищем.
Он волновался, побаиваясь предстоящего небольшого события. Никто, никакие духи не смогут предотвратить его. Кто это сказал? Колдуну хотелось вспомнить давно забытые слова. Или вообще думать о чем-нибудь постороннем, чтобы взять себя в руки, успокоить напряженные нервы.
Странный, очень странный колдун у племени лагуров… А может быть, уже что-то знают, догадываются? Фао осторожно взглянул на толпу и успокоился. Тревожиться нет оснований: люди видят его таким, каким он был и год, и два, и много лет назад.
Женщины и дети смотрели на колдуна молча, лишь изредка тихо переговаривались. Но тут снова заявила о себе сварливая и злая на язык Гура.
— Твои духи не сердятся! Они спят! Ты спишь, и твои духи спят!
«Ну и зануда»,— поморщился Фао и с внутренней усмешкой подумал, до чего непривычно, преждевременно здесь само это слово — «зануда». Оно появится потом, много веков спустя…
И снова взгляд колдуна погрузился в сумеречные дали грядущих столетий, снова пытался он вспомнить давно угасшие в памяти слова. То были грустные, обреченные слова… Они искорками вспыхивали в тумане забвения, гасли, снова загорались и наконец встали в стройный ряд: «Что бы ни случилось с тобой — оно предопределено тебе от века. И сплетение причин с самого начала связало твое существование с данным событием».
Но кто это сказал? Вернее, скажет? И колдун вдруг вспомнил: Марк Аврелий!
Фао вздрогнул: нельзя думать о грядущем. Ни в коем случае не следует отвлекаться от настоящего момента, чтобы случайно не нарушить, не всколыхнуть исторически устоявшуюся гармонию причин и следствий. Но мысли, непрошеные и назойливые, как комары, лезли в голову.
Да, все предопределено от века. И ничего изменить нельзя. Фао даже не мог подсказать Хане, чтобы та крепче держала ребенка. Хотел, но не мог. Он знал, что через две-три секунды младенец вывалится из рук молодой женщины и брякнется на землю. К счастью, ребенок ушибется не очень сильно, но заверещит так, что хоть уши затыкай…
Занятый невеселыми мыслями, Фао встретил «предопределенное от века» и довольно неприятное микрособытие так, как и положено — естественно и без напряжения. Получив неожиданный удар в скулу, колдун взвизгнул, вскочил на ноги и погрозил кулаком мальчишке, запустившего в него камнем. Это был, конечно, все тот же Гзум.
Толпа зашумела. Гнев ее, к счастью для колдуна, обрушился на сей раз на Гзума. Женщины засуетились, загалдели, некоторые бросились за пустившимся наутек мальчишкой. Воспользовавшись суматохой, Ленивый Фар проворно скользнул в свою землянку. Здесь он вытер пот со лба и с облегчением перевел дыхание: больше контактов с людьми не будет до завтрашнего утра — последнего и решающего утра в жизни колдуна…
Фао притронулся рукой к левой щеке и почувствовал теплую струйку крови. «Вот сорванец»,— с добродушной усмешкой лодумал он о Гзуме. И надо же так сплестись событиям, что завтра утром он спасет мальчишку от верной гибели, вытащит из воды. Сам утонет, но его спасет. Во всяком случае, обязан это сделать, ибо мальчик очень важен для племени, а быть может, и для всей последующей истории человечества.
Перед входом в землянку послышались голоса женщин:
— Фао! Нам помог дух Маленькой Сю!
— Мы принесли дары Маленькой Сю…
Когда-то давно маленькая девочка Сю утонула в болоте, примыкающем к Большой реке. С тех пор считалось, что дух ее покровительствует собирателям орехов, клубней и птичьих яиц на островах болота.
Колдун должен сейчас выйти и взять дары Маленькой Сю. Но не сразу. Все поступки его рассчитаны по минутам.
Фао нащупал на груди амулет— костяную пластинку, напоминающую бизонью голову, и поднес ее к слабо тлеющим углям очага. На обратной стороне пластинки колдун расширил ногтем еле приметную трещинку и увидел крохотный циферблат электронных часов. Выждав четыре минуты, Ленивый Фар приподнял у входа покрывало и боязливо (так положено) высунул голову, Поблизости никого не было. На траве лежали корни, сочные стебли и два крупных гусиных яйца.
Брезгливый лже-Фао. корни и стебли закопал в углу землянки. Гусиные яйца обмазал глиной, испек на углях способом, принятым в племени, и с аппетитом съел.
