Однажды в библиотеке Свердловского областного краеведческого музея мне случайно попалась видавшая виды книжица: «История 262-го стр. Красноуфимского полка 30-й Иркутской им. В. Ц. И. К. дивизии. 1918— 1922».
Открыл. На первых двух страничках — краткая биография почетного стрелка этого полка, его организатора и первого командира Ивана Кенсориновича Грязнова.
Фамилия показалась знакомой. Южный город. Я когда-то служил там в части, располагавшейся в городке, который старожилы почему-то звали «Уральскими казармами». От городка к трамвайной остановке и дальше к берегу Днепра вела улица имени Грязнова. Мы, военнослужащие, пытались узнать, кто он, этот Грязное, чем был знаменит. Но горожане в ответ пожимали плечами: «Не знаем. Сколько лет живем тут, все так зовется…»
Неужели это тот самый Грязнов? Заглядываю в конец книжки. Так и есть: боевые действия и полка, и его первого командира на завершающем этапе гражданской войны были связаны с запорожским Приднепровьем.
Начиналось жизнеописание Грязнова довольно сухо. Но вдруг неожиданное: «Возвратившись по окончании войны (первой мировой. — Примеч.- автора) в свое родное село, ведет здесь усиленную агитацию и пропаганду в пользу Совета, за что кулачеством села и прилегающего к нему района избивается до полусмерти и без признаков жизни выбрасывается в чащу леса».
Это произошло на Урале, в бывшем Красноуфимском уезде.
Чуда не было
В июньский ведреный день у видной избы села Поташки остановился конвой.
— Принимай, начальник! — выкрикнул старший конвоя.— В Березовке словили…
Начальник сошел с крутого крыльца волостной управы, оглядел арестованных. Их было двое: один — в гимнастерке без ремня, другой — в матросской тельняшке. Руки связаны, на шеях — удавки, концы их пока на весу, но только рванись — вмиг схватят намертво.
— Та-ак! — выдохнул начальник сивушным перегаром, остановясь перед тем, который был в гимнастерке.— Отговорился председательский выкормыш. Что ж… Кончай,ребята!
Засвистали плетки. Под их ожогами арестованные выстояли. Тогда в ход пошли батоги, удавки перехватили дыханье. Горячая дорожная пыль забила глаза…
А жизнь только начиналась. Давно ль и сюда, в уральскую глухомань, заглянула большая весна? Вчерашние батраки Поташек и Березовки, Ногушей и Амеровки стали хозяевами земли. И семена, и кони у них теперь тоже были свои. Никогда так не верилось в скорую сытую жизнь. Отсеялись дружно. После майских дождей солнце быстро согрело землю. Пошли в рост хлеба. В ту пору деревенская беднота, как доброго вестника, встречала молодого агитатора за новую власть, тянулась к нему за советами, делилась нуждами. На народе все величали его по имени-отчеству. Дома — не то. Сестры, как увидели без погон, опять за старое, опять Ванюшкой принялись звать…
А может, и не было муштры в школе прапорщиков? Может, не он, кто-то другой прижимался к земле под осколочным градом, а после первым вскакивал и кричал, не слыша собственного голоса:
— Рота, за мной! В атаку-у!
А сейчас… Били лежачего…
— Амба. Тащи их,— донеслось до угасающего сознания, и все…
Кулаки поднялись сразу чуть не по всей округе. Были сорваны красные флаги в Емашах и Ногушах. Бабий плач, начавшийся в Малых Устиках и Поташках, докатился и до Амеровки. Затворы клацали редко: патроны бандиты берегли про запас. Кололи активистов штыками, били прикладами, бросали живых в могилы и, трамбуя сапогами, кричали:
— Вот вам земля! Вот вам воля!
Первым 14 июня 1918 года против мятежников выступил коммунистический отряд рабочего поселка Арти. Командовал им фронтовик, член РКП (б), Трифон Иванович Шевалдин.
