Жора Трушкин пришел на аэродром задолго до вылета, и все из-за соседа по общежитию — тот завел свой будильник на пять утра. Не будильник — джаз-оркестр: так загремел, что даже в соседней комнате проснулись. Напрасно Жора зарывался головой в подушку: сон уже не вернулся. Тогда он оделся и, как говорится, по утреннему холодку потопал на службу.
У своего вертолета увидел пузатый серебристый топливозаправщик. Вчера прилетели поздно, поэтому заправляться не стали, и теперь бортмеханик Кузьмич наверстывал упущенное. Он приставил к борту вертолета стремянку, затем вернулся к автомобилю, вытащил металлический заправочный пистолет, взвалил себе на плечо и направился к вертолету. Раскручиваясь с круглого барабана, потянулся черный резиновый шланг. Возле стремянки Кузьмич остановился и только хотел было поставить ногу на нижнюю ступеньку, как вдруг, ойкнув, схватился рукой за поясницу.
— Что с тобой, Кузьмич? — подскочил к нему Трушкин.
— Ох, Жора,— Кузьмич виновато улыбнулся,— опять старый дружок радикулит. Так стрельнуло!
— Ну постой, пройдет! — сказал Трушкин, взял у него заправочный пистолет, сноровисто вскарабкался наверх, открыл топливный бак и крикнул водителю: — Качай!
Заработал насос, по плоскому шлангу будто судорога пробежала, шланг зашевелился, напрягся; и из блестящего наконечника пистолета, нацеленного в заправочную горловину, с шумом хлынула тугая струя едкого авиационного бензина.
Стоя на верхней ступеньке стремянки, Жора весело поглядывал на Кузьмича, который сверху казался старичком-боровичком. «Вот бы плеснуть ему на поясницу! Сразу; небось, радикулит пропал бы».
С Кузьмичем работать приятно: он молчалив, улыбчив, исполнителен. Что ни попросишь— в доску разобьется, а сделает. С первых же дней — а Трушкин попал в экипаж полгода назад, сразу же после училища,— они стали на «ты», хотя, по правде сказать, «бортач» ему в отцы годится. Иное дело — командир экипажа, Аркадий Сергеевич Трубников. Полная противоположность Кузьмичу. Если один рожден, чтобы всю жизнь исполнять чью-то волю, то другой — наоборот. Лидерный характер! Да и внешне: рослый, плечистый, спортивного склада. Взгляд проницательный. Перед таким невольно — в струнку.
Когда бак наполнился, Жора плотно закрыл его дюралюминиевой пробкой.
— Не забудь законтрить,— напомнил ему снизу Кузьмич.
— А то без тебя не знаю!
Трушкин вдел в проушину пробки тонкую полустальную проволоку, затем протащил ее в отверстие на корпусе горловины, выбрал плоскогубцами слабину и, скрутив оба конца проволоки, подогнул их. Полюбовался делом рук своих — приятно стало.
— Слышь, Кузьмич, если с летной работы спишут — в техники пойду! У меня, брат…— он не договорил, увидев, что за спиной бортмеханика стоял командир экипажа. Темно-синяя фуражка чуть сдвинута на затылок, голубая форменная рубашка плотно облегает широкую грудь, брюки так отутюжены, словно собрался он не в полет, а на банкет.
— Что вы у механика хлеб отбираете? — густым баритоном произнес Трубников.
— Да вот смежную специальность осваиваю,— весело отозвался Жора и быстро спустился на землю.
Трубников поморщился.
— Надо прежде всего выполнять свои обязанности!
Жора покраснел.
«И правда,— подумал с раскаянием,— надо было вначале в диспетчерскую забежать, о вылете справиться, а я…»
— Извините, Аркадий Сергеевич, наш Кузьмич приболел, вот я и…
Трубников с прищуром посмотрел на своего правого летчика.
— Вот как? А что об этом в кодексе говорится?
— Что? — заморгал белесыми ресницами Трушкин.
— Глава третья, пункт восемь. «Члены экипажа в случае появления у них физического недомогания обязаны доложить по команде и обратиться за медицинской помощью..?»
Командир знал назубок приказы по гражданскому воздушному флоту, наставления из летных документов. За справками все в отряде обращались именно к нему, и Трубников, не задумываясь отвечал: страница такая-то, пункт такой-то…
— Да вы не слушайте его! — Кузьмич сделал два шага вперед.— Я совершенно здоров, просто немного, видать, спину надуло.
Кузьмич подтянулся, приложив руки по швам, и четко, по-военному, доложил:
— Товарищ командир, вертолет к полету готов!
— Тогда по местам. Нам уже дали вылет,— распорядился Трубников.
