Профессиональный инженер-наладчик должен обладать выдержкой укротителя, эрудицией психолога и реакцией боксера. Миллионы самопроизвольных связей, возникающих в блоках молемодулей, не поддаются анализу, поэтому поведение новорожденного кибера всегда неожиданно. Невозможно предвидеть, что из него получится: робот-полицейский, кибер для домашних услуг, сварщик-универсал или грузчик-укладчик. Отладка ведется по реакциям на контрольные ситуации, и здесь все зависит от наладчика. Доктор математики, воспитатель дошколят Нури Метти был кибернетиком высочайшего класса и легко, почти машинально выполнял работу, которая давалась Вальду с каждым годом вое труднее. Поглядывая сверху на беспокойно снующего в боксе робота, Нури брал на клавиатуре пульта аккорды, одному ему известные сочетания частот влияющих излучений. Повинуясь этой неслышной музыке, кибер замирал, потом возобновлял движение, жесты и походка его теряли угловатость, становились осторожными и расчетливыми. С этого момента Нури начинал обучение. Фирма не торопила наладчиков, в среднем на воспитание робота высокого класса затрачивалось десять рабочих дней. Асы справлялись с этой работой за неделю и предъявляли дирекции тихого, исполнительного кибера с нормальными реакциями и ровным характером, кибера, навсегда лишенного агрессивности, незаменимого в быту, имеющего в запасе могучий набор анекдотов, превосходного собеседника, неутомимого слугу и терпеливейшего слушателя. Несмотря на высокую цену, эти автоматы не залеживались, имущие приобретали их охотно: ведь кибер в доме — это так престижно.
Нури работал неспешно, он мог бы отладить кибера за смену, но не хотел привлекать к себе внимания. Он размышлял о деле и о Вальде, который там на берегу выложился весь. Нури, чтобы не выйти из образа, ежевечерне прослушивал запись их разговора. Кажется, банк Харисидиса финансировал обучение Вальда, да, именнр. Этот крупнейший банк Джанатии старался облагодетельствовать молодых людей, подающих надежды. Вальд подавал надежды и получил ссуду на весьма льготных условиях.
— Банк поддерживает таких, как вы, Вальд, молодых и со склонностью к технике,— говорил банковский агент.— Техники нам нужны.
Вальд не послушал тогда предостережений Нормана Бекета, своего компаньона по квартире. Норман говорил, что банк закабаляет студентов, а потом годами сосет проценты из инженеров. Вообще, во многом прав оказался немногословный товарищ его студенческих лет. Норман готовил себя в космолетчики, электроникой интересовался только в пределах курса и был славным парнем. На жизнь он подрабатывал журналистикой и здорово разбирался во всяких скучных вещах, вроде истории профсоюзов, в политике и прочем подобном. Их пути разошлись сразу после колледжа. Вальд устроился в фирму, а Норман уехал на стажировку по обмену, который тогда еще практиковался Джанатией. Вальд знал, что Норман был в составе второй венерианской экспедиции, потом работал пилотом на рейсовом транспортнике и то ли был уволен, то ли сам ушел, занявшись журналистикой. Года три назад Норман звонил ему, рассказывал, что недавно вышел из тюрьмы, что снова работает в журнале, но Вальд не поддержал разговора. Почему не поддержал? Наверное, они слишком разные — Норман и Вальд.