Вслед за артинцами в села, охваченные восстанием, направился Красноуфимский рабочий отряд под командованием Якова Семеновича Анфалова. Тогда же в уездном центре был создан военно-революционный комитет. Во главе его стал председатель Красноуфимского уисполкома Кенсорин Назарович Грязное, отец Ивана…
Первые донесения от Шевалдина и Анфалова были обнадеживающими. Красногвардейцы за четверо суток выбили бандитов из семи деревень и сел. Но председатель ходил мрачный, ссутулился. «Не сберегли мы, отец, Ванюшу»,— слышался старику причитающий голос жены.
Принимая новые донесения из отрядов, предревкома ждал, что вот-вот услышит: «Отбили, Назарыч, Поташки…» Но такого донесения все не было…
Необходимые распоряжения на очередной боевой день отданы. Ревком опустел. Председатель отослал отдыхать и дежурного. Сам остался у телефона. Огня не зажигал, сумерничал. Думы и в эту бессонную ночь шли все о нем, о Ванюше: «Боевым командиром вернулся с войны сын. Уцелел под германскими пулями, а здесь, дома, свои же и порешили…»
Под окнами заржал осаженный с хода конь. Председатель ревкома поспешил на крыльцо. Прибыл связной от Шевалдина. Пакета не протянул. Доложил, с чем ехал, на словах:
— Разбили нас в Ильчигулово. Войско ихнее прет,— ткнул плеткой в сторону юга.— Зарубили Бочкарева, Лобанова, Нефедова. И других товарищей тоже нету. Пособляйте, не то всему делу конец…
По небу гуляли зарницы. Рождали их не далекие грозы, а сполохи близких пожарищ. 25 июля белочехи ворвались в Екатеринбург. Неделю спустя красные оставили Арти. Фронт вплотную приблизился к Красноуфимску.
Члены военно-революционного комитета торопились завершить формирование двух регулярных полков РККА. В первый сводились отряды, действовавшие до этого под общим руководством А. Л. Борчанинова. Намечалось, что он займет и пост командира. Но Уралобком распорядился по-иному: утвердил Борчанинова комиссаром вновь создаваемой 4-й Уральской дивизии.
И тогда-то по городу и окрестным селам разнеслась удивительная новость: живым объявился сын Кенсорина Грязнова и теперь командует Первым Красноуфимским полком!
…Когда схватили в Березовке Ивана, его старшая сестра Анастасия кинулась к бандитам, умоляя пощадить безоружного.
— И ты подоспела, краля! А этого не хошь! — осклабился Пашка Домрачев и плетью полоснул ее по лицу.
Девушка покачнулась, но тут кто-то сильно рванул ее за руку и протолкнул к городьбе:
— Беги, пока цела!
Вслед за Настей с малым Витюшкой на руках выбежала на улицу Пелагея Ефимовна. Иван и матрос Сергеев, избитые в кровь, были уже связаны. Домрачев процедил с коня:
— Не блажи, старая. Вишь, не трогаем боле. На суд в Поташки поведем.
Мать хотела идти за сыном, но ее остановила Настина подруга, Ася Кузнецова:
— Ох, не надо, тетя Поля! — И потянула Настю: — Лучше мы с нею!
Мать сдернула с головы платок, уткнулась в него и тихо запричитала.
По задворкам пробрались за околицу и дальше бежали не дорогой, а лесными тропами. В пути девушек застала гроза. Ливню только обрадовались: легче проскочить мимо бандитского патруля.
И в Поташках никому из чужих на глаза не попались. Притаившись, постояли под окнами больницы.
Когда стемнело, девушки прокрались к тому месту, где лежали Иван и Сергеев. Подле замученных суетились какие-то люди. Было их четверо, и все низкорослые. По голосу Настя узнала шестнадцатилетнего Максимку Пономарева. Подбежала к нему:
— Куда? Зачем?
— Фельдшер велел. Может, говорит, выживут. Чуете?
— Выживут? Правда?.. Ася, сюда, скорее!
Взялись за носилки, понесли. Максимка повел к бараку, что стоял на отшибе больничных построек.
— Там же тифозные! — испугалась Настя.
