Перед нами книга, созданная рабочими Высокогорского железного рудника.
Она выпущена Государственным издательством Истории фабрик и заводов, под редакцией М. Горького и Д. Мирского. Запись и обработка рассказов произведены Ю. Злыгостевым.
Сто авторов — сто действующих лиц, работавших на горе Высокой в различные эпохи, начиная от демидовщины и кончая нашими днями.
Среди авторов — партийны и беспартийные, грамотные и неграмотные, старики и молодые, отцы и дети, деды и внуки. Просто и безыскусственно рассказывают они свои были. Тут и мрачное прошлое рудника и трудности восстановления его после гражданской войны, и сверкающая радость побед современного строительства.
Это — первая книга из серии Истории уральских фабрик и заводов, созданная самими рабочими. В этом ее величайшая ценность.
Художественные достоинства рассказов не одинаковы, но все они трогают своей простотой и убедительностью.
Путешествуя глазами по страницам книги „Были горы Высокой», мы выбрали ряд рассказов, отличающихся занимательностью сюжета и художественностью слова.
Мы даем эти избранные рассказы для того, чтобы книга эта стала известна самым широким массам советских читателей.
В тот момент, когда мы пишем эти строки, уже нет одного из талантливых авторов этой книги — Григория Семеновича Быкова, которому принадлежит помещенный здесь рассказ „Беспризорники*.
Рассказы Быкова, помещенные в книге, ярки и гневны. С большевистской ненавистью обрушивается он на классовых врагов, беспощадно разоблачая их. Быков вскрыл множество преступлений, между прочим, разоблачил Арину Криворучкину — самогонщицу и доносчицу при „белых».
Почти тотчас же за появлением книги „Были горы Высокой» предательский выстрел прекратил жизнь этого мужественного человека: группа классовых врагов с сыном Арины Криворучкиной — Петром во главе, организовала и совершила это гнусное убийство. Быков был ими предательски убит накануне отъезда в Свердловск на курсы областной журналистики, куда он стремился.
Из прекрасных иллюстраций художника К. Кузнецова, которыми снабжена книга, мы позволяем себе дать перерисовки к рассказам „Люди в западне“, .Детская каторга**, „Робить надо» „Петька Лягушонок».
На Шихане
Шихан—вершина горы Высокой. Прежде она шумела соснами и лиственницами, скрывая в своих недрах несметные богатства руды. Там царила мертвая тишина. Иногда только она нарушалась стуком таратаек в выработках да топором лесоруба. В ночное время прохожие опасались идти горой. Суеверные страхи были связаны с этим местом. А в праздничные дни Шихан был местом пьяного разгула и драк.
Первая пятилетка совершенно изменила лицо горы. Теперь по ночам Высокая не сливается с мраком, а сияет десятками веселых огней, далеко освещая окрестности.
Рычат экскаваторы, подают гудки паровозы и лязгают буровые станки. Вместо хвои сто годовалых деревьев гора оделась сетью электрических линий, водопроводов и воздухопроводов.
Гора Высокая—сплошной монолит сиенитов— трещит по всем швам под напором большевистской горной техники. Сиенитов ждут новые металлургические гиганты Урала.
Началом вскрышных работ на Шихане был июнь месяц 1931 года. С большим трудом были затащены на гору экскаватор «Рустон» и два буровых станка.
Когда все было готово к началу работ, в один из июньских дней на Шихане взвились красные флаги. Много народу сошлось на митинг. После речей, под звуки оркестра, экскаватор «Рустон» нагрузил породой первый состав вагонов. Паровоз потащил их на отвал, и началась большая работа.
Убрать 2,5 миллиона кубометров крепчайшего грунта, не поддающегося экскаватору без взрывных работ, было не просто.
Оборудование было плохое, и работать с ним ни руководители, ни рабочие, как следует, не умели. Пришлось учиться у себя же, на своих ошибках и неполадках.
Серьезным препятствием были взрывные работы. Люди привыкли рвать мелкие перфораторные шпуры, заряжая их 100—200 граммами аммонала. А для эскваватора нужно рвать глубокие скважины с количеством взрывного вещества 100—200 килограммов и рвать не шпуром и бикфордом, а электричеством. Скважины нужно особо правильно расположить, правильно пробурить, иначе можно пустить на ветер тысячи рублей, можно разбить экскаваторы и паровозы летящей породой, убить десятки людей.