Надо будет узнать, думал Нури, где сейчас Норман Бекет, это можно поручить Олле, это надо было сделать сразу, а то дни идут, а связи с оппозицией нет…
Фирма щедро, как показалось сначала Вальду, платила ему, но почти сразу денег стало не хватать. Треть всего, что он зарабатывал, уходила на уплату процентов. Вальд трудился как одержимый, ему удалось разработать блок взаимопомощи для шахтных роботов, фирма обогатилась, а Вальд расплатился сразу за два курса обучения. Потом умер дед; единственный родственник Вальда оставил ему в наследство ящик кассет по истории религии и десять акций. Вальд продал акции «Кибернетик инк» и погасил ссуду за третий курс. Оставалось не так уж много, но работа выматывала полностью, на вечерние занятия сил не оставалось, не оставалось сил на творчество, а только оно и оплачивается по высшим ставкам. Последние годы он нервничал, злился и с трудом брал себя в руки: расслабиться на работе — это конец. Сильно выручил Тим, проведя операцию с Ферро: был оплачен четвертый курс. И все! Дальнейших перспектив не было. И если ранее заводской психолог диву давался, глядя, как Вальд расправляется с контрольными общими и специальными тестами, то в результатах очередной проверки Вальд совсем не был уверен. Тесты. Немногие выдерживали проверку: за пять-семь лет работы реакции человека замедлялись, и фирма мягко, без нажима предлагала другую работу. Более легкую, но менее рплачиваемую… Подходит срок платежей, подумал Нури. Трогать кредитную карточку, оставленную Вальдом, не хотелось. Ничего, возьмут наличными…
Цеховой мастер, точнее надсмотрщик, казалось, без дела прогуливался по своему узкому помосту, поднятому над боксами; он давно уже поглядывал в сторону Нури.
— Вам сегодня повезло, Вальд? Я говорю, тихий кибер достался!
— Случайность, мастер.
— Счастливая случайность! — мастер нажимом клавиши обездвижил кибера и вызвал кран.— Сегодня и завтра можете быть свободны.
— Спасибо, мастер. Ценю доброту.
— Ладно, ладно. Давайте вашу карту, я отмечу.
Выходя из проходной, Нури увидел в стороне на панели робота-полицейского, который дежурил возле лежащего ничком тела. Рядом стояла аккуратная табличка: «Он не кололся, не пил и не играл. Он умер здоровым». Вверху по фасаду здания бежала, мерцая, реклама: «И здоровым и больным всем полезен жеватин». Прохожие обтекали убитого и андроида, редко кто замедлял шаг.
С Хогардом Нури связался через спутник из машины, унаследованной от Вальда. Совместить с ее бортовым компьютером мощную рацию для Нури труда не составило. Это было удобно во всех отношениях, спутниковая связь не пеленговалась и была защищена от преднамеренных помех. Нури пытался одновременно вызвать Олле, но тот не отвечал: то ли не позволяла обстановка, то ли не обратил внимания на тихие сигналы слабенькой рации, вмонтированной в браслет Амитабха. Впрочем, не заметить пульсацию браслета! Придется Хогарду из представительства непрерывно вызывать Олле, надо срочно разобраться с Норманом Бекетом, а если здесь пусто, забыть и искать другие пути выхода на местную оппозицию. Хогард ответил, что фамилия Бекета ему знакома. Может, не мудрить, а просто сделать запрос по информу? Вот и сделай, сейчас сделай. Хогард запросил — и тут же продиктовал Нури ответ:
Норман Бекет, технический колледж, участник второй Венерианской, пилот транспортника регулярной линии Земля — Луна, отличия — пояс космонавта. Сейчас сменный редактор Журнала «Феникс», депутат парламента от партии «гражданское движение за обновление Земли» (чистильщики, зеленые). Адрес… Шифр видео… Подробное досье — в ведомстве охраны прав граждан.
— «Феникс» — единственный в Джанатии оппозиционный журнал,— пояснил Хогард.— Надо полагать, с редактора глаз не спускают: язычник. Но повидаться с однокашником — вполне безобидное дело, вряд ли это вызовет подозрения.
— Я увижусь с ним. Посмотрим, что получится.,. Все. Подъезжаю к дому. Связь окончена.— Минутку, прими фотографию.
Нури подождал, пока из щели воспроизводящего аппарата выползло цветное стереофото Нормана Бекета, и отключил связь.
Возле коттеджа на псевдогазоне стояла машина, и это Нури сразу не понравилось: визит в неурочное время, когда хозяин заведомо на работе, мог означать одно — усиленную слежку. Где-то он приоткрылся, привлек внимание вездесущего министерства всеобщего успокоения.
— Мир вам,— сказал Нури, входя.
Два агнца рылись в ящиках стола и весьма удивились, увидев Нури. Но не испугались.