— И хорошо! — ответил на ходу Максимка.— К ним бандиты не больно-то сунутся.
Встретив носилки, фельдшер Михайлов распорядился спустить новых «больных» в подполье. Он осматривал их в первый раз по приказу Домрачева еще там, на месте расправы. Тогда заключение сделал быстро:
— Не дышат. Мне, лекарю, тут делать нечего…
— Нечего? Врешь! Бери, кого знаешь, и могилу готовь. К утру, чтоб тут чисто было. Понял?
Схитрил, однако, старый фельдшер: в битых смертным боем еще теплилась жизнь. Но то было часов пять назад. А как сейчас? Хорошо, хоть ливень прошел— умыл, освежил… Фельдшер склонился над телами замученных. Долго не произносил ни слова. Но вот распрямился, смахнул со лба испарину и отрывисто приказал:
— Йод. Камфору. Быстро!..
Три недели действовал в Поташках подпольный лазарет, пока бойцы из отряда Чесалина не выбили бандитов из села.
Той же ночью Настю с братом Чесалин переправил в поселок Михайловского завода, к Пелагее Ефимовне. Настя, передав матери брата, сразу кинулась в заводскую контору, позвонила по телефону в Красноуфимск.
— Спасибо, дочка. Спасибо, родная. Ване, Ване приветы,— только и сказал отец.
Вскоре из города прискакал нарочный с запиской от предревкома. И на этот раз Кенсорин Назарович был немногословен. «Рад за тебя. Если на ногах, приезжай ко мне. Ты здесь очень нужен. Жму руку…»
И вот Кенсорин Назарович представил сына членам ревкома.
— Не рано провожаешь, Назарыч? Погляди, и лица на парне нет…
— Не рано,— ответил за отца Иван.— У меня с белыми особые счеты.
— Коли так, помогай нам,— ответили члены ревкома.
Получив мандат, Иван Грязнов выехал в Манчаж, где формировался 1-й Красноуфимский полк РККА. Встретили своего командира земляки, глянули на его бинты, на серое, в желтых пятнах йода лицо, и едва узнали.
Во второй половине сентября 1918 года из Белорецка в район Кунгура пробились сквозь вражеские заслоны легендарные полки партизанской армии В. К. Блюхера. В 4-ю Уральскую дивизию влились три новые полнокровные бригады. Тогда же была создана и 1-я Красноуфимская бригада, командиром которой стал И. К. Грязнов. В ту пору ему шел двадцать второй год.
На посту комбрига Иван Кенсоринович находился до марта 1920 года. Девять из этих восемнадцати месяцев прошли в напряженнейших оборонительных боях.
Из событий того периода краткая биография героя особо выделяла следующее: «В начале 1919 г. принимает на себя всю тяжесть удара белого командования…»
А где и как это было?
Первые сведения я получил из Центрального государственного архива Советской Армии: «В начале 1919 г. на соседнем с 1-м Красноуфимским полком участке… на стыке 3-й и 2-й армий в районе г. Осы образовался разрыв, в который устремился противник. Героическими усилиями красноуфимцам удалось за крыть брешь и отразить превосходящего противника».
Тогда же в моих руках оказалась и копия текста поздравительной телеграммы, присланной начдиву Тридцатой членами партийно-следственной комиссии ЦК РКП (б ) и Совета Обороны. Ну, а подробности тех памятных боев помогли восстановить ветераны дивизии. Особенно я благодарен за помощь бывшему командиру пулеметного расчета Кузьме Лаврентьевичу Щербакову, о подвиге которого при наступлении на село Дворецкое рассказано в специальной экспозиции Красноуфимского краеведческого музея.
На штурмовые батальоны
Шел первый день нового, 1919 года.
В лесу тишина. Стужа и ветрам прихватила крылья. Дремали под белыми шапками мохнатые ели. Бойцы тяжело шагали переметенным Осинским трактом. Ни полушубков, ни телогреек. Одни шинелишки. Редко на ком валенки, все больше сапоги да ботинки с обмотками…
Отступала 1-я Красноуфимская бригада, спешила к Каме. Своего коня, впряженного в легкие санки, комбриг отдал раненым и, как и все, грелся ходьбой. Думалось разное. Пришла на память слышанная еще от деда Назара примета: как встретишь Новый год, так и проживешь его до конца.