С металлическим стуком тарахтел вертолет, и Трушкин, сидя в правом кресле, со скучающим видом поглядывал на унылое однообразие желто-коричневых песков, что раскинулись от горизонта до горизонта.
Лишь изредка проплывал внизу скелетообразный саксаул. Его кусты гнездились на пологих взлобках барханов, напоминая застывшие древние изваяния. Нет-нет и потянется то тут, то там серой свечкой смерч. И снова без конца и края мертвая тоскливая безжизненность. Неведомо куда, подвижные и чуткие к малейшему дуновению ветра, катились шарообразные перекати-поле, как бы ища лучшей доли на этой выжженной земле.
От солнечных лучей нет спасения даже в кабине за желтым плексигласом, и Жора поминутно поправляет великоватые для него очки-светофильтры, лениво думая, что вертолет, пожалуй, тоже чем-то напоминает перекати-поле: то туда, то сюда мотает его над пустыней…
Немногим более часа прошло после взлета, а ему кажется, что минула вечность. Иной раз чудится, что и не летят они вовсе, а неподвижно зависли над океаном песков, где барханы—как застывшие волны, и глазу не за что уцепиться: они убаюкивающи, эти необозримые волны, но Жора упорно борется со сном, заставляя себя смотреть то на приборную доску, сверяя курс, то на полетную карту, то на командира.
Лицо у Трубникова неподвижно и бесстрастно — воплощение собранности. Без этого в авиации, пожалуй, и делать нечего. Это о нем говорят в отряде: «Трубникову — хоть камни с неба! В любую погоду полетит!».
Летал Трубников, действительно, великолепно. Он мог с ювелирной точностью приладить вертолет на крохотный пятачок. А какая пилотская выдержка: часами готов управлять машиной! Так что есть чему поучиться у командира…
Поучиться есть чему, но одно плохо: Трубников редко дает управление своему второму пилоту. А ведь у Трушкина в кармане тоже пилотское свидетельство… Иногда, правда, он и напомнит о своем существовании: мол, не мешало бы и мне подразмяться. Спохватится Трубников: «Ах да, пожалуйста, управляй!». И даже демонстративно сложит на груди руки. Но потом, как бы ненароком, его руки вновь очутятся на рычагах управления, и опять второй пилот остается не у дел.
«Так, пожалуй, и летать разучишься»,— досадливо морщится Жора, отлично понимая, что командир, наверное, и не виноват: ну просто не может он и минуты прожить без штурвала. Вот и сейчас правая рука его четко и методически, как заведенный автомат, совершает замысловатую синусоиду движений, сжимая ручку управления.
Чуть позади Трубникова, прислонившись к правому стояку, сидит на подвесном сиденье, как на курином насесте, бортмеханик Кузьмич. Сидит и мирно похрапывает. Его лысенькая голова склонена на грудь, а на кончике острого носа выступили капельки пота.
«Умаялся наш Кузьмич… И не удивительно: такая жарынь!»
Глаза туманились, и в плавящемся от зноя мареве чудились то сахарно-белые воздушные минареты, то причудливые динозавры, то белогривые скакуны. Но стоило лишь взглянуть на Трубникова — и все исчезало: минареты, скакуны… У командира скептически поджаты тонкие, лиловые губы, у него античный, как на старинной монете, профиль загорелого мужественного лица, тонкая пластмассовая дужка микрофончика у волевого рта. Его не проведешь несуществующими сказочными видениями…
А вот еще один мираж: в бурых песчаных барханах красный кузов легкового автомобиля. Трушкин протер глаза: показалось? Но из машины вдруг один за другим выскочили люди и замахали руками.
— Командир, видите?
Трубников слегка наклонил голову, небрежно обронил:
— Ишь, автотуристы!
Жора толкнул в бок бортмеханика:
— Кузьмич!
Тот сразу открыл глаза — как не дремал. Вначале бросил взгляд на приборы двигателя— все в порядке, затем посмотрел вниз за борт.
— Занесла их сюда нелегкая, — заворчал он,— нет чтобы по трассе ездить, как все добрые люди.
А люди махали и махали руками, словно никогда не видели обыкновенного вертолета. Кузьмич привстал с сиденья и, бесцеремонно оттеснив Трушкина, приник к плексигласу.
— Странно… Может, они заблудились? Командир, сделаем кружок, а?
— Круг почета? — насмешливо бросил Трубников.
Вертолет, даже не колыхнувшись, продолжал лететь прямо.
— За нами бегут! — крикнул Трушкин.— Смотрите, один упал!
Он тронул командира за плечо:
— Аркадий Сергеевич, а может, сядем, а? Наверное, у них машина испорт