— Мы тут аппаратуру проверяем,— пояснил один из них, с громадным животом и в обтягивающем свитере.— Чирикает.
— В мое отсутствие? В столе?
— Ты, парень, не дергайся, посиди пока в сторонке. Паунты, какие есть, положи на стол.
Нури вздохнул с облегчением — мелкий грабеж, черт с ними, пусть берут наличные и уходят.
Агнцы сосчитали банкноты, разложили на две небольшие пачки. Они не спешили, им хотелось развлечься. Верзила расположился в кресле за письменным столом. Младший сидел на углу стола, покачивая ногой.
— Хорошо живешь. Старинные вещи, книги. Неужто все прочитал, а? — старший агнец сдвинул со стола пачку книг, она рассыпалась.— Подбери, мысляк. Видишь, непорядок.
— Вы взяли деньги. Прошу, уйдите. Младший длинно сплюнул на ковер.
— Гляди-ка, разрешил.
Люди, подумал Нури, это ведь тоже люди. Он наклонился за книгой и получил очень точный и крайне болезненный удар ногой в печень. С трудом разогнулся, преодолевая шоковое оцепенение. Агнцы наблюдали за ним со спокойным любопытством. Нури скрипнул зубами, прогоняя боль. Люди. Агнец, не трогаясь с места, прицелился ногой в пах, не достал и скривился. А лица у них вполне нормальные…
— Ты, мысляк, подойди ближе,— сказал младший.— Я дам тебе урок, чтоб не баловался с аппаратурой. Подойди, говорю.
Нури не знал, что такое унижение, и был потрясен. Мир светлых человеческих отношений, мир, в котором профессия воспитателя самая добрая и считается самой главной, привычный и естественный для Нури мир внезапно рухнул: перед ним были люди, которым доставляло удовольствие причинять боль. Готовясь к операции, Нури не обольщался насчет Джанатии. Но одно дело смутные и с долей иронии воспринимаемые предположения о том, что не все люди братья, а другое — такая ест практика, когда человека бьют ради развлечения… Нури не двинулся с места.
Младший агнец лениво оторвался от стола и вдруг с устрашающим воплем — «Йи-х!» — в прыжке выбросил ногу вперед, целя в подбородок. Нури не был бойцом, он даже не предполагал, что сможет поднять руку на человека. Но долгие уроки нинзя выработали в нем автоматическую реакцию на каратэ: неуловимым для взгляда движением он перехватил ногу агнца у лодыжки и носка, когда тот был еще в прыжке, и, откидываясь назад, резко вывернул книзу. С каким-то шлепающим звуком агнец упал лицом и животом на пол и остался лежать недвижим.
Старший был очень тяжел, пол вздрогнул, когда Нури вышиб из-под него кресло. Смерти я им не желаю, подумал Нури. Он бил в полсилы, но удар кулаком в темя выключил верзилу.
Сколько времени прошло, секунда, две? Что я стану говорить своим пацанам? Что реализозал свое право на защиту? Нури стоял над поверженными, ощущая, как уходит гнев и остается в душе пустота. И еще испуг от своего страшного умения.
Олле прибыл, как всегда, к вечеру. Он ходил вокруг, с приятным удивлением разглядывая агнцев. Те сидели на стульях, составленных спинками, касались друг друга затылками и были связаны между собой клейкой лентой. Они не двигались и только временами хрипло просили:
— Убери собаку, хозяин,
— Не уберу,— грубо отвечал Нури из-за стола. Он вертел в руках, листал, изучал и чуть ли не на свет смотрел листы толстого блокнота, который нашелся в куче бумаг, вываленных агнцами из ящиков стола.
— Глядеть на них одно удовольствие,— сказал наконец Олле, занимая привычную позицию в кресле,— Но что ты намерен делать с этими грубиянами?
Нури оторвался от блокнота, невидяще взглянул на Олле, на раскрытый портсигар. Потом взгляд его стал осмысленным.
