Медвежий угол
В деревеньке Турушевой всего 20-25 дворов. Она совсем затерялась среди лесов, болот и увалов.
3а избами, на западе, вьется узенькой полоской река Кама. В этой речушке трудно узнать ту широкую и многоводную Каму, которую мы привыкли представлять покрытой медленно движущимися плотами, пароходами, тянущими наливные баржи с нефтью к заводам Урала, Каму с шумом ее городов и пристаней.
Этот контраст между Камой у деревушки Турушевой и Камой в нашем представлении усиливается еще и тем, что и течет-то она здесь необычно — с юга на север, а не с севера на юг.
Через речушку перекинут деревянный скрипучий и зыбкий мостик. Далее начинаются увалы — невысокие холмы с отлогими скатами, медленно понижающимися к северу, с поперечными балками, прорытыми весенними водами.
Увалы местами покрыты узкими полосками пашен, а большей частью – широкими пятнами лесов.
Ложбины на вершинах увалов заняты болотами, почти непроходимыми летом.
Таково все пространство между верховьями Камы и Вятки.
Если человеку в течение десятилетий удавалось отвоевывать у леса с помощью огня клочки для своих пашен, то болота оставались пока неприступными.
***
Деревенька проснулась с восходом солнца. Бабы доили коров, а наиболее расторопные уже выгоняли их за околицу, где старый пастух Андрей со своим внуком — подпаском Иванкой ожидали стадо.
Дед сидел на пне давно срубленной лиственницы и ковырял лапоть. Иванко насвистывал какой-то неопределенный мотив, навеянный летним розовым утром. Верхушкидеревьев были подернуты легким румянцем.
Стадо собралось.
— Погнали! — сказал дед.
Иванко щелкнул кнутом. Глухой звон ботал, навешанных на шеи коров, стал удаляться в глубь леса.
К полудню коровы наелись травы и напились из небольшой ямки у болота. Теперь стадо находилось на довольно обширной прогалине среди леса. Коровы мирно пережевывали жвачку, отмахиваясь хвостами от оводов.
Пастухи расположились под двумя стоявшими на отшибе кедрами, позавтракали круто посоленным ржаным хлебом и печеным в золе картофелем.
Дед рассказывал что-то среднее между сказкой и бывальщиной. Внук лежал на брюхе, слушал и болтал ногами.
— Много лет прошло, как наши деды добрались до Камы, а раньше, говорят, здесь жили какие-то «чудаки», — говорил дед. — Кланялись они дереву. Навешивали на него посуду серебряную. Несли меха собольи и беличьи. Одно слово — чудь! Своей пользы не понимали…
Любили они, видно, такие прогалины, на какой мы сидим, под свои мольбища приспосабливать. Был я как-то в молодости у пермяков на мольбище. А жили они тоже чудно, не по-нашему. Кереметью мольбище называлось. Такая же вот прогалина. Народу собралось из разных деревень много. Старик один, что, видно, был среди них по богаче да посмышленее, принес с собой бусов да ленточек. Хорошо на миру-то приторговывал. Он же у них как будто и за попа был. Корову на жертву колол, какие-то наговоры нашептывал. Ну, и опять же на пиршестве по праздничному случаю ему же лучшие кусочки попали.
Так путал дед живые воспоминания с преданиями. Иванко слушал, развесив уши, и в его воображении вставали сказочные «чудаки».
— Трифон Вятский сжег то дерево, которому язычники поклонялись, чтоб показать беспомощность богов их, -продолжал дед. — «Дурак ты, сказали ему кудесники, что бога сжечь хотел. Так и будет он, бог-то, в стволе сидеть пока дерево горит? Нет. Не на того напоролся! Бог в корни ушел … »
Было у «чудаков» сказание, что, как вырастет среди елей да пихт березка, тут им и конец: придут белого царя люди. Пробудились это они как-то и смотрят, а белая березка стоит у опушки леса, уже выше роста человеческого. Видят, делать нечего: сбылось сказание. Собрали свое имущество, да вместе с ним в землю и закопались. А богатства у них были несметные. Часто в наших местах с давних пор то чудское серебро находят, — закончил дед свой рассказ, а Иванко и не заметил, как телка тетки Марьи от стада отбилась. Лишь слабый гул ботала указывал, в какую сторону ушла шальная телка. Интересно было Иванко послушать, что еще дед расскажет, да телку мог медведь задрать. Медведей полно в тамошних лесах, а с теткой Марьей весь век не разделаешься!
