Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Меня подняли первые аккорды песни. Сознание отметило, что командного слова на этот раз не прозвучало, но я не удивился. Я вообще теперь редко удивляюсь.

– А прендимос а кеерте, десте ла хисторика альтура

Это было неправильно. Пел тоже женский глубокий голос, но я знал, что он другой. На самом деле голос должен звучать иначе. И пел он под гитару, а не под инструментальную версию. Пел технично, правильно подбирая интонацию и тщательно выговаривая фразы.

Это было не то. Ощущение фальши разрывало моё сердце на части. Я уже и не думал, что способен чувствовать подобную боль.

Пели в соседней каюте.

– Дон дель соль де ту бравура, ле пусо серцо а ла муэрте.

Надо было, как приличному человеку, выйти из номера, постучаться в дверь соседнего и войти. Чтобы не выделяться.

Приличия я оставил в прошлой жизни.

Я прошёл сквозь стену. Резкий рывок вперёд, ожидание удара и краткая остановка небьющегося сердца. Я оказался в приятной компании восходящей звезды мировой эстрады.

– Аки се кведа ла клара ла траньябле транспарендья

Она самозабвенно выбивала из струн мелодию, заходясь в творческом экстазе. Но слушатели – музыканты её группы – меня уже заметили, и их лица исказились гримасами страха и отвращения.

– Де ту куерида прецентья

Наконец она заметила меня, завизжала и с размаха ударила гитарой в левое плечо. Гитара разлетелась в щепки.

– Ты неправильно поёшь! – спокойно сказал я.

Она замолкла, и в её глазах загорелась ненависть. Смешно, она хотела меня убить. Её музыканты постарались без шума выскользнуть в коридор. Голос начал к ней возвращаться.

– Я что? – прошипела она.

– Поёшь. Неправильно.

– Я десять лет профессионально занимаюсь музыкой! – заорала она на меня. – А ты, тупое бревно, лучше меня знаешь, как я пою? Может, ты ещё и испанский знаешь?

– О чём песня? – перебил я её отповедь.

– В смысле? – удивилась начинающая суперзвезда.

– О чём поётся в песне?

Она полезла в наладонник и начала зачитывать перевод:

– Мы научились любить тебя с вершины истории, где солнце твоей храбрости повергло осаде смерть, – тут она закашлялась и растерянно прокомментировала. – Бред какой-то! Но по-испански звучит круто!

– Это песня о человеке, которого убили семьдесят лет назад.

– Ага, – понятливо вздохнула звезда. – Он умер, и ему написали песню.

– Нет. Песню написали, когда он ещё был жив.

– Да ну! – искренне удивилась она. – Это как же надо любить мужика, чтобы забацать такое! Я хотела бы быть женщиной, которую он так любил. Честно, мне ещё не встречался ни один мужик, чтобы я про него хоть строчку написала.

– Песня написана мужчиной! – перебил я поток романтических откровений.

– Он что, был геем? Я думала, в то время за это осуждали!

Наверное, стоило ужаснуться. Сколько ей? Двадцать пять? Она ничего не знает, ни о чём не думает. Тупо, стрижёт бабло, как было принято выражаться во времена моей юности. Как выражаются сейчас? Я не помню. Я не запоминаю ничего из происходящего в последнее время.  Док говорит, что это нормально. Мне просто больше незачем что-либо запоминать – не пригодится!

Кстати о докторах. В нашу каюту ворвалась мой врач – Настя. В руках у неё была гюрза с усиленными разрывными.

– Алекс?

Она спрашивала, нормален ли я. Владею ли я собой.

– Она не понимает, о чём поёт, Настя! – пожаловался я ей на нашу звезду. – Через три дня ей будет подпевать весь зал. Стоя. А она не понимает, о чём она поёт.

– Что?

Настя замерла на несколько секунд, а потом как-то странно улыбнулась. Гюрза выпала из её руки, и она подошла ко мне вплотную. И стала бить меня в грудь кулачками.

– Да какое тебе на хрен дело, что она поёт? Какое тебе вообще до неё дело? Это же просто поющие трусы!

– Эй, ты! – воскликнула «поющие трусы».

– Ненавижу!

Настя сказала это с таким чувством, что наша звезда плюхнулась на диван и замолкла.

– Посмотри на меня, Алекс!