— Отпущу, конечно. Они теперь будут тихие, воистину агнцы божьи. Да и пес у меня,— он кивнул на чемодан, поставленный посередине комнаты,— свирепый пес, они такого не видели! Если вообще видели в своей хулиганской и пьяной жизни хоть одну собаку.
Нури расклеил агнцев, ногой задвинул в угол чемодан. Агнцы тихо вышли, положив на стол деньги.
— Любите книгу, источник знаний, мерзавцы! — сказал им вслед Нури.
— Ты уверен, что полностью стер происшедшее?
— Э! Тряпки. Никакого сопротивления внушению. У любого из моих дошколят воля сильнее, чем у десятка таких. Ты почему на вызов не отвечал? — Почти полный альбинос Олле был весь в белом, этакий улыбчивый беловолосый гигант с невероятно выразительными глазами, сплошь из жил и мышц состоящий. Нури вздохнул: — Красив до невозможности.
— Положение обязывает. В охране у него все в белом, Джольф может это себе позволить. Недавне меня осматривали сам господин министр общественного спокойствия. Эстет, рафинированный ценитель прекрасного. Я, значит, в белом, Гром, значит, черный: контраст, а? Министр и Джольф давние друзья, взгляды у них, видишь ли, одинаковые. А на вызов, бывает, я сразу отвечать не могу, все время в толпе, на виду.
— Учту,— сказал Нури.— Мы пока в замкнутом круге, но кое-что проясняется. Я сказал— в круге. Это не совсем верно, мы в исходной точке, ведь это Вальд сделал кибера и он же продал его пророку — мы это уже обсуждали, но оставили без внимания. И есть еще депутат Норман Бекет, слышал о таком? Однокашник Вальда, то есть мой однокашник. Ну, а быть возле Джольфа всегда полезно, мало ли как^повернутся обстоятельства. И… позвони сегодня из города по автомату Норману. Может быть, он как раз и связан с оппозицией.
Тут Нури задумался. Отрывочной информации, полученной от Вальда, явно не хватало. Что сказать Норману, чтобы явился сюда? Ничего не придумав, он махнул рукой:
— Плохой из меня координатор… А, дай ему адрес и скажи, что Вальд хочет видеть его. Раскроюсь? Ну и пусть, не могу я все время прятаться. И не все же время они пишут разговоры, никаких запасов пленки не хватит.
— Ты чего это? — рассердился Олле.— На тебе все держится, ты единственный так удачно адаптировался. И как вообще ты себе это представлял? Ну, нашу работу здесь?
— Извини, глупость сказал. А работу здесь я никак не представлял. Я воспитатель, я кибернетик, я механист-фаунист. В резиденты не гожусь.— Нури вздохнул.— Ну а кто резидентом родился, нет таких.
Олле долго молчал, жалея задерганного заботами Нури.
— Ладно. С Норманом Бекетом я сам свяжусь.
— Каким образом?
— Самым естественным. Прямо от тебя поеду к нему, адрес есть.
— Не поверишь,— Нури засмеялся с горечью,— Такое мне просто в голову не пришло, все какие-то обходные пути ищу.
Нури проводил Олле до его двухместной машины с могучим дизелем, магнитоприемником и сверхмощным фильтром. В сумерках неподалеку маячили бездомные ночлежники в своих респираторах. Они устраивались на обочинах энергетического шоссе и совсем не замечали ни Нури с Олле, ни роскошной машины.
— Миллионеры,— голос Олле был полон недоумения.— Ты знаешь, их так и зовут, каждый мечтает иметь миллион.
— Люди,— сказал Нури.
Дом Вальда был расположен за городом, примерно в получасе езды, в ряду других отдельно стоящих коттеджей. Бродяги всегда старательно обходили дома, они если и попрошайничали, то редко и деликатно, особого беспокойства не причиняли. Странные люди, они возникали в сумерках и исчезали утром, оставляя на обочинах для автоуборщиков пустые пластиковые пакеты от завтраков и респираторы с дешевыми угольными фильтрами. Завтраки и респираторы разбрасывали с вертолетов лихие молодцы в униформе. При этом с неба громоподобно звучало:
— Господин Харисидис угощает! Папаша Харисидис угощает! Ешьте и не теряйте надежды, пророк молится за вас!