Еще через час Ленивый Фао неторопливо шагал в сторону Горы Духов. Здесь он подкинул в догоравший костер сухих веток. Но на камень не сел, позволил себе немного расслабиться, отойти от жестко предписанных поступков. История от этого не пострадает.
Роль Ленивого Фао далась ему сегодня особенно тяжело. Чаще, чем когда-либо, тревожила мысль: а если узнают? Мысль вздорная, понимал сейчас Фао. Он вышел на склон горы, обращенный в противоположную от стойбища сторону. Здесь его никто не заметит.
Колдун сел на траву и обвел взглядом горизонт. Где-то там, за утопающими в синей дымке рощами, проходит граница ареала. За нею — неконтролируемый океан пространства и времени. Да и сам ареал, в центре которого он сейчас находится, оказался не столь подвластным, как хотелось. Много лет назад один из наиболее осторожных сотрудников лаборатории «Хронос» сказал; «Ареал— зияющая рана на теле истории. Малейшая неосторржность, и в рану можно занести инфекцию вмешательства». Слова оказались пророческими. Сейчас лже-колдун призван залечить рану, сделать так, чтобы человеческая история развивалась естественно и нормально.
«Завтра. Все решится завтра»,— с облегчением подумал Фао, уверенный в успехе своей странной миссии. Уверен он был в успехе и другого дела — завтра он отыщет здесь своего брата. Поиски его, правда, никто не планировал. Да и зачем? Все видели, что Александр погиб.
А если не погиб? Если прячется сейчас в дубовой роще? Эта мысль согревала лже-Фао в его нелегкой жизни колдуна. Дубовая роща отсюда хорошо видна, она в пяти-шести километрах от горы, рядом с озером Круглым. Пойти туда и проверить свою догадку Фао не мог. Ход истории приковал его к стойбищу и священной Горе Духов.
Грузные влажные тучи заклубились над горой, застучали первые капли. Ленивый Фао тяжело поднялся и медленно зашагал по тропинке вниз.
В стойбище никого не было видно. Все попрятались в землянках. Но ребятишки еще вертелись на берегу, а их колдун побаивался больше, чем взрослых.
Фао заковылял к своей землянке. Мальчишки уже кружились вокруг него, держась, правда, на почтительном расстоянии. Они приплясывали, корчили гримасы и вовсю горланили:
— Ленивый Фао! Глупый Фао!
«Сорванцы»,— мысленно ругнул их Фао и проворно скрылся в землянке. И в это время зашумел короткий, но сильный ливень.
Колдун раздул угли очага, подсунул в заплясавший огонек травы и веток. До утра, до решающих и последних его мгновений, оставалось почти двенадцать часов. Как скоротать время? Спать Фао не мог. Чтобы заглушить недобрые и, быть может, необоснованно мрачные предчувствия, надо о чем-нибудь думать. Лучше всего об ареале. С открытием его странно, причудливо переплелись судьбы людей далекого прошлого и далекого будущего. Его брат погиб в древней саванне («вероятно, погиб»,— мысленно поправил себя Фао), а сам он оказался в дурацком положении колдуна. .
Как все это случилось? И Фао стал вспоминать… Вспоминать не отшумевшие дни колдуна, а свою собственную жизнь, годы странствий космопроходца и времяпроходца Ивана Яснова, волею судеб брошенного сейчас в эту землянку. Себя он пытался увидеть со стороны, думать, как о другом человеке, чтобы нагляднее представить всю цепь событий. А начало той извилистой цепи положил много лет назад он же сам, Иван Яснов, в свой первый выход в ареал.
Выход в ареал
Плотная, кромешная тьма обступила Ивана Яснова со всех сторон. Создавалось впечатление, что шагает он по дну черного нефтяного моря, с трудом вытягивая ноги из вязкого грунта и раздвигая упругие водоросли. Вскоре понял, что не водоросли это, а густо разросшийся кустарник. Острые сучки и колючки царапали плотную ткань комбинезона, а разгибающиеся ветки звонко стегали по колпаку гермошлема.
Беспорядочные, бессвязные мысли теснились в голове. Какая все же это планета? Где «Призрак»— его корабль, его космический дом? И что с памятью? Ее он, кажется, утратил при внедрении… Внедрение? Странный, однако, термин для посадки корабля. .
Кустарник поредел, и Яснов откинул гермошлем, не подумав, что воздух может быть непригоден для дыхания. Вскоре выбрался из болотистых зарослей в лес. Стало светлее. Сквозь густые кроны деревьев пробивались дымные паутины лунных лучей.