Силясь побороть леденящую дрожь, Иван Кенсоринович вышел из колонны, свернул на обочину. Утоптал под ногами крепкую площадку, расправил под ремнем складки шинели, как на смотру. Бойцы увидели живое, открытое лицо комбрига, который, как всегда, был энергичен и бодр.
— Подтянись, подтянись, ребята! — звонко выкрикнул он.— Иль не вас командарм величал орлами Урала? Выше головы, земляки!
Подтянулись командиры. Подтянулись и красноармейцы. Зашагали веселее.
Смотрел комбриг на бойцов и думал, сколько же в них силы, бодрости духа. Полгода в боях. И в каких!
…Колчак наступал. В середине декабря 30-я стрелковая (так теперь именовалась бывшая 4-я Уральская дивизия) сдала Кунгур. Начдив В. К. Блюхер издал строжайший приказ: «Отступать медленно, задерживаясь на каждом рубеже и селении». Так и отходили бойцы Грязнова. Под селом Орда они вновь встретились с Иркутской дивизией полковника Гривина. Битая,ими еще в сентябрьских боях, она только теперь сумела вернуться на фронт.
24 декабря колчаковцы цепями пошли на снежные окопы бригады. Отбивались с восьми утра и дотемна, а ночью контратаковали сами и навязали противнику рукопашную на улицах Орды. И в этот раз красноуфимцы одолели старых врагов и вынудили их уйти на вторичное переформирование.
Но праздновать победу не пришлось. В ту ночь на севере части 29-й дивизии оставили Пермь и отступили за Каму. На левом берегу остались только полки Тридцатой.
В ночь под Новый год Блюхер приказал Грязнову спешно перебросить бригаду в район Осы и закрепиться, чтобы противник не смог с ходу форсировать Каму и вклиниться в стык между частями 2-й и 3-й армий.
Полки в назначенный срок вышли к Каме и стали готовиться к встрече белых. Не опоздала и артиллерия. А сколько хлопот было с ней на марше! Легкие орудия поставили на полозья. Гаубицы после первого перехода разобрали. Стволы приспособились везти на дровнях. Для лафетов мастерили и сани и лыжи всяких конструкций, но они не выдерживали, рассыпались. Гаубичники каждое утро поднимались раньше всех и, подпрягаясь к лошадям, тянули орудия все тем же колесным ходом.
Что и говорить, артиллеристы в бригаде — особый народ. Каждый второй — коммунист. Опытны, бывалы. Тут и ветераны партизанских боев, тут и канониры кронштадтской береговой во главе с комбатом Аркадием Сивковым…
На Осу наступала только что прибывшая на фронт дивизия горных егерей князя Голицына. В ее состав входил и Екатеринбургский полк, шефом которого был сам «Верховный правитель».
«На всем участке 1-го Красноуфимского полка идет жаркий бой. Со стороны противника введены в дело три полка и несколько сотен кавалерии. Все атаки противника отбиты… Перед нашим расположением валяется масса трупов»,— доносил Грязнов начдиву на третьи сутки боев.
Иван Кенсоринович вместе с начштаба Георгием Микушевым и начальником оперчасти Федором Бочкаревым безотлучно находился на переднем крае. Не покидал сражающиеся роты и комиссар бригады Мяги.
Отношения с ним поначалу у комбрига не ладились.
Комиссар прибыл в бригаду в октябре восемнадцатого. В армии до этого никогда не служил, был сугубо штатским питерцем. К тому же и в годах, в отцы ему, командиру, годился.
Только в боях под Осой и сблизился окончательно Грязнов со своим комиссаром. Пулям Мяги не кланялся, всегда был там, где в первую очередь требовалось призывное слово и личный пример старого партийца.
Утром 8 января над полком Артемьевского нависла угроза полного истребления.