Нури просыпался под эти вопли, а когда выезжал из дома, на автостраде уже было пусто, видимо, бродяги превращались в обычных прохожих. Во всяком случае Нури так и не научился различать их в толпе.
— Господин обеспечен?-— во мраке оформился человек, на груди его светился кленовый лист.
— Слушаю вас.
— Умер бог реки. Пожертвуйте на похороны.
— Конечно,— сказал Нури, протягивая банкноту.
Человек надвинул маску, исчез. От реки, вспыхивающей болотными огнями, доносилось заунывным речитативом:
Гладь реки горит,
в мире смрад и дым.
Бог реки убит.
Горе нам, слепым!
Нури вернулся в кабинет. В кресле, покинутом Олле, сидел, приятно осклабясь, порченный жизнью старик. Гладко выбритый, в модном полосатом костюме. Маска с плоским баллончиком лежала на подлокотнике.
— Что-то вы поздно домой возвращаетесь, Вальд. И замок сломан. Поставьте новый.
Нури вздохнул, воистину — день визитов. Он прокрутил в памяти историю Вальда. Тот вроде бы упоминал какого-то старика.
— Что вы думаете об этом, Вальд?
— Э, о чем именно? — Нури пригляделся.
Старик, похоже, безобидный, не грозит, не юродствует. Пришел и сидит смирно.
— Ну, об этом: я вижу землю, свободную от человека, вместилища греха и порока… Ведь вы, конечно, с вечерней проповеди? Что еще выкинул ваш кроткий Ферро?
Так, что-то проясняется. Не тот ли это старик, который помог Вальду сбыть пророку самодельного кибера?
— Ничего я об этом не думаю. И не впутывайте меня. Плевал я на пророка, на божьих баранов…
— Агнцев, Вальд.
— …на божьих баранов и на вашего кибера.
— Вашего, Вальд.
— К черту! Что вам нужно от меня?
— Ничего, Вальд,— грустно сказал старик.— Был сейчас мимоходом в местном приходе, два агнца вернулись от вас перекошенные и ничего не говорят, только бормочут про какую-то собаку. Какая в Джанатии может быть собака? Не хочу вам неприятностей, зашел узнать, появился предлог навестить вас. А если по правде, Вальд, просто я тоскую. Знаете, такое ощущение* будто мне кто-то должен и не отдает, а истребовать я не могу. Противный вкус ругательства, которое не произнес. Вам это знакомо? Нет, конечно, держу пари, вы ни разу не нарушили ни восьмой, ни десятой заповедей. Это при такой-то импозантной внешности! С точки зрения утилизации морали вы пустое место, как, впрочем, каждый порядочный человек, а сколько я их видел — и десятка не насчитаю. У меня непривычное состояние, Вальд. Похоже на угрызения совести. Я, Тимоти Слэнг, и угрызения! Смешно, но это так. Когда я шантажировал блудных мужей, когда поставлял нераскаявшихся алкоголиков сумасшедшим старухам из общества дев-воительниц, меня не мучила совесть. Когда я прижал дантиста Зебрера, который вместо золота использовал некий декоративный желтый металл, и получил от него сотню паунтов в обмен на молчание — мне было легко и спокойно. Я кормился за счет собственной совести, а укажите мне того, Вальд, кто ни разу не пошел на выгодную сделку с ней. Любая карьера, административная или политическая,— это толстая цепь сделок с совестью, стыдливо именуемых компромиссами. Поймите меня правильно, я шантажировал личность. Возможно, с вашей точки зрения это гнусно, но меня это не тревожило. В конечном счете каждый нарушитель морали допускает возможность шантажа как формы расплаты за грех — улавливаете мысль? Локальный шантаж для меня внутренне приемлем. Ко сейчас мне не по себе, я взволнован, меня возмущают Масштабы аферы! И хотя это делается вполне кёалифицированно, мне противно во мне восстает совесть профессионала, знающего пределы допустимого в деликатном деле морального вымогательства..