«Нет, это не чужая планета»,— удивлялся Иван, ощупывая стволы елей и вдыхая знакомый с детства смолистый аромат сосен. А какой воздух! Иван с наслаждением вдыхал винные и грибные запахи ранней осени, и у него кружилась голова. Но почему он в оглушенном состоянии разгуливает по собственной планете? Быть может, даже в родной сибирской тайге?
Яснов вышел из густого сосняка на сравнительно свободное место, на поляну с редко расставленными высокими дубами. И ’ уже не паутинки, а широкие ленты призрачного света тянулись меж раскидистых ветвей.
Луна! Иван с изумлением взирал на знакомое и в то же время незнакомое ночное светило Земли. В его время Луна, окруженная сияющим ободком искусственной атмосферы, выглядела зеленой из-за разросшихся на ней лесов. Но сейчас он видел первозданную серебристую планету с четко выраженными кратерами.
Итак, он заброшен, видимо, в прошлое. И, судя по воздуху высшей биологической очистки, не в ближайшие дымно чадящие столетия, а в далекое прошлое. Но чем глубже века, тем глубже… хроношок! Его оглушенное состояние — это шок, возникающий при первом внедрении человека в чужую эпоху.
Вслед за этим Иван вспомнил о какой-то искорке в небе, которая должна служить путеводной звездой. Но видел он лишь отдельные участки неба. Мешали деревья.
Иван направился в ту сторону, откуда пришел. Выбрался на опушку. Искорку еле отыскал почти на самом горизонте. Человек, не знающий о ее существовании, ничего бы и не заметил, от слабых звезд третьей величины она отличалась лишь чуть зеленоватым цветом. Что-то родное чудилось в искорке, она будто звала к себе. Но зачем? И для чего он вообще здесь?
Иван осмотрелся. Красота древнего ландшафта захватила его. Кругом расстилалась холмистая лесостепь, залитая голубым лунным сиянием. С несвойственным ему легкомыслием Ясное решил: искорка подождет, пока он не вспомнит, зачем оказался здесь. Другой огонек привлек его внимание — вдали в ночной тьме трепыхался на слабом ветру костер.
Для безопасности Иван накинул на голову прозрачный гермошлем. В нем он хорошо видел и слышал, исчезли только запахи. Неодолимое любопытство влекло его к степному огню. Кто там? Скифы? Древние германцы с бронзовыми мечами?
Пригнувшись и осторожно раздвигая высокие травы, Иван медленно приближался и вскоре увидел двух человек, облитых медным светом костра. Оба в звериных шкурах, под ногами их валялись каменные топоры и дротики. «Каменный век! — мысленно воскликнул Иван.— Вот куда занесло меня». Эти двое, видимо, охраняли
сон своих товарищей: около десятка людей спали вокруг костра. Один из сторожевых держал в руке копье, а второй — широкоплечий гигант почти двухметрового роста — опирался на внушительную палицу й задумчиво смотрел на космы пламени.
«Вот они, мои далекие и давно истлевшие предки»,— с каким-то холодящим странным чувством подумал Яснов.
Сторожевые, принюхиваясь, повернулись в его сторону. Гигант, видимо, заметил притаившегося в траве человека, и в степи разнесся его гортанный крик:
— Гохо! Гохо!
«Гохо» — сигнал опасности, почему-то вспомнилось Ивану. Но откуда он это знает?
Люди повскакивали на ноги и схватились за топоры и копья. Яснов бросился туда, где под луной зеленовато светилось небольшое озеро, окаймленное кустарником. Иван считался хорошим спринтером, но местность была неудобней— в кочках и ямах, наполненных водой. К тому же предки бегали довольно резво. Оглянувшись Иван увидел, что они не отступают.
Запнувшись о кочку, он упал и покатился по траве. Когда вскочил, перед ним уже приплясывал гигант и размахивал увесистой дубиной легко, как тросточкой. Потом обрушил ее на Ивана… и испуганно отскочил в сторону. Своей палицей он сокрушал противников, раскалывая их черепа, как орехи. Но этот стоял, как ни в чем не бывало.
Удар пришелся по невидимому для предков гермошлему и был такой силы, что Иван покачнулся, не в силах сдвинуться с места. Второй удар уложил его.
Сколько времени он был без сознания? Вероятно, лишь несколько секунд. Очнувшись, услышал тихий говор и с удивлением обнаружил, что понимает слова древнего языка.
— Кто это?.. Из племени дагоров?
Кто-то склонился и пощупал гладкую ткань комбинезона.