— Сам поведу в контратаку. Иного выхода нет,— решил комбриг.
— Я с тобой,— коротко сказал комиссар.
И вот рядом, впереди всех рванулись навстречу егерским пулям седовласый комиссар и комбриг, ведя за собой бойцов 2-го Красноуфимского. Рядом были они и в гуще штыковой схватки.
…Десять суток не стихали жестокие бои. Но горным егерям Голицына так и не удалось прорваться за Каму и вбить клин в стыки двух армий.
Лишь 12 января подтянулись запоздалые резервы 2-й армии, и только тогда бригада Ивана Грязнова получила долгожданный и заслуженный отдых. Похоронили убитых, переправили в тылы раненых.
Настало время и о себе, о живых-невредимых подумать. Тепла — ничего
другого так не желалось.
В деревнях за Камой, куда отошли полки, закурились дымки над банными избушками. Потом самоварничали, отсыпались, снимали трехнедельную щетину.
И вдруг:
— Поднимайсь! Трево-ога! — понеслось от избы к избе.
Бригада получила приказ: «В кратчайший срок, любыми силами, в любом составе выйти в район Очерского завода». Чем вызвана такая спешка — не объяснялось.
И снова двинулись по морозу, по заснеженным узким проселкам.
На ночлег как в первую, так и во вторую ночь в деревни не заходили. Ложились в снег при кострах, при них и поднимались. Сборы под звездной крышей проходили куда быстрей. Комбриг опять торопил и торопил полки.
К вечеру 18 января 1-я Красноуфимская бригада достигла места назначения. Старший квартирьерского разъезда на ходу доложил, что Блюхер уже здесь, в Очерском заводе, и что полки могут нынче заночевать в поселке и окрестных
деревнях.
Грязнов немедленно направился к начдиву.
— Молодец, комбриг! Молодец, что и говорить! — по-братски просто встретил Блюхер.— За Осу спасибо, а еще больше за то, что к нам в Очер в самое время подоспели.
Расспросил о потерях, о настроениях бойцов. Прошелся по горенке раз, другой и остановился.
— Активных штыков не густо. Знаю, досталось вам,— начдив положил на плечо Грязнову руку.— А теперь садись, Иван Кенсоринович, и слушай… Наши разведчики перехватили приказ Пепеляева. Генерал грозится разбить дивизию. Части 1-го Сибирского корпуса с рассветом пойдут на Павловский и Очерский заводы. Главный удар будут наносить штурмовые батальоны.
— Это те, которых Колчак своей гвардией называет?
— Они. Ударная бригада полковника Рубановского сосредоточилась здесь, в Дворецком,— придвинув карту-десятиверстку, указал Блюхер.— Наша задача — перехватить, разбить ее батальоны на пути до Очера и взять Дворецкое. Нужен сильный упреждающий удар. Будет он — будут спутаны все планы Пепеляева…
В 3.30 19 января полки были уже подняты. Бойцам 2-го Красноуфимского предстояло следовать к Дворецкому по короткому, прямому пути.
— Везет тебе, Семеныч. Топать много не придется, — перед расставанием Артемьевский поддел Анфалова.— Должно быть, опять пожалел комбриг одноногого.
— Говори! — отшутился Анфалов.— Просто побоялся, как бы ты пятки не смазал, без деревяшки-то…
Задачи у каждого полка были не из легких: одному принимать на себя лобовой удар штурмовиков, другому — после маневра по лесам, по снегам завершать дело контратаки с фланга и тыла.
Прошло несколько часов. Поздний зимний рассвет только-только высветил белую колокольню церкви на западном краю Дворецкого, как от села донесся звенящий хруст снега.
— Приготовиться! — пролетело по цепи первого батальона. Анфаловцы взялись за винтовки
Наступающих пока никто не видел, но печатный ритм их шагов нарастал и нарастал.
Красноармейцы поспешили открыть огонь. Далекие залпы не нанесли штурмовикам урона, скорее даже помогли им заранее, без суеты, словно на показном учении перестроиться в цепи и так же ловко начать сближение.