Я послушно уставился на Настю. При её метр пятидесяти и моих метр восьмидесяти делать это пришлось сверху в низ.

– Почему ты оказался здесь, ты помнишь?

– Она уродует хорошую песню, – постарался объяснить я.

Мне трудно много говорить – голосовые связки практически не работают. Но для Насти я буду говорить часами. Она мой куратор. Она та ниточка, что держит меня в этом мире.

– Не пой больше эту чёртову песню, – огрызнулась Настя на звезду.

– Но я должна! – жалобно проблеяла та.

– Ты нервируешь его, – не унималась Настя.

Я аккуратно положил ей руку на плечо, тщательно рассчитав силу.

– Пусть поёт. Только пусть это сделает правильно.

Моя рука холодна как лёд, и наша звезда это знает. Когда я прикоснулся к Насте, по лицу певуньи прокатилась волна омерзения, у моего куратора не дрогнул ни один мускул.

– Слышала? Если ты споёшь неправильно, он к тебе опять придёт. Идём в нашу каюту, Алекс.

Мы вышли, оставив за дверью звезду в шоковом состоянии.

***

В нашей каюте Настя первым делом проверила мои рефлексы. Как обычно – на уровне. Попыталась что-то высмотреть в моих глазах – не нашла. Усадила меня в кресло и отошла на несколько шагов, сняла с предохранителя гюрзу и спросила.

– Почему тебе не понравилась эта песня Алекс?

– Нельзя её так петь, – спокойно ответил я.

– Почему?

– Это кубинская народная песня. Часть латиноамериканского культурного кода. Эту песню надо спеть так, чтобы зрителей проняло до печёнок.

Я не умею чувствовать боль, но такая большая нагрузка на голосовые связки привела к тому, что из глаз у меня потекли слёзы. Обычное перенапряжение.

Но Настю это почему-то впечатлило.

– То есть, ничего личного? – удивилась она.

– Я помню. Если я вспомню что-либо личное – я потеряю контроль. Я стану опасен для других.

– Ты ничего не вспомнил? Эта песня ничего в тебе не пробудила?

Я чувствовал, что Настя готова спустить курок, и ищет малейшие нотки фальши в моих ответах. Я искренне за неё переживал.

– Я лишь хотел помочь нашему общему делу. Наверное, меня зомбировали ещё при жизни.

Настя невольно прыснула:

– Ложись спать, чудик!

Это была команда. Я выпал из реальности.

***

Конференц-зал, толпа журналистов, камеры и микрофоны. Ощущение смерти зашкаливало. Среди этих работников пера наверняка скрывался убийца, но общий фон толпы людей мешал его локализовать. Я сидел по правую руку от нашей звезды.

Я вернулся в сознание.

– Вог. Скажите, что вас заставило путешествовать морем. Почему не самолёт?

– Я боюсь перелётов. Корабль надёжнее.

Это скрытая реклама. Первый в мире атомный круизный лайнер нуждается в раскрутке. Ну и жест красивый.

– Роллин Стоун. Вы не боитесь проклятия бермудского треугольника? Мы же находимся в водах, где постоянно пропадают корабли.

– Мы на русском корабле. Вам нечего бояться.

Лёгкая снисходительная улыбка.

– Билборд. Вам запрещён въезд в Соединённые Штаты. Вы не сожалеете об этом?

– Ни капли. Латинская Америка намного больше Соединённых Штатов.

По территории, господи, не по населению! По населению вся Латинская Америка равна одним только Соединённым Штатам даже без их верного вассала – Мексики. Как можно быть такой невежественной? Хорошо, что я не умею чувствовать, а то бы сам её убил.

– Кью. Вы не считаете своё творчество заимствованием из британской культуры? И кто для вас является кумиром?

– В музыке всего семь нот, если вы об этом! И кумиры мне не нужны. Поговорим ещё о чём-нибудь?

– Фузз. У меня вопрос к вашему поклоннику. Александр, что вы чувствуете, находясь здесь и сейчас рядом со звездой?

И это российская пресса! Группа поддержки, мать её! Настя, серой мышкой застывшая у дальней стены конференц-зала, буквально впилась в меня взглядом, пытаясь подсказать правильный ответ.

– Я в восторге, – спокойно и равнодушно ответил я.

– Вы очень вежливы! – поддел меня журналист, не удовлетворённый ответом.

