Чусовая! —
Слово-то какое —
Чуть услышу — за душу берет!
Чусовую жилом золотою
Величает издавна народ.
Чусовая,
Мне не наглядеться
На тебя и на твою тайгу?
Здесь мое задиристое детство
С пацаньем дралось на берегу.
Здесь я помню каждую щербинку.
Каждый камень на песчаном дне.
Каждую воронку и быстринку
Ты тогда показывала мне.
Ты меня здесь нянчила, ласкала,
Умывала бодрою водой…
Ты и так бы матерью мне стала,
Если б я и не был сиротой…
Вот опять я здесь, над Чусовою,
На крутом, замшелом берегу.
Я тебя, как детство, не такою
В памяти сердечной берегу…
Чусовая гулко катит воды.
И бурлит в проемах меж камней:
«Посмотри, от каждого завода
Водостоки вывели ко, мне
Мутные, покрытые мазутом,
С запахом азотной кислоты…»
Вот теперь мне ясно, почему так
Помутилась, Чусовая, ты.
Потому и нет здесь ребятишек
На твоем песчаном берегу.
Кто из них стихи потом напишет
О тебе,—
Ответить не могу.
Я смотрю с сыновним сожаленьем
На тебя, уральская река…
Пусть мои стихи.
Как заявленье.
Разберет Президиум ЦК.
Николай АГЕЕВ «Литературная газета», 11 февраля 1958 г
Всякий раз, когда я слышу, это слово — Чусовая,— перед глазами встают милые и дорогие сердцу картины знаменитой реки, с ее неумолчными переборами и слепящими, отливающими на солнце червонным золотом переливами прозрачных струй.
Невозможно представить Урал без Чусовой. Хоть и есть у нас реки не хуже, да ни одна не сравнится. У Чусовой своя история, свое предназначение. Истинная жемчужина уральского края, она и судьбу получила свою, особенную… Мамин-Сибиряк относил ее к числу самых капризных горных рек. По его подсчетам падение уровня Чусовой достигает в наиболее пересеченной части до 22 сотых сажени на версту, что в десять раз превосходит наклон Камы, Волги, и Северной Двины. «Представьте же себе размеры той страшной силы,— говорит он,— которая прорыла такие коридоры в самом сердце гор!» «Река Чусовая,— пророчит писатель,— вероятно, будет в непродолжительном времени служить одним из любимых мест для русских туристов, ученых и художников». Сказал — как в руку положил!
Река эта совершила необычайный подвиг, единственный в своем роде: она течет наперекор всем законам природы,— начинаясь на восточном склоне Уральского хребта, оканчивает свой путь на западном, вливаясь в Каму, у Левшино. Она перерезала Уральские горы! И плывя по ней, вы как бы все более погружаетесь в недра гор, все ближе к сердцу Каменного пояса, в тайны миллионолетий, когда откладывались напластования различных геологических эпох. Обнажения пластов, взрезанные, как слоеный пирог, проплывают у вас перед глазами, пока, наконец, река не вырвется из сжимающих ее каменных теснин и не разольется широко, привольно….
Река пробила себе путь, промыв русло — там, где другая, быть может, повернула б вспять, отступила в бессилии перед громадой гор… Чудо Рипеев, водяной мост между Европой и Азией!
Дорогой этой в не слишком дальнем прошлом проследовало немало людей, выходцев из всех сословий, не смирившихся со своей судьбой, искавших лучшей доли,— так складывалась чусовская вольница. По Чусовой, «за Камень», шел воевать сибирскую землицу удалой атаман Ермак. Пытаясь отыскать его след, мы как-то, в 30-е годы, поднимались на камни Ермаки — вехи маршрута знаменитого землепроходца; обследовали пещеру, где, по преданиям, он зазимовал с дружиной; но пещера была мала и вряд ли могла вместить всю хоробрую братию. Верно, народу так полюбилось само имя ерма- ково, что он нарек им много приметных камней-утесов, пещер, урочищ…
Чус-ва — значит «быстрая вода», так по крайней мере толкуют топонимисты; есть и другие толкования. У меня же название реки ассоциируется с понятием «часовой». Точно часовые — береговые утесы; как молчаливые, важные стражи речных богатств расставлены они на всем протяжении от Коуровки до Чусовского завода (ныне город Чусовой). Кстати, и зовут их на Чусовой не скалы, не утесы, как принято повсеместно, а — бойцы, и совсем не случайно…
Ох, и много же беды причинили эти молчаливые красавцы в те времена, когда вместе с вешними водами вниз по реке скатывались и барки с железом, штыковой медью и прочей продукцией уральских заводов, расположенных по берегам Чусовой или поблизости от нее. Ведь река долгие годы была единственной транспортной артерией, связывающей этот край с внешним миром.
