АНТОН ЛОСЕВ
Я уж думал, все, кончилась моя служба. Так и буду доживать дни свои с удочкой, так и буду коротать время с книгой в руке и надувашкой под головой в своем садике на стриженой полянке, слушать по утрам, как свистит неподалеку пока что не прирученная малиновка. Ложиться рано и просыпаться ночью от каждого крика бентамского петушка. Ночные петушиные эмоции мне были непонятны, а днем отчетливо просматривались три — с кем бы подраться, чего б поесть, ну и еще любовь, которую он распространял на обеих своих подружек. Это я огрубляю, можно, конечно, выявить у петьки и более тонкие эмоции, но лень. Нет, вообще, чем не жизнь? И другой мне не надо. Всю акустику и видео в своем бунгало я отключил, соседей поблизости у меня не было, и что творится в суетном мире — о том не знал, да и знать не хотел, неинтересно мне было. А что вообще в мире может случиться? Солнце начинает день в положенное время, лето приходит на смену весне… Ведь было же, рождались и умирали на одном месте, не покидая весей своих. И, читал, неплохо жили. Насыщенно. А что вообще человеку для жизни нужно? Крыша? У меня бунгало — лучше не бывает. Еда? В городах такую не видят. Вода? Из горного ручья, нектар. Книги? Да что душе угодно, настоящие, в жестких переплетах.
Просыпаюсь, а рядом Самсон сидит, былинку в руке держит, Оське животик почесывает. Бурундучок Оська примитивен, всего пять эмоций, из коих главная — любопытство. Самсон ему неинтересен, но когда чешут — приятно. У Самсона усы рыжеватые и тонкие по обе стороны торчат, вид мне застят.
— Лежим, значит. Протестуем. А того не знаем, что осиротелое пространство ждет не дождется, чтобы в него герой пожаловал. Визит, так сказать, нанес.
— Идите к черту, кэп Чернов,— говорю я ему. Искренне так говорю, и мне абсолютно безразлично, зачем он ко мне заявился.— Пространство любит, чтобы его большие коллективы посещали. Слаженные. А у меня характер плохой, неуживчивый. Я больше трех попутчиков не выношу, да и то, когда Родион присутствует. Для равновесия.
Родион на Самсона ноль внимания — он выгрызал колючки из хвоста. На той рыбе, что извлекал я из пучин морских, Родион размордел и разленился, и это мне нравилось, ибо собака должна быть толстой и доброй.
— И связь отключил,— задумчиво продолжает Самсон и словно не слышит, что я его к черту послал.
— Я в отставке, кэп Чернов. И не без вашей помощи. Ни к вам, ни к вашей комиссии мы с Родионом симпатий не испытываем. И не думайте, что если Родион такое туловище накутал, то мне и защиты искать негде.
Самсон Климович снял штаны и рубашку о пяти черных нашивках над левым карманом — по числу земных лет, проведенных в пространстве. А был он совсем белый и тощий, только плавки синие, и должен был обгореть на солнце до пузырей минут так за пятнадцать. Он прилег рядом, и было видно, что на траве ему с непривычки неудобно и колко. И за бота какая-то важная гложет, иначе бы он не приехал, до визитов ли заместителю председателя инспекции по кадрам Института Космических Исследований, именуемого еще ИКИ, вот какую высокую должность занимал Самсон Климович. А мне что до его забот? Мне вон Родион гораздо интереснее. Я ему, Родиону, верю. И он мне тоже. Вон с какой нежностью смотрит на меня, уверенный, что в обиду я его не дам. А мои способности к пониманию чужой боли и проснулись-то неожиданно для меня благодаря Родиону, когда я увидел его обиженного и усомнившегося в людях и уловил собачье потрясение проявленной к нему жестокостью…
Ну вот, теперь проясняется. Появился, видите ли, новый класс роботов, для дальних выходов в пространство. Этаких андроидов, слуг-друзей-помощников: все, так сказать, в одном железном лице. Ну и что? Ах, надо испытать? Кто мешает?
— Дело в том,— говорит мне Самсон,— что для этого требуется пилот с тонкой душевной организацией и обостренным восприятием.