– Россия, страна вежливых людей, – не удержался я. И посмотрел ему в глаза. Он же русский – должен понять, о чём я.

Не понял. Как и остальные. По залу прокатилось снисходительное хмыканье – все поняли, что журналист меня сделал. Только трое отреагировали иначе. Раздутые ноздри, окаменевшее лицо, прищурившиеся глаза – среди прессы скрывались трое профессионалов. Теперь я их вычислил.

Рука нашей звезды как бы успокаивающе легла на мою. При этом по лицу певицы не пробежала даже тень брезгливости – всё-таки у неё есть актёрские задатки. Я чувствовал жар её тела, биение её пульса. Это возбуждало, будило животные инстинкты.

– Не надо смущать Алекса. Он очень застенчив. Я пытаюсь объяснить ему, что я такая же, как все. Но он, кажется, ещё не до конца в это поверил.

– Элль. Вам не тяжело быть женщиной-рокмузыкантом в России. Это же традиционное общество, а рок подразумевает свободу.

– В России принято обращать внимание не на пол музыканта, а на его музыку и его тексты. Мы же не Америка какая-нибудь!

– Сёдзе сэкай. Скажите, а у вас есть сейчас постоянный молодой человек?

– У меня нет никого, о ком мне бы хотелось спеть!

Неужели? Она что, серьёзно отпустила шпильку в мой адрес? Да нет, померещилось.

– Космополитен. Своим творчеством вы бросили вызов самым могущественным государствам мира. Вам не страшно?

Она улыбнулась.

– Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Паспорт. Смотрите. Завидуйте. Я гражданин Советского Союза.

Точно. Она надо мной прикалывается. Или пытается блеснуть эрудицией. Маяковский пришёлся к месту.

– Простите, но разве вы не гражданка Российской Федерации? – испуганно проблеяла молодая журналисточка дамского журнала. -Разве ваша страна не отказалась от коммунистического прошлого?

– Это стихи моего любимого поэта. Они вам не нравятся?

Эпатаж в чистом виде. За это её и любят. За это её ненавидят. Теперь журналисточка до конца своих дней не забудет полученную обиду. И как она отомстит – непонятно.

– Револвер. Какие ваши планы по окончании латиноамериканского турне?

– Так далеко я не загадываю.

И так далее и тому подобное. Война словами продолжалась ещё около часа. Я не выпускал из вида этих трёх. Всё прошло нормально.

Потом, когда мы вернулись в её номер, она набросилась на меня.

– Блин, трудно было промолчать? «Россия – страна вежливых людей!» – передразнивание в её исполнении вышло очень похожим и очень обижающим. – Что это вообще за фигня?

– «Вежливые люди» – это военная операция двадцатишестилетней давности по присоединению Крыма к России мирным путём.

– Это как? – не поняла она.

– В результате трёхнедельной операции Крым был присоединён к России без единого выстрела. Количество задействованных военнослужащих порядка двадцати тысяч.

– Ты надо мной издеваешься, да? Двадцать тысяч военных не произвели ни одного выстрела за три недели и присоединили Крым? Это же невозможно!

– Я не умею издеваться, – сообщил я. – Мне незачем это делать.

Она изучающе сверлила меня глазами минуты две. Потом сдалась.

– Ладно, ты меня не троллил. Ты фээсбэшный зомбак, и не умеешь троллить по определению. А на хрена вообще было говорить про вежливых людей?

– Я «зомбак» из ГРУ, а не ФСБ, – привычно поправил я звезду. – Вычислял потенциальных убийц.

– Вычислил? – усмехнулась она.

– Да.

Она снова принялась сверлить меня взглядом.

– И что ты с ними сделаешь?

– Это решать Насте. Я лишь выполняю приказы.

– Зашибись! – с непонятной интонацией произнесла звезда. – Грёбаный совок! Как я вас всех ненавижу!

Это тоже мне непонятно. Она пишет патриотические песни, поёт их, публично рекламирует, и, при этом, глубоко ненавидит наше государство. Она говорит, что всё из-за денег, что народ подсел на патриотизм, и она просто стрижёт бабло на мейнстриме. Деньги для неё превыше всего.

Не знаю. Я мёртв. Я не могу понять чувства живых людей. Но все её объяснения кажутся мне нелогичными.

– У нас сейчас интервью «Роллин Стоун». Ты идёшь?

– Да.

– А я так надеялась, что откажешься! – вздохнула она.