Д. Н. Мамин-Сибиряк, оставшийся и по сей день самым ярким бытописателем Урала, оставил и самое красочное описание весеннего сплава на Чусовой и чусовского населения в очерке «Бойцы». Он, уроженец здешних мест (родился в Висимо-Шайтанском заводе, что на Межевой Утке, притоке Чусовой), хорошо изучил Чусовую и много писал о ней. Недаром В. И. Ленин, коснувшись в своих трудах прошлого нашего края, ссылался на Мамина как на знатока Урала, использовал его материалы в своих трудах.
Создатель «Малахитовой шкатулки» Павел Петрович Бажов тоже родился вблизи Чусовой. В бажовских сказах Чусовая получила, после Мамина-Сибиряка, еще одно свое поэтическое рождение и осмысление.
Исполнилось предсказание Мамина-Сибиряка насчет того, что река-красавица сделается объектом паломничества туристов… Только того ли он хотел, то ли имел в виду?
Трудно передать чувство, охватившее меня, когда, перелистывая изданный после войны путеводитель по Чусовой, я прочел; «Выбор места для привала на первых 100—130 километрах от туристской базы осложняется еще тем, что на этом участке вода в реке сильно загрязнена отходами заводов и не может быть использована для приготовления пищи…»
Значит, отправляешься на Чусовую — припасай чистую воду?! И это — река, где водились и хариус, и таймень, где при всякой погоде был виден каждый камушек на семиметровой глубине?!
Большая беда стряслась с Чусовой.
Как могло это случиться? Не доглядели или так суждено?
В Нижнем Тагиле мне рассказывали работники бассейновой инспекции, как погибла река Межевая Утка, та самая, на которой провел детство и юность будущий певец Урала. На берегах ее заготовляли лес. Заготовляли по принципу: давай, вали, нам хватит! (Кстати, об угрозе истощения лесных богатств Мамин-Сибиряк писал еще в начале нынешнего века.) Навалили леса вдвое больше против того, что требовалось планом. Половину вывезли, скатили в воду и пустили молем по реке, половину бросили. Да столько же обсохло на берегах, ушло на дно топляками. И лежит этот погубленный лес и гниет, отравляет реку, а из Межевой Утки все это идет в Чусовую…
— А наказали ли хоть виновников? — спросил я.
Рассказчик только махнул рукой.
Выяснилась любопытная подробность: по требованию возмущенной общественности директора леспромхоза сняли (вроде бы наказали!)… и послали на другую работу, где он стал получать триста рублей вместо прежних двухсот. Давай, вреди опять!
А что такое лес? А что такое река? Большой дом, населенный многими существами, плотнее, чем коммунальная квартира. И гибель дома — их гибель, опустошение, которое, быть может, уже не восполнить никогда никакими усилиями.
Не в силах оставаться равнодушным перед лицом подобного варварства, взволнованно отписывал мне из Соломенной Сторожки (ныне почти в центре Москвы) Борис Дмитриевич Удинцев, родной племянник Мамина-Сибиряка и сам большой уралолюб и знаток Урала, человек уже не в молодых годах: «Природа наша,— плохо видя одним глазом (другой давно отказал), с усилием выводил он бисерным почерком,— встает как упрек не жалеющей ее современности. Жили здесь когда-то и олени, и грациозные косули-лани (см. рассказ «Ужасный случай» Мамина-Сибиряка), и хищные медведи, и рыси (у Мамина-Сибиряка в кабинете висела шкура висимской рыси), пролетали таежные пчелы за медом, росли чудесные орхидеи-саранки, широколистные ильмы, не переходившие дальше Урала — в Сибирь, а в недрах таились кристаллические дуниты и самородная платина (У Дмитрия Наркисовича был платиновый самородок, который он носил всегда в булавке для галстука) — все это такое родное и близкое и кричит оно о себе…»
Мысленно я прослеживаю весь путь реки. Ручей, сперва тихий, неприметный, в болотной осоке, затем — речка, еще безобидная, но уже с признаками своенравия, пробуждающегося по весне; затем — шумная, говорливая река среди каменных стен и наконец—полноводная, поутихшая, как бы утомленная после напряженной схватки со стариком кряжем — Уралом и успокоенная