Ничего себе признание! На дисциплинарной комиссии что-то о моей душевной тонкости ни слова сказано не было. Об отсутствии выдержанности говорили, об этакой несокрушимой и недопустимой в общежитии прямолинейности было, даже о вздорности характера. А вот про обостренное восприятие умолчали. Как-то эти качества в комиссии не котируются, не правда ли, кэп Чернов? Да и о какой душевной тонкости можно говорить, когда я заведомый грубиян, экстремист и так далее и тому подобное, смотри протокол дисциплинарной комиссии по делу о нарушении устава пилотом Лосевым А. Г., выразившемся в оскорблении штурмана транспортного корабля ЗМ-16 Л. Ландерса. Пилот Лосев, то есть я, отказался принести извинения. Пилоту Лосеву, то есть мне, пришлось расстаться с космофлотом.
— Ландерс вскоре подал в отставку.— Самсон все-таки не выдержал и сел, накинув на плечи рубаху.
С чего бы это? Самсон пояснил: Ландерс почувствовал отчуждение. Нет, коллеги с ним общались, отвечали на вопросы, выслушивали, были вполне корректны, но и только, он оказался в вежливой изоляции.
Услышав многократно повторяющееся имя Ландерс, Родион помрачнел — я уловил это. Пес не за бывал добро, что присуще собакам, но помнил и зло, что присуще всему живому. Однако вернемся к нашим баранам: зачем я вдруг понадобился?
Предстоят дальние полеты, отвечает мне Самсон, многие годы космонавты будут в отрыве от Земли, от родных и бдящей общественности. Вообще, мало ли что может случиться в длительном полете, а в экстремальной ситуации, какой — того предвидеть невозможно, слуга безотказный и верный может избавить от многих проблем. Новый робот-андроид скрасит одиночество: отвечая всем требованиям азимовских законов, он имеет особое качество — он любит хозяина. Ну, примерно так, как тебя, Антона, любит Родион. Тут Самсон заметил, что мы с Родионом переглянулись и одновременно засмеялись. Я — в голос, а Родион оскалился. Самсон оборвал свою речь на полуслове, помолчал и растерянно спросил:
— Он действительно понимает смысл сказанного?
Ну что, снова повторять, что большинство умных и привязанных к хозяину собак являются медиумами, улавливающими не только эмоции, а порой и слово друга-хозяина? Так об этом я говорил на дисциплинарной комиссии. Я говорил, что Родион гениальный медиум и обостренно чувствителен. Ему доступны тончайшие оттенки настроения окружающих людей. И не только людей, но и животных, например, супермена Ландерса…
— Понимает,— ответил я.— На любом языке, поскольку язык чувств наднационален.
— Это хорошо,— задумчиво произнес Самсон Климович.— Душевные качества Родиона могут пригодиться в полете. Не знаю, как и в чем, но могут. Комиссия считает, и я разделяю это мнение, что во всем космофлоте, пожалуй, только вы с Родионом можете оценить пригодность нового робота, его эмоциональные свойства, его, скажем так, личностные особенности.
Тут уж настало время мне задуматься. С одной стороны, мне понравилось, что Самсон говорит о нас с Родионом в нераздельности. Но с другой… мне впервые пришлось услышать о таких понятиях, как эмоции и личность, применительно к роботу. Видимо, что-то новое возникло в космической технике за этот год. А Самсон продолжал в доверительном таком тоне:
— Программу испытаний я тебе на столе оставил, полистаешь на досуге…
САМСОЙ ЧЕРНОВ
Я ни минуты не сомневался в согласии Антона. Антон, этот тридцатилетний ребенок, только глаза со сна раскрыл, как сразу понял: я за ним. Когда я говорю об Антоне Лосеве, мои слова теряют связность, он непонятен мне. И не только мне. Все высокие специалисты инспекции к Антону относятся странно, с настороженной неопределенностью, что ли. Светлая личность, как сказал председатель, но при нем как-то неуютно. Это правда, мне тоже бывает неловко в присутствии Антона.
Он мне обрадовался, но виду не подал. Гонору у него на двоих, хотя и понять можно. В конце концов, решение дисциплинарной комиссии никто из пилотов не поддержал. Даже те, кто равнодушен к животным, не поняли Ландерса. Я голосовал против Антона, но сейчас аргумент: «Ну знаете, если из-за какой-то собаки…» — мне уже не кажется убедительным. Антон не подчинился тогда решению комиссии и ушел, полный возмущения и протеста. Но мы всего лишь люди, а людям свойственно полагаться на слова. Слово было и долго еще будет той основой, которая определяет наше представление о человеке — это уже потом мы судим о нем по делу, если дело состоялось. А Ландерс говорить умеет.
Для обычного человека очевиднее то, что лежит на поверхности. Но бывает, р