Я понял. Это была подколка.

***

Мы шли по коридору в малый конференц-зал, когда нам навстречу бросился человек латиноамериканской внешности. Он громко кричал, и со стороны казался простым фанатом, но двигался он очень быстро. В его руке был американский армейский нож.

Я успел среагировать, и стать между звездой и её поклонником. Нож вошёл мне в живот и пробил его до позвоночника. Нападавший думал, что я упаду. Его ждал сюрприз.

Я ударил его ладонями по ушам. Зная свои силы, я думал, обо что вытереть руки, прежде чем звезда увидит на них мозги напавшего. Череп обычного человека слишком хрупок и непрочен. Меня ждал сюрприз.

Мои руки легко смяли наружный слой кожи и ударили в биометалл. Железо слегка деформировалось, но удар выдержало. Напавший нанёс мне ещё несколько ударов ножом в живот, распарывая внутренности. Его голова была зажата моими руками, и ничего другого ему не оставалось.

Я сделал полшага назад и опустил его голову на своё поднятое колено. Даже биометалл боевого киборга неспособен выдержать такое. Его голова смялась, как жестянка. Для верности я оторвал её от тела.

Всё противостояние заняло не более трёх секунд. Звезда даже не успела выглянуть из-за моей спины. Я развернулся, перекинул её через плечо и понёс обратно в её каюту. По пути я дозвонился до Насти.

– Началось. Киборг.

***

В каюте звезды меня ждала Настя. Я сбросил пострадавшую на кровать и обернулся к своему куратору.

– Докладывай! – приказала Настя.

– Один киборг. Изображал ревнивого фаната. Вот его голова.

Забыл сказать, голову с лицевой частью, вмятой до середины черепа, я принёс с собой.

– Мне не нужна его голова. Я тебе верю, – спокойно сказала Настя. – Что у тебя с животом?

– Ножевые ранения. Я смогу продержаться ещё около двух суток. Ничего серьёзного. Позвоночник не задет.

У Насти дёрнулась верхняя губа. Обычно это означает презрение или ярость.

– Ничего серьёзного, – повторила она за мной и уставилась на нашу звезду. – Что будет дальше?

Вопрос явно предназначался мне, хотя женщины сцепились взглядами.

– Вариант А провалился. Мы имеем дело с киборгами последнего поколения, значит это спецоперация АНБ. То есть будут варианты Б и Ц. У убитого мною киборга была латиноамериканская внешность, значит наше судно захватят латиноамериканские повстанцы.

– Это невозможно! – перебила меня звезда. – Мы живём в двадцать первом веке. Какие, на фиг, повстанцы?

– Скорей всего, нас отрубят от интернета и спутников.  Есть несколько глушилок, способных на это. Захватят судно и взорвут атомный реактор.

– А если ты им не дашь это сделать? – поинтересовалась Настя.

– Тогда они возьмут заложников и будут требовать, чтобы им выдали звезду. Если звезда не выйдет, её имидж будет испорчен. Если выйдет, её казнят.

– Что за бред вы несёте? – возмутилась звезда.

– Сколько времени между пунктами Б и Ц? – спросила Настя.

– Чтобы запустить необратимую цепную реакцию на реакторах данного типа требуется двадцать минут. Реакция будет идти ещё минут пятнадцать.

– Ясно. Только что прервалась связь с внешним миром.

– Они проникли на лайнер, – сообщил я.

Я их чувствовал. Около двух десятков киборгов. В сущности, они такие же, как я, только из железа, а не из мёртвой плоти.

– Постой, дай я тебя перебинтую, – остановила меня Настя, когда я уже почти вошёл в боевой режим.

Я послушно снял с себя верхнюю одежду и поднял руки вверх, чтобы ей было удобнее меня бинтовать. Наша звезда подошла к нам вплотную. Она не могла оторваться от моих торчащих наружу внутренностей.

– Это что? Это он тебе сделал? – как-то странно спросила она.

– Я просто стоял у него на пути, – объяснил я.

–  Тебе не больно?

– Нет.

– Ты спас мне жизнь.

– Да.

– Меня действительно хотели убить.

Она сказала это как-то безнадёжно и отрешённо. Настя, начавшая было меня бинтовать, развернулась и влепила ей пощёчину.

– Ещё ничего не закончилось! – почти прорычала она. – Соберись, иначе даже Алекс не сможет нас спасти.