Да, то были отборные головорезы Колчака. Они дрались до конца и пока еще не знали поражений. У них была особая тактика — никогда не ложиться в атаке, наступать, расстреливать и опрокидывать противника, шагая в полный рост.
Первый батальон не выдержал натиска, и марширующая лава штурмовиков перекатилась через его наспех вырытые снежные окопы. Два других оказались более стойкими, панике не поддались и встретили врагов дружным и метким огнем. Но штурмовики и тут не пригнулись. В снег зарывались только сбитые пулями. Остальные шли и шли в рост, перекатами, цепь за цепью, держа равнение и заполняя места убитых.
Заговорили орудия артиллеристов Аркадия Сивкова. Красноармейцы почувствовали себя увереннее. Но и снаряды не остановили штурмовиков: как заведенные, они шли и шли напропалую.
Анфалов нетерпеливо глядел на часы: вот-вот уже с тыла и фланга должен был ударить Артемьевский.
Комбриг не ошибся в расчете времени общей атаки. Полк Артемьевского успел выйти во фланг и в тыл колчаковцам. Заслышав отзвуки боя у себя в тылу, штурмовые батальоны замедлили шаг, пришли в замешательство на какое-то мгновение, и этого мгновения оказалось достаточно. Анфалов ударил с фронта, и штурмовые батальоны впервые залегли. Стрелки часов показывали девять утра. Это еще не была победа, но это уже было начало разгрома штурмовых батальонов.
О самой победе Анфалов смог доложить комбригу лишь около двенадцати дня. Сильно припадая на протез, он прошел улицами только что освобожденного Дворецкого. А у бойцов еще было по горло дел: тушили пожары, подбирали убитых и раненых, вылавливали и разоружали разбежавшихся колчаковцев…
Немалой ценой заплатили бойцы 1-й Красноуфимской бригады за победу под Дворецким, но сила примера была огромна.
Перешла в наступление 3-я бригада Ивана Павлищева. К исходу суток ее 1-й Уральский полк вернул обратно Нытву.
За ним ударили в штыки красноармейцы бригад Каширина и Томина и прорвали белогвардейский фронт на правом фланге и в центре.
А там и красные конники Галунова, Карташева и Фандеева дали волю застоявшимся коням…
«Братский привет славным бойцам вашей дивизии, разгромившим штурмовые батальоны врагов родной России. Сталин. Дзержинский» — так отметили геройский порыв Тридцатой члены комиссии ЦК РКП(б) и Совета Обороны.
«Привет тебе, Красный Урал»
Газеты звали, звали вперед. «Товарищи, все на Урал! Уральский хребет ныне— главная баррикада Рабоче-Крестьянской России! Весь Урал к зиме должен быть наш! Солдаты Красной Армии, на Урал, на баррикаду!..»
Иван Грязнов не видел еще, чтобы люди так жадно тянулись к газетам. И «Правда», и «Красный набат», и дивизионный «Красноармеец» переходили из рук в руки.
Когда в предрассветные сумерки 5 июня 1919 года комбаты и ротные властным «Даешь Урал!» подняли бойцов из окопов, все были уверены в победе.
Тридцатая пошла безудержно вперед. К исходу вторых суток наступления 1-я Красноуфимская бригада, выбив колчаковцев из Нового и Старого Колесура, из Селт и Сектыря, сосредоточилась в районе деревни Шадринка. Около полуночи Иван Кенсоринович Грязнов открыл совет командиров. Решали, как вернее брать опорный пункт Узи, как развивать наступление завтра и в последующие дни.
Под чистым июньским небом о том же толковали и бойцы.
Колчаковцы еще сопротивлялись. Узи, как и Селты, по нескольку раз за день переходили из рук в руки. На стороне врага оставался перевес в силах. Но наступающие были неизмеримо сильней морально. На самые тяжелые участки боя по-прежнему шли коммунисты. На пулеметах их было уже по девять из десяти. Партийцы первыми ударяли в штыки, увлекая за собой остальных.