— Не дагор,— сказал он — Шкуры другие… Непонятные.
— Медвежьи?
— Не медвежьи,— в голосе сквозило изумление.— Это шкуры змеи!
Иван открыл глаза и пошевелился.
— Он живой! — вскрикнул склонившийся над ним человек и отскочил в сторону.
— Подожди… Я его проткну.
Иван увидел над собой гиганта с поднятым копьем. «Этот проткнет»,— похолодел Яснов и вдруг вспомнил, как звали древнекаменного Геркулеса.
— Джок! — воскликнул он.— Постой, Джок! Убери копье.
Услышав свое имя и речь родного племени, Джок выронил копье и пробормотал:
— Лагур? .
Иван, воспользовавшись общей растерянностью, вскочил на ноги и помчался к озеру. Сэнди раздался топот, а у самого берега он услышал крики:
— Стой! Там топь… Утонешь!
Берег и в самом деле оказался коварным. Ровный, казавшийся твердым грунт внезапно раздался, и Яснов почти по плечи очутился в засасывающей трясине. «Зыбун»,— мелькнула страшная мысль. С трудом удалось лечь плашмя на колышущуюся сеть из стеблей болотных растений и, осторожно работая руками и ногами, добраться до воды. Иван немного отплыл и обернулся. Люди стояли, скованные изумлением и страхом.
Яснов нырнул и у самого дна уцепился за корягу, чтобы не всплыть. Пощупал гермошлем: после удара палицей на нем была глубокая вмятина, но водь: он не пропускал. Выждав минут пять, Иван поднялся на поверхность, надеясь, что преследователи убрались. Но те топтались на прежнем месте.
На их глазах утонувший человек всплыл живым и невредимым. Это произвело на них ошеломляющее впечатление. ;
— Это Урх! — завопил один из пращуров.— Урх!Люди кинулись прочь от берега, размахивая руками и в ужасе крича:
— Урх! Урх!
«Кто такой Урх?— гадал Иван.— Дьявол каменного века?»
Он переплыл крохотное озеро, Берег на другой его стороне оказался сухим. На нем отпечатались следы многочисленных животных, приходивших на водопой.
Иван кое-как снял смятый гермошлем, пощупал голову и с хмурой усмешкой отметил, что шишку все-таки заработал.
Отыскал на груди небольшой бинокуляр. Поднес его к глазам, посмотрел в степь, где догорал костер. Тот был виден так хорошо, словно находился в двадцати шагах. Затем вдруг ярко вспыхнул, разбрызгивая искры. Вокруг него засуетились люди, недавно преследовавшие Ивана, они подбрасывали в огонь ветки, охапки сухих трав и пугливо озирались. Потом встали лицом к озеру, подняли вверх руки и зашевелили губами, произнося, очевидно, заклинания и отгоняя ими страшного Урха.
Минут через десять паника улеглась. Кое-кто из пращуров начал укладываться спать. Последствия инцидента, кажется, сглаживались.
Отыскав в звездном высеве свою путеводную искру, Яснов зашагал в ее сторону. Под ней расплывчатым силуэтом темнела двугорбая гора. Иван часто оглядывался назад. Костер уменьшался, через полчаса ходьбы был еле заметен даже в бинокуляр, а когда Яснов перевалил через широкий холм, исчез из вида совсем.
Иван остановился и прислушался. Тишина. Лишь в травах и приземистых, редко разбросанных кустах угадывались какие-то шорохи. Тонкую ткань ночной тишины вспорол вдруг крик раненого животного. Послышалось довольное урчание крупного хищника. Иван поежился. Плотоядная эпоха! Как бы самому не стать добычей… Рука привычно нащупала рукоятку пульсатора. «Моя палица,— усмехнулся Иван.— Гравитационная дубинка». Взглянул на переключатель и удивился: шкалы «разрушение» не было совсем. Видимо, здесь ему нельзя убивать и разрушать. Гравитационными ударами он мог лишь обезопасить себя, оглушить кого угодно — от комара до мамонта. Но убить — никого.
Пульсатор служил одновременно зажигалкой и фонарем. Но бросать в степь яркий прожекторный луч Иван не решался. Да и надобности не было: он неплохо видел и в зеленоватом свете Луны.
Стало еще светлее, когда Яснов, устала передвигая ноги, выбрался из густой осоки на сухую, почти каменистую поляну с редкой низкорослой травой. Около десятка раскидистых сосен бросали на поляну круглые черные тени. Между деревьями белели исполинские лбы гранитных валунов. Под одним из них пристроился Иван: решил развести костер и выспаться. Так будет полезнее для дела — последствия хроношока хорошо снимает сон.
