Завод
Управитель, могущественный Шемберг, не находил себе места. Сидеть в тесной комнате, как в ловушке? Нет, лучше, пока не поздно, идти опасности навстречу, узнать, выпытать — нельзя ли схитрить, обмануть, отвести удар.
Забыв, что на нем только халат да туфли на босу ногу, Шемберг бросился к дверям.
Завод был полон огня, дыма, грохота, криков. Тяжко ухали кричные молоты, звенели мелкие проковочные молотки, ломы с грохотом крушили спекшиеся глыбы шлака, а люди голосили:
— Бей!.. Тащи крицу!.. Бей, дурень!.. Шуруй!.. Поворачивайся!
Но человеческие голоса тонули в звенящих криках терзаемого железа, которое стонало под ударами молотов, визжало под сверлами, гремело, падая на камни, шипело, урчало в утробах домен, клокотало в огневых раскаленных горнах. И даже в те короткие мгновения, когда ковка и битье прекращались, воздух продолжал еще сотрясаться эхом, отбрасываемым горами.
В одно из таких затиший Шемберг услышал совсем иные звуки,— они доносились с вала. Там чинили палисад, частоколы и ладили лафеты к пушкам. Тогда только перешел с торопливой рысцы на шаг, успокоенно вздохнул и подумал:
≪Хорошо, господа бунтовщики! Еще посмотрим, кто кого!≫.
Широкий, но низкий деревянный сарай кричной фабрики, подпертый, как колоннами, толстыми бревенчатыми столбами, был тесно заставлен пылающими горнами и кричными молотами. Здесь было темно, угарно и черно от стародавней копоти, нависшей на потолке и стенах. Эта копоть навеки въелась в людскую кожу, и ничем не отмоешь, не ототрешь ее. Маленькие слепые окна были заделаны толстыми и частыми тюремными решетками, и только сквозь дырявую крышу смотрелось в дымный, черный сарай голубое чистое небо.
В кричной урчали горны, завывали меха, молоты долбили крицу, и искры, золотыми осами взлетев к потолку, падали на людей. Работные хрипло дышали от напряжения и надсады, пот обильно струился по их худым телам, пропитывая рубахи.
— Эй!.. Берегись! Ожгу!— раздался сзади Шемберга чей-то крик, и чьи-то руки бесцеремонно толкнули его в спину.
Он испуганно отскочил в сторону. Трое рабочих с грохотом прокатили мимо него тачку, а на тачке лежала крица, огромная железная болванка, раскаленная докрасна, покрытая ослепительно сверкающими, белыми, как рис, крупинками окалин. Крица обдала Шемберга искрами, ярким светом и жгучим жаром.
Тачку подкатили к наковальне, работные клещами и крючьями подняли крицу и положили ее на наковальню.
— Бей, не жалей!— крикнул один из работных, видимо старший.
Огромный молот, насаженный на длинное бревно, приподнялся угрожающе и рухнул на крицу. Весь сарай дрогнул от этого удара. Мириады искр брызнули из-под молота. И снова он обрушился на крицу, выжимая из металла, точно горячий сок, струи искр.
Где-то рядом за стеной шумело и плескалось вододействующее колесо, и поднимаемый им молот настойчиво, как дятел, долбил крицу. Под его ударами ноздреватая губчатая масса, освобождаясь от шлака, превращалась в плотный и звонкий железный брус.
— Стой, будя!— крикнул старший.
Молот вознесся кверху и замер под закопченным потолком.
— Почему остановка?— крикнул раздраженно Шемберг.— Работать надо!
— Перемежка нужна,— хмуро ответил старший.— Молот раскалился, испортиться может. Остыть ему надо.
И, посмотрев искоса, по-волчьи на управителя, добавил:
— Молоту остыть надо, а нашему брату остыть не дают.
Старший был точно вылит из железа, до того прокалилось его тело от постоянного соседства с огнем. Он был в одной рубахе нараспашку, и по его черной от копоти груди струился пот. Волосы у него были бесцветные, спаленные, глаза подслеповатые и потухшие от жара, но мускулы богатырские. Он резко выделялся среди остальных работных, худых, как скелеты.
— Чумак, спроси у барина, скоро ли мы из заводской каторги вырвемся? — крикнул кто-то.
Работные тесно обступили управителя. Воспаленные их глаза сухо горели злобой. Шемберг молча повернулся и пошел к дверям. Тогда за спиной его раздался грохот. Ему показалось, что крыша обрушилась на голову. Он остановился, побледнев, прижав руки к сердцу. А когда оглянулся, увидел, что по кричной плывет огненный туман искр. К потолку со скрипом поднимался молот, готовясь к новому удару…
Выйдя из кричной, Шемберг направился было к дому, но раздумал и повернул к домнам. Хотелось увериться до конца, что гроза неотвратима.