Пять долгих месяцев понадобилось колчаковцам на то, чтобы пробиться от Камы к берегам Вятки. Обратный путь под ударами частей 3-й армии они проделали куда быстрее. Уже 21 июня 1919 года в журнале боевых действий 30-й дивизии появилась запись: «Части 1-й бригады вышли на линию правого берега реки Камы от деревни Казанка до деревни Родинка».
Зимой бойцам Грязнова Кама как-то не приглянулась. Замерзшая, переметенная снегами… Да и до любований ли было? Теперь — не то. Стояло лето, и не отступали, а шли с победою.
— Так вот ты какая! И впрямь красавица!— долго смотрел на Каму комбриг.
Началась ускоренная подготовка к форсированию. Надо было подтянуть тылы, разыскать мастеров по ремонту катеров, отбитых у белых, наладить связку плотов и доставку лодок из окрестных деревень, а главное — тренировать и тренировать группы десанта.
Вечером 30 июня комбриг пришел к землякам. Начать форсирование Камы он решил силами родного 262-го Красноуфимского полка. Бойцы отдыхали на полянах, под разлапистыми елями. В каждой группке шумно, в каждой толковали про свое, но увидя комбрига, все потянулись к нему. Потом, не сговариваясь, затянули песню. Сложили ее артинцы 3-й роты, сложили о себе, о родном заводе, но песня всем пришлась по душе, незаметно стала любимой во всем полку.
Запели поначалу тихо, а потом все громче и громче.
За Камой, там, в предгориях Урала,
Где черный бор к забвению ведет,
Где тишина траву заколдовала,
Стоит старинный Артинский завод…
Песня была долгой: с каждым памятным боем к ней добавлялись новые и новые строки.
«А что-то сложат песенники после Камы?— думалось Грязнову.— И как все будет там, на уральском, нашем берегу?»
Разведка приносила обнадеживающие сведения. Боеспособность полков армии генерала Гайды катастрофически падала. Некоторые части ждали красных уже не для борьбы, а для скорейшего перехода на их сторону. Вот и вчера разведчики доставили любопытный документ.
«Товарищи! — обращались солдаты одного из закамских полков.— Как можно скорее гоните белую шантрапу. Но очень не стреляйте. Мы офицеров сами перестреляем, добровольцев и штурмовиков тоже. А мобилизованных не троньте, потому что они насильно из деревень выгнаты с пулеметами. Так вот, товарищи, в добрый час! Забирай Пермь!»
«В добрый так в добрый! Меньше крови, меньше смертей. Быстрее Урал вернем, быстрее до своих дошагаем,— подумал комбриг.— Но с кем-то свидеться удастся?»’Опустил руку на полевую сумку. Хотел было достать «Красный набат» с короткой заметкой «Герои нашей борьбы», но передумал: что в ней писалось, знал уже на память.
«27-го июня в Вятской губернской больнице от тяжелой болезни скончался заведующий губернским пленбежем Кенсорин Назарович Грязнов… Он всей душой рвался на Урал, где осталась его семья, с которой он потерял всякую связь еще в мае 1918 года… Спи спокойно, старый товарищ! А завтра вершинам Урала и твоей дорогой семье мы скажем:
— Привет тебе, Красный Урал!»
Комбриг вынул старинные отцовские часы. Время.
— Теперь, ребята, самое главное — быстрота и смелость. Как только форсируем, не волнуйся, не кланяйся пулям. Выскакивай на берег, бей, коли…
Десантники сели в лодки, оттолкнулись от берега и поплыли, загребая неслышно, без всплесков. Прошли фарватерные знаки. Отчетливо обозначился вражеский берег. Взвилась ракета. Артиллеристы приняли сигнал и послали за реку первые снаряды.
Гребцы налегли на весла. Еще минута, другая, и лодки разом шаркнули по песку днищем. Красноуфимцы ринулись на штурм неприятельских окопов. Впереди — комбриг, все в той же старой шинели, в потертой кожаной фуражке.