По лицу певицы градом покатились слёзы. Настя брезгливо сплюнула и продолжила меня бинтовать. Я терпеливо ждал. Когда она закончила свою работу я снова надел верхнюю одежду.

– Сейчас ты защитишь реактор. Что делать нам? – хладнокровно спросила Настя.

– Спрячьтесь палубой ниже. Я вас найду.

***

Их было двое. Один следил за входом в комнату контроля реактора, второй работал за пультами управления. Под их ногами валялось три тела – дежурная смена инженеров. Дверь в комнату не была взорвана – значит, инженеры допустили халатность. Впрочем, как и их убийцы.

Я прошёл сквозь потолок и упал на охранявшего дверь киборга. Под моим весом он завалился вниз, и мои руки вдавили его голову в металлический пол по самый затылок. Я вскочил и оказался лицом к лицу со вторым киборгом.

– Ты? – удивился он. – Сухум. Тридцать седьмой.

Ещё он успел нажать на курок своего МП7. Но пули пистолета-пулемёта нанесли мне меньше вреда, чем слова. Уже пробивая рукой ему грудную клетку, я вспомнил.

Три года назад. Сухум. Я отдыхал с Леной и Костиком на курорте вместе с другими ребятами. Долгожданный отпуск с семьёй. Отель был наш – числился за Министерством Обороны. Мы могли не опасаться за близких.

Их было трое. Я заметил неладное сразу же, как они вошли в фойе гостиницы, и пошёл на близкий контакт. Я нанёс главному из них несколько ударов, которые способны вывести любого нормального человека из строя. Он ответил одним ударом, после которого я потерял сознание.

Потом гостиница взорвалась.

Я очнулся от боли. Было темно и тесно. Я чувствовал Лену и Костика. Я пошёл к ним.

Я добрался до своей жены. Огромная плита перекрытия раздавила ей грудную клетку. Мой сын был уже мёртв.

Мы находились в склепе без света и воздуха. Лена умирала. Она увидела меня в этой кромешной темноте и улыбнулась. Изо рта у неё потекла кровь.

– Убей их. Убей их всех!

Она приказывала мне сделать это не ради себя – ради нашего сына.

Я закрыл Лене глаза и пошёл.

Сквозь груды щебня и бетона, сквозь остатки человеческих тел. Я шёл убивать.

Возле руин здания уже собралась толпа. Люди не глазели и не делали снимков, как это часто бывает на Западе. Люди разбирали завалы. МЧС, пожарные, скорая, простые прохожие – никто не остался равнодушным.

В общей толпе меня, вышедшего из груды обломков, никто не заметил. Был ли я жив тогда?

Наверное, физически тогда я ещё был жив.

И существо, чью грудную клетку я только что пробил – было той мразью, что три года назад уничтожила мою семью. Этот киборг умер очень быстро. Я разорвал его на части за пару секунд. Он не заслужил лёгкой смерти.

Я не помню, как оказался в Москве. На курсах реабилитации меня встретила Настя. И объяснила. Я столкнулся с боевым киборгом – новейшей американской военной разработкой. Сейчас ни один человек по своим физиологическим показателям не может противостоять этому суперсолдату. Наше Министерство Обороны запускает свой проект. Мои анализы показывают, что я могу подойти.

От меня требовалось одно – умереть. Стать живым трупом.

Я не колебался ни секунды.

Меня обучали год, прежде чем умертвить. До этого я, офицер ГРУ, знал и умел многое, но за тот год мои знания и умения увеличились вдвое.

Потом меня превратили в живой труп.

Нас было тринадцать – первых оживших мертвецов генерала Онисимова. Тринадцать мёртвых солдат, ставших единственным противоядием против тысяч американских киборгов.

Наши тела заживляются феноменально быстро. Даже оторванная конечность генерируется в течение недели. Наше тело прочнее обычного, наши рефлексы превосходят не только человеческие, но и кибернетические. Только нам нельзя вспоминать, кем мы были.

В нас заложена жажда убийства. Та самая страсть, что не даёт нам спокойно гнить в земле, а заставляет существовать среди живых.

Проходить сквозь стены могу только я. Но кто-то слышит всё в радиусе километра, кто-то обладает рентгеновским зрением, кто-то читает мысли.