Домны встретили его едким, кусающим за горло серным угаром. Столетние, черные, они тяжко хрипели, глотая воздух и сотни пудов руды и угля. И переплавленная руда, превратившись в чугунное тесто, глухо урчала в их каменных желудках.
У подножья домен были вкопаны в землю огромные дубовые чаны, наполненные формовочной землей. В эти чаны ставились пушечные формы. В обе стороны от чанов уходили узкие канавки, тоже из формовочной земли, с ямками, вдавленными в землю на равном расстоянии друг от друга.
Сюда хлынет расплавленный чугун и, остыв, превратится сразу в несколько пушек и двести ядер к ним.
Но хлынет ли?
С тыльной стороны домен, тоже у их подножий, были прилажены громадные, в три человеческих роста кожаные меха. От тяжести падающей через плотину воды вращались колеса, двигались вперед и назад рычаги, раздувались меха и через два железных сопла вдували воздух в каменные легкие домны.
Но стоит взбунтовавшимся работным разъединить рычаги и колеса, как меха остановятся и домны начнут остывать. Осядут в горнах ≪козлы≫ — глыбища в сотни пудов. И придется много недель сотнями рук пробивать толстый каменный кожух домны и ломать, раскалывать, выбрасывать по частям спекшегося ≪козла≫.
А может быть и хуже. Взбешенные работные разнесут чан с формовочной землей и выпустят расплавленный чугун прямо на землю. Но об этом страшно было и подумать!
К вершинам домен вел крутой земляной накат, устланный бревнами. Тощий конь, надрываясь, тащил по накату телегу, груженную углем. Выкатив от усилия дрожащие белки глаз, конь судорожно перебирал ногами по бревнам наката. Возчик и двое доменных помогали животине, но телега не двигалась с места. Тогда подбежал к ним до сих пор стоявший в стороне широкоплечий и беловолосый парень с лицом, так измазанном сажей, что на нем видны были только глаза, горевшие холодным синим пламенем. Он уперся в телегу сзади плечом, и она медленно вползла на вершину домны.
Здесь работные-засыпки, обутые в лапти с деревянной подошвой, пересыпали уголь в ручные тачки и подкатили их к железной заслонке в крыше домны.
— Отчиняй колошник!— крикнул доменный мастер.
Один из работных уцепился длинной кочергой за кольцо заслонки и со страшным напряжением сдвинул ее. Из колошника, как из пушки при выстреле, вылетели клубы зеленого дыма и длинные языки пламени.
На колошник страшно было смотреть. Вырывавшиеся из него языки пламени свивались в огненный столб, вершина которого упиралась, казалось, в облака. Но работные один за другим подкатывали тачки, опрокидывали в колошник уголь и отбегали поспешно назад.
Последний из них, низкорослый, хилый со впалой чахоточной грудью мужичок, подкатив тачку, остановился и зашатался. В лицо ему ударил клуб дыма. Он закрыл лицо руками и начал медленно валиться вперед, в колошник. Работные испуганно вскрикнули и бросились на помощь. Но их опередил все тот же беловолосый и синеглазый парень. Он схватил работного за руку и так дернул назад, что упал вместе с ним.
— Засыпай! Поворачивайся!— заревел мастер.
Беловолосый вскочил и, легко подняв тяжелую тачку, опрокинул ее в колошник. Заслонку снова задвинули. Работные, отхаркиваясь и отплевываясь, отошли к новому возу с рудой, поднявшемуся на вершину домны.
Чахоточный не тронулся с места. Он сидел на тачке и, завернув подол длинной рубахи, вытирал катившиеся из глаз слезы. Беловолосый подошел и сел рядом.
—Тяжело, дядя?
—Утроба ненасытная, чтоб ее разорвало!— хрипло, с ненавистью сказал чахоточный.
Беловолосый понял.
—Утроба у домнушки ненажорная, верно говоришь, дядя. По десятку телег руды да по два десятка телег угля зараз жрет. А как мы распорем ей брюхо, так выпустит она нам столь чугуна, что сразу отольем три пушки да еще и ядра к ним.
—А на кой ляд мне те пушки и ядра?— Чахоточный скривился.—Пушки не сухари, в рот не положишь.
Беловолосый подался ближе к чахоточному и сказал тихо:
—Забыл, Сеня, что тебе Хлопуша говорил? С чем же т