Форсировав Каму одновременно у села Туродачий, у Оханска и у Усть-Нытвы, бригады Тридцатой устремились к Юговскому заводу, а затем вышли на линию железной дороги у станции Мулянка и 52-го разъезда. Пути отступления колчаковцам из Перми на Кунгур были отрезаны.
Тогда-то близ села Болгари частям 1-й бригады и сдались без единого выстрела два белогвардейских полка. Мобилизованные сдержали свое слово.
1-го июля 1919 года 29-я стрелковая дивизия освободила Пермь, а передовые батальоны 21-й вступили на улицы Кунгура.
— Наши идут!— летела по городам и поселкам Урала радостная молва.
Кратчайшим путем через Красноуфимск на Екатеринбург наступала 28-я стрелковая дивизия под командованием Владимира Азина. Дороги Тридцатой к столице Урала оказались более долгими, но и ее полки успели стать участниками парада войск победителей, который проходил на Верх-Исетской площади только что освобожденного Екатеринбурга.
Там и разыскал Грязнова порученец Азина.
— А вас уже ждут, товарищ комбриг, сестры. Справлялись в штабе. Вот и адрес. Спешите проведать.
— Визовская больница? Знаю, найду. Спасибо, друг.
Больничный адрес не смутил Ивана Кенсориновича: Настенька ведь медичка, а Аня, видать, в помощницах при ней. Но как попали сюда?
И вот встреча. Нелегкой оказалась она. Старшая сестра не врачевала больных: тиф подкосил и ее. Исхудавшая, с отметинами рваных ран на лице, Настя только дотронулась до алой ленточки на груди брата, залилась слезами и, ничего не сказав, снова впала в беспамятство.
Такой была встреча со старшими сестрами. А каким-то окажется свидание с матерью?.. Поездка разрешена. Сам начдив выхлопотал для Грязнова разрешение на отпуск.
К проводам отпускника готовилась вся бригада. В каждой роте строчили и строчили письма. Впервые после почти годичной безвестности бойцы и командиры получили возможность дать знать о себе родным и близким.
Перед отъездом комбригу вручили объемистый мешок почты. Но он не казался таким тяжелым, как полевая сумка. Ее везти было куда труднее. Там, рядом с сообщением о кончине отца, лежал и обширнейший список всех тех земляков, которые сами уже ничего и никому не могли сказать о себе ни словом, ни письмом…
За стремительным броском красноуфимцев Грязнова от Урала к Тоболу и от Тобола к берегам Байкала следить было уже легче. Работая над документами в ЦГАСА (Центральный государственный архив Советской Армии), я встретил немало актов о боевых подвигах бойцов и командиров, подписанных в те месяцы комбригом 1-й и его комиссарами.
В числе первых был представлен к награждению орденом Красного Знамени командир кавалерийского дивизиона бригады, нынешний маршал и дважды Герой Советского Союза К. К. Рокоссовский. На дальних подступах к Омску отличился и помкомандира 262-го стрелкового полка Т. И. Шевалдин, а в январских боях 1920 года проявили себя героями командиры, двух других полков бригады — И. К. Смирнов и В. И. Кузнецов (все они впоследствии стали генералами Советской Армии и с честью прошли через сражения Великой Отечественной войны).
А чем прославился сам Иван Кенсоринович в ту победную пору? В начале января 1920 года, рассказывают строки краткой биографии, он «стремительным ударом занимает г. Ачинск и по захваченному здесь телеграфу командует белыми генералами, направляя их армии в сеть красных частей, благодаря чему пленит целиком 3-ю армию противника и вынуждает на капитуляцию гарнизон г. Красноярска во главе с генералом Зиневичем».
Записи этих переговоров красного комбрига с сановитым генералом я нашел в Свердловской государственной публичной библиотеке. Для истории их сохранил сборник документов «Последние дни колчаковщины», изданный Госиздатом еще в 1926 году. Но, конечно, опять захотелось большего, потянуло узнать, как был захвачен телеграф, как держался сам Грязнов, «командуя белыми генералами…»
Увы, шли годы, а поиски непосредственных участников столь примечательного эпизода не давали никаких результатов. И вдруг — бывает же такое! — вскр