Проснулся, когда закрытых век коснулись первые солнечные лучи. Черный комбинезон был усеян серым пеплом угасающего костра. Иван стряхнул пепел, встал и с наслаждением потянулся. Сон был коротким, но на редкость освежающим. Вязкая одурь в голове исчезла, хроношок кончился, адаптация к чужой эпохе, видимо, завершилась.
Спешить было некуда. Иван присел на камень около валуна и взглянул вверх. По синему небу ветер гнал белую пену облаков. Ниже, километрах в трех от земли, тихо и неприметно для непосвященных тлела искорка. Теперь Иван знал о ней все. Миллиарды киловатт энергии потребовались, чтобы крохотный, величиной с орех, фотонно-позитронный сгусток втиснуть в эту эпоху. В институте времени назвали его хроноглазом.
Яснов улыбнулся и помахал рукой в его сторону. «Все в порядке»,— так должны понять его жест друзья, оставшиеся в будущем. Еще вчера он сидел вместе с ними перед экраном и, глядя вниз с трехкилометровой высоты хроноглаза, видел круг первобытной саванны диаметром в сорок километров. Это пространственные размеры ареала — области, доступной изучению и контролю.
Щелчок переключателя, и цветное изображение текущего— так называемого натурального— времени погасло. Вместо него на экране возникло плоское черно-белое изображение времени визуального, наблюдаемого. Оно давало возможность видеть, что было до времени натурального и как будут развертываться события после него. Десять лет назад от текущего (натурального) момента и столько же вперед — таковы размеры ареала во времени. Никто не в силах вмешаться в визуальное время, его можно только наблюдать. Высадка же в ареал возможна лишь в натуральный момент.
Сейчас перед экраном наверняка сидит глава института времени «Хронос» Октавиан — лучший друг и сосед Яснова. Октавиана в шутку так и называли Хроносом — богом времени, хотя ничего божественного не было в этом нерешительном, слегка располневшем человеке.
Вчера Хронос, нервничая и суетясь перед экраном, давал Яснову последние наставления:
— Смотри, как завтра будут происходить самые важные, узловые события. Вот с Горы Духов около-полудня уходит колдун Фао. Видишь, его седая голова мелькает среди кустов. Жаль, что все в серых тонах, изображение мы видим завтрашнее, визуальное. Колдуна на горе не будет до следующего утра, что весьма кстати. Гора весь день в твоем распоряжении. А вот,— Октавиан повернул тумблер на несколько часов вперед,— уже под вечер мальчишка Сан вслед за охотниками идет в саванну. Под лучами вечернего солнца хорошо видны в высоких травах его плечи и голова…
Иван болезненно поморщился, вспомнив, какой ужасный конец уготовила мальчику неумолимая история. Вчера на экране Яснов не раз видел в инфракрасных лучах жуткую сцену, которая непременно разыграется сегодня поздним вечером — уже во времени натуральном… Иван вскочил на ноги. Сидеть просто так, ничего не делая, он не мог. Двинулся в сторону горы. Взглянув на замигавшую искорку, мысленно обозвал себя болваном. Туда нельзя — гора занята. На ней копошится колдун Фао, собираясь развести костер. Иван взглянул на часы,, выждал три минуты и, когда стрелки показывали без десяти восемь, снова посмотрел на гору. В точно отмеренное время, секунда в секунду, над нею заколыхался столб дыма.
«История работает, как хронометр»,— усмехнулся Иван и сел на прежнее место. Ничего непредвиденного не случится, он успеет вовремя вырвать мальчика из пасти хищника. Но не для того, чтобы оставить здесь. В племени Сану места уже нет. Иван унесет мальчика к себе, в будущее.
Он вспомнил, как до хрипоты спорил, доказывая, что вряд ли это гуманно, что мальчик, не найдя своего места в гравитонном веке, будет испытывать неисчислимые нравственные муки. Ему возражали: мальчик отлично приживется. Некоторый риск есть. Но он так незначителен, что совет «Хроноса» с уверенностью берет судьбу мальчика в свои руки…
За воспоминаниями и размышлениями незаметно прошло два часа. Почувствовав голод, Иван вспомнил о галетах в кабине. Вместе с мыслями о кабине начало закрадываться беспокойство. Он мог допустить какой-то промах. Но какой?
Иван нетерпеливо посматривал на гору, проклиная колдуна за медлительность. Но лишь около полудня дым над горой начал таять. Судя по времени, Л