Старик замолчал. Он печально моргал темными веками и долго смотрел на Нури. Память наконец сработала: Тимоти Слэнг, неудавшийся домушник, беспомощный вымогатель, бездарный бизнесмен, Подумать, какие заботы одолевают.
Слэнг поднялся, опираясь на подлокотники, он горбился, новый пиджак нелепо топорщился на выступающих лопатках.
— А вы изменились, Вальд. От вас, прирожденного конформиста, веет этаким непокорством. Или мне только кажется? Вы стали выписывать газеты? — он не ждал ответов и задавал все новые вопросы — Ваши микрофоны и видео всегда на контроле, и оператор жалуется, что часто что-то чирикает. Зачем вам это нужно, эти помехи здоровому любопытству надзорных органов? Или у вас есть что скрывать, появилось? Нет, портсигар вы не закрывайте, сейчас как раз пусть чирикает. Не удивляйтесь, я в этих делах эксперт, как там что устроено, не знаю, а по части применения — дока. Насчет собаки: бы раздобыли гипнотическую машинку? Не отвечайте, зачем мне знать. Ах, Вальд, я вижу, что посеял вселенское зло, уговорив вас продать кибера этому попу. Можно, конечно, оправдаться, дескать, человек не в состоянии предвидеть последствий своих поступков, как говорит Ферро, прости им, господи, они не ведают, что творят. Но я-то ведь догадывался, что из этого может получиться.
— Бросьте, Слэнг. Предвидеть этого вы не могли, как не можете и помешать тому, что происходит.
— Труслив я, Вальд. И слаб и мерзок самому себе,— старик замолчал, словно споткнулся. Он долго сморкался в дорогой льняной платок.— Мне нечего вспомнить, я ничего не сделал, о чем следовало бы помнить. И уже ничего не смогу сделать.
— Как знать.— сказал Нури.— Сколь искренне ваше желание загладить зло содеянное?
Тим долго смотрел в переносицу Нури, жевал губами, мешочки на его лице беспорядочно двигались. Он слабо усмехнулся:
— Что мы можем? Там такие силы, что вы и представить не в состояний. Вот поговорим, душу отведем — и то хорошо. Не нам с вами, Вальд, лезть в такие дела. Уж кому и знать, как не мне.
— Это ново,— сказал наугад Нури.— У вас что, связи с премьер-министром?
— Хуже. Я уже год работаю в синдикате консультантом по рэкету. Ничего интересного. Но бываю в курсе кое-каких дел, поскольку синдикат в особо важных случаях… ну, консультирует, в общем, правительство. Вот и закон о контроле над частными разговорами, разумеется, не мог быть подготовлен без нашего участия* Хотя, понятно, обошлись без меня, младшего консультанта.
— Н-да, я вижу, вы многому научились в синдикате.
— Во всяком случае, я понял, что в нашем деле в одиночку не прожить. Но, видит бог, если бы я не растратил так глупо деньги, полученные за Ферро, и ноги Моей не было бы в синдикате. Настоящего злодея из меня уже не получится, а когда я вижу костолома-анатома, просто воротит. Весь род человеческий состоит из мерзавцев, это непереносимо. В амплуа стража морали как-то легче было, попадались иногда стоящие люди, а теперь нет. Но оставим Это. Одной ногой я уже на той стороне, пора о душе подумать.
— И я о том же. С чистильщиками мне не по пути, узнают в фирме — вылечу в тот же день. Но и выносить в бездействии все это я не могу… Есть такой, как его, Норман Бекет, слышали?
— Минутку! Если мне не изменяет память, он числится в вашей картотеке. Это не из «Феникса» ли?
— Возможно.
— Зеленый, а может и красный из «Феникса». Помню, как же. Господин министр общественного спокойствия просили недавно, я краем уха слышал провести акцию против журнала. Что-то мы там то ли подожгли, то ли взорвали: мелкие услуги правительству… Норман Бекет… вам это нужно?
Тим подошел вплотную, долго смотрел в глаза Нури, вытирая слезы. Отошел, угнездился в кресле и грустно констатировал:
— Вы не Вальд.