Теперь таких как я около тысячи, и количество добровольцев растёт в геометрической прогрессии. Им объясняют всё честно. Им показывают меня. Им говорят, что большинство окончательно умирает на первом задании, что из первой группы мертвецов через два года осталось только трое, что физически их ждёт смерть.

Они всё понимают.

Мы не можем сделать обычных киборгов – у нас нет для этого технологий и ресурсной базы. Но мы не имеем права проигрывать в войне. Они готовы умереть.

Я вошёл в боевой режим. Я хотел только убивать.

***

За моей спиной осталась гора трупов. Я разрывал на части всех, кто вставал на моём пути. Я чувствовал, что уничтожил всех киборгов, но этого уже было мало. Я шёл сквозь переборки кают, ища новою жертву. Остатки здравого смысла вели меня навстречу с Настей. Больше на этом корабле меня не мог остановить никто.

Я нашёл их. Проходя сквозь стену, я успел сказать: «Я всё вспомнил». У Насти была секунда.

Два выстрела раздробили мне кости ног. Я повалился и последним усилием воли смог перевернуться на спину. Следующими двумя выстрелами Настя перебила мне руки.

– Это же Алекс! – закричала наша звезда.

– Он всё вспомнил! – обречённо выдохнула Настя.

Четыре-пять воспоминаний прошлого, и мы становимся неуправляемы. Нам остаётся только утилизация, как любому отслужившему своё ресурсу. Если меня не уничтожить – последствия могут быть катастрофичными. Надо было успеть сказать.

– Я убил его, Настя. Я убил тварь, убившую Лену и Костика.

От сильного напряжения голосовых связок у меня опять потекли слёзы. Настя приставила гюрзу к моему лбу, и горячий ствол пистолета зашипел, сжигая кожу.

– Расскажи ей мою историю. Расскажи ей, как всё было.

Сейчас Настя нажмёт на курок, и всё исчезнет.

Последним, что я увидел, была рукоятка пистолета, опускающаяся у меня между глаз.

***

New York Magazine

Вчера в районе Бермудского Треугольника группа повстанцев из организации «Освобождения Кубы» совершила нападение на российский атомный круизный лайнер «Скобелев». Их целью, по всей видимости, являлась русская рок-звезда Наталия Светлова, известная как NAST. Звезда планирует совершить тур по странам Латинской Америки. Первый концерт она даёт послезавтра в Гаване на стадионе Эстадио Латиноамерикана.

Стоит отметить, что это первый в мировой истории масштабный тур артиста, исполняющего свои песни на русском языке. NAST стала известна три года назад, когда за антиамериканский характер её песен ей был запрещён въезд в Соединённые Штаты и на территорию Европейского Содружества. Деятельность NAST признана экстремистской.

Тем не менее, популярность певицы в мире растёт. Её тур по странам Латинской Америки является прямым вызовом основам нашей цивилизации.

Повстанцы из организации «Освобождение Кубы» обещали ранее, что не допустят очередной высадки российского десанта на берега своей исторической родины. Очевидно, произошедшее является неудачной попыткой предотвратить вторжение.

«Освобождение Кубы» в очередной раз напоминает – «Русские идут!».

***

Prensa Latina

Вчера в семь вечера атомный круизный лайнер «Скобелев» пропал с экранов радаров и спутников в районе Бермудского треугольника. Как выяснилось позже, за этим происшествием стояли террористы из организации «Освобождение Кубы». Их целью была российская рок-певица NAST пребывающая в нашу страну в рамках своего первого международного рок-тура. (Наст – в переводе с русского, плотная корка снега на поверхности.)

Террористы хотели убить певицу и вместе с ней тысячу пассажиров лайнера и списать всё на загадки Бермудского треугольника.

Рок-звезду спас поклонник, Александр Вельяминов, которого она взяла с собой в тур в рамках промо-акции. Молодой человек пожертвовал своей жизнью в неравной борьбе с террористами, но сумел предотвратить подрыв атомной силовой установки лайнера и спасти любимую певицу.

Кубинский народ скорбит о невосполнимой утрате, понесённой нашими заокеанскими друзьями, и Александр будет посмертно награждён Золотой Звездой. NAST объявила, что, не смотря ни на что, концерт в Гаване состоится, тем самым подтвердив, что она – настоящая русская женщина.