Вскочил Иванко и, перекинув кнут через плечо, побежал за телкой.
Бежит Иванко, а дедовы слова из ума не выходят. «Что это за «чудаки» такие? Откуда это у них было серебра несметное количество, когда в нашей деревне серебряный рубль или даже полтинник не у всякого сыщешь? Бывает и так, что к весне хоть зубы на полку выкладывай, во рту от них не велика польза».
За этими мыслями Иванко не замети, как пробежал первые деревья на опушке. Вдруг его нога провалилась глубже щиколотки, он повалился вперед носом и расцарапал лицо о сухой валежник. От неожиданности, тупой боли в ноге и ссадин на лице пастушонок долгое время не мог понять в чем дело.
Опомнившись, он заметил дыру в земле. Запустил руку в дыру. Рука наткнулась на что-то твердое и гладкое.
Мелькнула мысль: «Уж не чудской ли клад?»
Стал рыть — то руками, то кнутовищем. Сердце стучало учащенно. Минут через-пять работы из дыры что-то блеснуло. Еще мгновение — и на солнечный свет был извлечен предмет, похожий на обычное ведро с дужкой. На его боках кое-где виднелись комья сырой земли, а где земли не было, предмет отсвечивал серебристым блеском. Ведро было заполнено грязью, но уже чувствовалось, что внутри что-то есть, кроме нее. Быстро перевернув ведро, Иванко увидел, что из него вместе с грязью вывалилось несколько предметов, но грязь плотно пристала к ним и хорошо рассмотреть, что это были за вещи, было невозможно.
— Дедушка! Я что-то нашел. Беги скорей сюда! — кричал Иванко, забыв про марьину телку. Но расстояние было велико, дед глуховат, а потому он не слышал иванкиных криков.
«Первым делом — зачерпнуть воды, обмыть и хорошенько рассмотреть, что это за находка», — думал Иванко.
Путаясь ногами за кнут и сгибаясь от тяжести — ведро с вещами и остатками грязи весило много больше полпуда – Иванко торопливой рысцой бежал к ямке, где поили коров, а до нее было версты две.
Больше часа прошло, прежде чем внук возвратился к деду. Потный, усталый, но все еще торжествующий, опустился он около деда, начинавшего уже беспокоиться долгим отсутствием внука.
Дед был изумлен усталым видом Иванка, вернувшегося без телки, а еще больше странным предметом, который тот принес.
Иванко перевернул ведро, и из него выпали, теперь уже чистые, четыре серебряных тарелки, два серебряных предмета вроде чашек (или лампадок) и несколько обручей из серебряной витой проволоки толщиной чуть не в палец.
И дед и внук углубились в рассматривание удивительной находки.
На двух блюдах изображалась охота, на одном был крест, четвертое было покрыто расходящимися из центра бороздками, как на поле после пахоты, с той лишь разницей, что поле пашут с края на край, а не с средины.
На блюдах с изображением охоты люди стреляли из луков в львов и в диких коз.
Да, это были львы! Иванко видел их на картинке, которую соседний мальчишка приносил из школы. Фигура этого сильного зверя хорошо запомнилась ему.
Человек, стрелявший в львов, скакал на коне. Что касается второго охотника, то он сидел на каком-то чудовищном звере с длинной шеей, сзади него была не то женщина, не то ребенок — так мала ростом была она по сравнению с охотником. Как ни старался Иванко припомнить, не видал ли где он такого чудного зверя, но припомнить ничего не мог. Долго рассматривал это блюдо и дед и долго соображал над изображенным на нем заседланным чудовищем.
Вдруг лицо деда просияло, и он спросил:
— А знаешь, Иванко, на ком едет этот охотник с маленькой женщиной за спиной?
— Нет, — глухо ответил мальчик.
— Да это верблюд. Слыхал я еще в молодости, как один солдат, ходивший на замирение азиатов со Скобелевым, про этих странных животных рассказывал: шея длинная, горбы на спине и целые дни могут идти по пескам без питья.
У чаш были припаяны ручки, а сверху они были украшены рисунками цветов и растений и, кроме того, на одной из них были изображены верблюд, лошадь, коза и олень, а на другой — слон.
Пастухи, конечно, не могли догадаться, что эти предметы служили когда-то светильниками.
Когда насмотрелись вдоволь, Иванко рассказал деду, как им была сделана находка.
Дело уже клонилось к вечеру. Надо было гнать стадо обратно. Марьина телка не вернулась, но искать ее теперь было поздно.
— Ну, авось и сама явится!
Разделив вещи, чтобы