— Так-то вот.— Нури обречённо задумался.— Входишь в образ, можно сказать, акклиматизируешься, все тебя принимают за Вальда, а потом приходит некто Слэнг и говорит: ты не Вальд. Вот именно, я не Вальд, я с материка. И я враг того, что здесь происходит. Если вас интересует, Вальд жив и здоров. Я взял его имя и облик на время, Тимоти Слэнг…
Слэнг молчал, глядел в сторону, мешочки на лице застыли. Нури усмехнулся.
— Зря вы так, со мной возможность шантажа исключается. Да и незачем.— Он положил на подлокотник кресла толстую пачку банкнот.— Здесь гораздо больше, чем вы сможете заработать в синдикате до конца дней своих. А нам нужна информация о синдикате и прочем. Вся. Естественно, та, которая доступна вам. О душе думайте, Слэнг.
Тим взвесил пачку на руке, отделил меньшую часть, сунул во внутренний карман, остальное положил На стол.
— Сегодня они воют как-то по-особому. Хоть бы дождь пошел, разогнал… хотя, с другой стороны, река-то опять горит. Знаете, Вальд, я уж так и буду звать вас, знаете, Вальд, я заметил, что с годами мой моральный уровень становится все выше, а соблазнов для меня, э-э, все меньше. Наступил этакий внутренний покой, проще — гормоны меня больше не беспокоят, и в этом есть своя прелесть. Мне бы список вопросов, когда есть список, работать легче… Я с вами свяжусь. Говорят, вчера на помойке собаку видели… Пойду на берег, повою…
Зеленый квадрат — сто на сто метров — был огорожен тонкими неошкуренными сосновыми стволами, продольно закрепленными на низких столбах. Олле погладил шершавую кору, вдохнул запах живицы: местами на дереве выступала смола, уже побелевшая на солнце. К квадрату примыкало помещение с хищниками и открытый загон с табунном разноцветных пони.
Олле Долго любовался почти игрушечными лошадками, ощущая на сердце беспокойную радость от встречи с ними. Он подумал о своем золотом коне, оставшемся дома, и услышал, как шумно вздохнул Гром. Пес тоже тосковал по дому, по простору и лесу, по детскому запаху и не понимал старшего* который привез его в духоту и ужас здешних городов. Пес не знал покоя* постоянно чувствуя ту струну, что была натянута в душе Олле, и ощущая опасность, грозящую Олле со всех сторон от странных, всегда почему-то злых людей. Вот этот, идущий с Олле, тоже зол и насторожен. Охранники всегда ходили парой, следить одному за другим входило их обязанности.
— Я пристрелю твоего пса, если он будет показывать мне клыки. И тебя тоже…
Он не договорил, даже пес не уловил движения Олле: охранник словно споткнулся, скорчился на оранжевом песке дорожки.
— Дурак, смерти ищешь! — звучно сказал Олле и забросил в кусты кобуру с пистолетом, с куском пиджака выдранную из-под мышки охранника. Гром ощерился, его клыки коснулись лица охранника, й тот тонко завизжал.
— Фу, Гром!.. А ты, недоумок, если снова вздумаешь мне угрожать…
— Что вы, шеф! Разве я сам, я бы не осмелился…
На черной шерсти Грома мелькнул красноватый отблеск. Олле отвернулся, конечно, еще одна проверка, что они все проверяют? Вон и Гром, добрейший пес, ласковый, как щенок, научился на людей зубы скалить, кто бы поверил. Олле подозвал собаку и продолжил обход* У каждого работника внутренней охраны свой маршрут, своя зона ответственности. Они прошли под резным деревянным навесом, идущим вдоль ближней к дворцу стороны ограды. Под навесом в один ряд стояли высокие кресла, накрытые шуршащими холщовыми чехлами.