Много было простоев и несчастий, пока мы не освоили это дело. Плохо было и то, что наш экскаватор „Рустон» был чересчур ветхий и ломался почти каждые сутки.
По временной дорожке с крутым подъемом втаскиваем на Шихан думкары и паровозы. Как тяжело их втаскивать! Сколько истрачено сил и нервов.
Втаскиваем думкары на канате экскаватором „Марион“. Раздается команда:
— Пошел!
Все нервы напрягаются в единую мысль: не лопнул бы канат, не сошел бы с рельс вагон, не упал бы… Бывали страшные моменты: наклоняется паровоз, продавливая путь, рвутся канаты…
Наконец, все думкары и паровозы благополучно подняты на Шихан.
Спускаем думкар на нижний уступ Шихана к эскаватору „Марион». Темно. Нужно бы приостановить спуск. Но решаем спускать в темноте.
Хрусталев стоит на тормозе думкара. Вдруг лопается канат. Думкар летит вниз по рельсам. Хрусталев, не растерявшись, затормаживает до конца и спрыгивает. Благодаря этому думкар невредимо скатывается вниз.
Разве это не геройство со стороны Хрусталева!
Н. Сандригайло.
Хорошо за печкой — тепло!
Может, это история давняя, но все-таки былая она. В число привезенных людей угадал и мой дед, Иван Кузьмич Хазанов, в 1827 году. Отцу было четырнадцать лет.
Строил Демидов каждому рабочему семейству «особняк» — дом с одним окошком. Другое окошко маленькое, руку сунуть. Тридцать сажен вглубь сада (усадьбы), пятнадцать в ширину земли давал.
С десятилетнего возраста на подходящую работу ставили. Рассказываю со слов отца о порядках при управителе здешнего рудника Шмакове Иване Леонтьевиче в 1850 году.
Приходит Иван Леонтьевич в забой к забойщику. А сорта мешать было запрещено.
— Что, шельма! Чего перепутал?
Берет его за волосы и дерет. Часты такие случаи бывали.
Так дед забит был в руднике за невыполнение урока. Зададут вот выробить четверть сажени. Четверть тебе, чтобы сег дня сробил.
А если забой крепкий?
Приходит перед концом работы десятник с правилом (саженью). Смеряет. Потом вылезает наверх, садится у западни (крышка, которой запирался спуск в шахту). И этих вот, которые не выполнили урока, берут слуги хозяина.
Берут в пожарную галанчу (каланчу), в которой стояла жаркая чугунная печь.
За печкой этой так томят, что человек изнеможет. При одит Иван Леонтьевич.
— Что, шельма, нагрелся! Будешь урок выполнять?
За прогульный день наказы вали.
Самая верная прислуга была Кузька Сергеенок Кривой. Он знал, где кто живет, куда ходит, где котомошная. Как только скажут ему: „Кузя, поезжай!»— Он уже разнюхает. В солому прятались. А он найдет и привезет.
Федор Козьмин.
Люди в западне.
Я поступил на работу в 1870 году одиннадцати лет, а в шахту я спустился семнадцати лет на 91-ю сажень. Всего 100 саженей было. В 1886 году. Рабочая смена — 12 часов с перерывом на один час.
У реденького часы были. Приходилось женам горняков слушать в 4 часа ночи, как на поденщину зазвонят. В колокол бренчат. На Лисьей горе, на болоте, на Медном руднике. Такой заунывный звон—чорта подымет! Баба сидит на печке, слушает у отдушины, у окошечка у маленького: вставай отец, поденщину проспали!
На пятнадцать минут опоздал, все в шахту спустились, западню на замок, никаких чертей! Иди домой…
Когда время выходить из шахты, берут березовый черешок, привяжут записочку: «Сколь время?» Пошлют наверх. Оттуда таким же порядком ответ.
А вылезешь из шахты раньше времени мокрый, западня заперта, ступеньки обледенелые. Человек 30 — 40 мерзнут, просят: «Отопри!»
— Нет, сукины дети! Рано вылезли. До пяти не откроет.
Домой прибежишь — портянки обледенели. Хозяйка знает. Поставит котел с водой на печку. Воду в таз выльет. Опустишь ноги, оттаиваешь.
И эта работа продолжалась до 1889 года. В 1889 году появилось самое ладное слово в Тагиле — забастовка.
Федор Козьмин
Детская каторга.
Очень труд