После того, как Соединённые Штаты и их Европейские клевреты объявили её вне закона, жизнь певицы постоянно подвергается опасности. Для всего прогрессивного мира она символ. Символ свободы, равенства, братства народов. Она – первый эмиссар Русской Волны, захлестнувшей планету.

Первый её концерт в Гаване будет вживую транслироваться в ста странах мира. Весь кубинский народ всем своим сердцем с тобой, NAST!

***

– Сейчас я спою вам ещё одну песню. Её нет на моём последнем альбоме. Я никогда ещё не пела её перед публикой.

Я видел это вживую. Огромный стадион под завязку набитый людьми, и её, такую маленькую и беззащитную. Муравей перед бушующим морем.

– Я прошу прощения, я не знаю испанского языка, поэтому могу неправильно выговаривать слова. Один человек …

Слова давались ей с трудом. В глазах стояли слёзы. Я видел это, будто нахожусь сейчас там, на гаванском стадионе. Я встал с койки и узнал место, где нахожусь. Экспериментальный Морг Министерства Обороны. Рядом лежали мои друзья и коллеги. Я должен был лежать так же, как и они, не двигаясь, не думая, не чувствуя.

– Один человек спрашивал меня, о чём эта песня. Я была дурой. Я не понимала. Сейчас, сегодня я прошу у него прощения. Я пою эту песню специально для него.

Я подошёл к стене палаты и привычно прошёл сквозь неё. Потом ещё сквозь одну. Я шёл по палатам морга, а перед глазами у меня была она.

– Пожалуйста, не помогайте мне. Это мой долг, – продолжал голос в моей голове

Наконец я вышел к живым людям, двое охранников и дежурный врач – Настя. Охранники направили на меня автоматы, а Настя резко обернулась. За её спиной на экране компьютера шла прямая трансляция из Гаваны.

– Я послушаю, ладно? – тихо попросил я.

Это экстренная ситуация. Такие, как я, не должны вставать без команды. Такие, как я, должны лишь слепо исполнять приказы. И если мы нарушаем их, нас нужно утилизировать. Таковы правила. Я это поддерживаю.

– Опустите оружие. Он стабилен, – приказала Настя. – Опять она неправильно поёт?

– Слушай! – сказал я.

– А прендимос а куерте, десте ла хисторика альтура

Это было то же самое, что дышать. Это было то же самое, что жить. На Эстадио Латиноамерикане десятки тысяч зрителей замерли, и её голос, казалось, пронзает всю планету.

– Дон дель соль де ту бравура, ле пусо серцо а ла муэрте.

Охрана опустила оружие и обернулась к экрану.

– Эта девочка любит тебя! – со странным чувством в голосе сказала Настя.

– Просто она стала в строй. Ей двадцать пять, и теперь она солдат, – объяснил я очевидные для меня вещи.

– Аки се кведа ла клара ла траньябле транспарендья

По её лицу катились слёзы, которых она не замечала. А глаза её сверкали ненавистью. И вся планета видела эти слёзы и эту ненависть. Ещё чуть-чуть и …

– Де ту куерида преценстья

Стадион упал на колени.

Весь.

Сразу.

Я понял, что умер не зря. Потому что стадион шептал в одном ритме с молодой русской женщиной, боясь ей помешать. Боясь, что её сердце не выдержит боли. Боясь, что её голос оборвётся в любую секунду. И руки мужчин сжимались в кулаки, а женщины плакали вместе с ней.

– А ведь это не я держу тебя здесь! – как-то отрешённо сказала Настя. – Это она.

– Это невозможно. Куратор не может отрываться от подопечного больше чем на полкилометра, а между нами сейчас около тысячи двухсот, – возразил ей я.

Настя повернулась ко мне. По её лицу градом катились слёзы.

– Господи, какой же ты дурак. Ты просто бездушное бревно. Мёртвый кусок мяса. Животное.

Я чего-то не понимаю в жизни. Наша суперзвезда наконец-то запела правильно. По-настоящему. Так как должна петь любая суперзвезда её уровня. Запела так, что теплеет на сердце. Зачем же Насте так меня оскорблять?

Да, я труп. Я ходячий кусок мяса.

Но чего они все от меня хотят?

– Аки се кведа ла клара ла траньябле транспарендья де ту куерида преценстья …

Я слушал этот голос на Эстадио Латиноамерикане и мне, почему-то, снова хотелось жить.

Поделиться 

Публикации на тему

Перейти к верхней панели