Неподалеку на лужайке уже сияли белизной скатертей столики и столы. Звенели хрусталем и золотом приборов слуги в черном, на дорожках уже были разбросаны влажные бутоны роз без стеблей. Фонтаны — не струи, а бесшумные туманы в синих искрах разрядов — висели над цветочными клумбами, исходя прохладой и .свежестью. Какая странная судьба изобретения Нури, ведь это он придумал шаровой сгусток капель, взвешенных в электростатическом поле, а здесь они украшают жилища богачей… Рядом с фонтанами высились массивные конусы из прорезного серебра, прикрывающие терминалы кислородного завода, который обслуживал резиденцию Джольфа-4. Над конусами роились громадные черные и изумрудные бабочки, эти живые цветы, и Олле подумались, что даже в лесном массиве ИРП он не видел такого количества бабочек в одном месте.
От дворца в парк широкими ступенями розового, в темных разводах родонита спускалась лестница парадного входа. От лестницы двумя полосами живых самшитовых изгородей начинался этот парк, уходящий вдаль террасами и холмами, с озерами и речкой, медленно текущей и образующей маленькие водопады и зеркальные заводи. Ивы и ракиты, растущие по берегам, купали ветви в прозрачной воде, Эта гармония для Олле была привычной: повсюду на планете возрождались вырубленные предками леса, очищались воды, оживлялись и заселялись омертвевшие от химикатов реки, а ИРП все больше зверья выпускал на волю, ибо что за лес без зверя или река без рыбы. Программа «Возрождение» уже давала результаты. Везде. Кроме Джанатии. И здесь, в этой благодати, невозможно было представить, что рядом в считанных километрах люди живут в отравленной атмосфере и реки горят, и энергетические магистрали усеяны телами бездомных…
Они прошли по бесконечной анфиладе комнат, приготовленных к приему гостей. Олле привычно дивился какой-то нежилой нечеловеческой роскоши обстановки и убранства. Казалось, этот и предыдущие Джольфы умудрились ограбить лучшие музеи Земли и стащить награбленное к себе в гнездо. Олле знал, что и должность и дворец Джольф-4 унаследовал от третьего и что объединенное человечество научилось защищать себя от Джольфов, потому злодействовать они могли только в пределах Джанатии, а много ли с нее возьмешь. Видимо, много, если умеючи брать. По служебному ходу они прошли в диспетчерскую. По пути Гром обрычал литую из чугуна мерзопакостную скульптуру «Спазм». У входа в покои Джольфа было целых два «Спазма», хотя в парадной части дворца они отсутствовали.
В диспетчерской перед иконостасом экранов всех видов наблюдения и защиты сидели двое — дежурный анатом от Джольфа и офицер охраны премьер-министра. Они с демонстративным любопытством оглядели Олле и собаку, переглянулись.
— За что ты его там? — спросил офицер.
Олле пожал плечами:
— Угрожал.
На центральном экране были видны подъезжающие лимузины гостей, невозможно импозантный дворецкий, застывшие в картинных позах функционеры синдиката и суетящиеся слуги. Дважды на экране появлялся сам Джольф-4 , он лично встречал пророка и премьер-министра по ту сторону ворот. Резмленцию джольфа отделяла от мира высокшпгршнитная стена, а ворота были врезаны в массивную приземистую башню. Когда-то вся эта фортификация могла играть защитную роль, а теперь выполняла чисто декоративные функции, в защите Джольф-4 полностью полагался на автоматику.
— Значит, если я тебе стану угрожать?..
Офицер был могуч, под два метра, неестественно развитые широчайшие мышцы спины, гипертрофированные бицепсы… и выучка чувствуется, это тебе не рыхлый перекормленный агнец. И взгляд наблюдающий, человеческий взгляд, хотелось улыбнуться навстречу ему. Олле сделал усилие:
— Не советую. Я-тебе-не-советую!
Его взор потерял осмысленность, он смотрел в переносицу офицеру пустыми глазами. После паузы тот принужденно рассмеялся:
— По-моему, вам пора идти, Олле.
— Да, благодарю вас. Пойдем, Гром.
— Ваш шеф умеет подбирать себе монстров,— сказал офицер, когда они вышли.
— Ваш тоже,— усмехнулся дежурный.
Святые дриады, неужели только злая сила вызывает у них уважение, думал Олле. Миллионы книг написаны о добре и любви, благородстве и сострадании, но
