Украина, Украина…
Украина вокруг меня.
Казалось, что воздух за Днепром иной, чем в России. Более ласковый, насыщенный теплотой ее благодатной земли, на- стоенный прелью ранней весны. Украина встретила нас теплым февральским солнцем. Земля, словно от радости освобождения, спешила сбросить снег и лежала жирно-черная, с простынями ярких шелковисто-зеленых озимей.
Через широкий Днепр по временной деревянной переправе днем и ночью двигались наши войска, уходившие дальше на запад. Мы жили ожиданиями скорых новых боев. Прикидывали, когда и где наши войска будут наступать, как далеко еще отбросят на запад врага, на какие выйдут рубежи.
Войска растекались по дорогам Украины. Женщины и здесь по-матерински встречали солдат, пришедших дальними путями из России. Для ночующих они рассыпали по глиняному полу вдосталь соломы, за ночь, пока бойцы, утомленные дневным переходом, сладко храпели, успевали выстирать портянки, зашить обмундирование, шинели. Утром солдаты накручивали на ноги сухие портянки и трогались дальше.
Наша редакция расположилась недалеко от Киева в двух уютных дачах Святошина, среди сосен, рассеченных длинными просеками улиц. Ветер раскачивал вершины синеющих сосен, и они приветливо гудели по ночам. В дачных садах и прямо на обочинах улиц голубели на длинных ножках крупные подснежники.
Мы побывали в Киеве несколько раз. На уцелевших домах виднелись вывески магазинов, выписанные готическим немецким шрифтом. Тот же шрифт виднелся и на дощечках с названиями улиц. На пустырях можно было увидеть исковерканное немецкое оружие, погнутые стальные каски. Касок было много. Словно кто-то сгребал их в кучи. Еще не убрали с улиц подбитые танки, пушки, остовы сгоревших грузовиков и легковых машин.
В Киеве кое-где продолжали действовать частные магазины, пивные, рестораны. За сумасшедшие деньги там можно было выпить свекольной самогонки, кисловатого пива, съесть шницель. Гудел обширный базар с обилием странных для нас вещей — иконок, ладанок, медных крестиков, поминальных книжек, молитвенников и множеством всякой житейской рухляди.
Город только-только приходил в себя после долгих страшных дней немецкой оккупации и тяжелых боев за освобождение его. Однако все кипучее и энергичнее развертывалась наша жизнь. Уже выходили на русском и украинском языках республиканские газеты. В театре мы посмотрели спектакль «Шельменко-денщик».
Уральцы-добровольцы получили с уральских заводов новые грозные «тридцатьчетверки» и готовились к боям за Днепром. Танкистов порадовало, что на этих «тридцатьчетверках» стояли более мощные пушки — 85-миллиметровые, вместо прежних 76-миллиметровых. Снаряды новых пушек легче пробивали броню немецких танков.
Наши войска, начиная с тяжелых июльских боев 1943 года на Орловско-Курской дуге, только наступали. Все энергичнее, все с большими потерями для противника мы изгоняли немцев с нашей земли. Берлин был все ближе!
В дневнике за 23 февраля 1944 года у меня записано:
«Завтра утром покидаем полюбившееся нам Святошино и двигаемся на Шепетовку — район горячих боев».
28 февраля:
«Выехали 25 февраля. Чудесная дорога— Житомир, Новоград-Волынск, Корец. Живу в Кривени. Это уже Западная Украина. Проехал огромное расстояние. Реально ощущаешь, как далеко ушла на запад Красная Армия. Днепр теперь в глубоком тылу.
Сегодня днем побывал в Остроге — красивые каменные особняки, чистенький уютный город в садочках».
5 марта:
«Опять мы в пути… В сводке пишут: «Дороги непроходимы для всех видов транспорта». А мы все же движемся. Местность тут пересеченная, всхолмленная, с небольшими рощами. В низинах — болота. Пятнадцать километров с колонной грузовых машин пробивались весь день. Все — грузовые машины, легкие и тяжелые, даже танки и самоходки, орудия на гусеничном ходу — застревает в глубокой грязи, жирной и вязкой, словно клей. Километра два тряслись по шпалам разрушенной немцами железной дороги, но и на ней застревали дважды.
Нашу колонну грузовиков нагоняют командующий корпусом генерал Белов и член Военного Совета генерал Гуляев. Оба накаленные, нервничающие. На всех дорогах — «пробки». Идет активное наступление, корпус втягивается в прорыв, а тылы неимоверно отстают, растянулись, не обеспечивают снабжением наступающих.
Немцы отходят. Танкисты громят их на всех направлениях.
Ночуем в сарае на истоптанной соломе. На ужин — честно поделенные между всеми ржаные сухари».
«ВОЙСКА 1 -ГО УКРАИНСКОГО ФРОНТА ПРОДОЛЖАЛИ УСПЕШНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ,— сообщалось в оперативной сводке Советского Информбюро 6 марта.—НАШИ ТАНКИСТЫ И ПЕХОТИНЦЫ
В РЕЗУЛЬТАТЕ СТРЕМИТЕЛЬНЫХ УДАРОВ ОВЛАДЕЛИ РАЙОННЫМИ ЦЕНТРАМИ ТЕРНОПОЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ — ГОРОДОМ И ВАЖНЫМ УЗЛОМ ШОССЕЙНЫХ ДОРОГ ЗБАРАЖ, ВИШНЕВЕЦК, ЛАНОВЦЫ, НОВОЕ СЕЛО, РАЙОННЫМИ ЦЕНТРАМИ КАМЕНЕЦ-ПОДОЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ ФРИДРИХОВКА И ГРИЦЕВ».
Фридриховка
Два солдата с автоматами выскочили на асфальтированную дорогу, проходившую в глубокой выемке, и отчаянно замахали руками, приказывая остановиться.
Наш водитель притормозил машину.
— Что такое?
— Куда претесь? Хотите к немцам попасть?
— Да ведь наша Фридриховка.
— Наша, наша… Только немцы в нее не пускают.
Надо разобраться в обстановке.
Четвертая танковая армия действует в оперативной глубине противника. Она громит его гарнизоны в селах и городах, узлы сопротивления, перерезает важнейшие коммуникационные пути, линии железных дорог, громит штабы, дробит на части немецкие соединения. Противник не знает, где и какой силы обрушится на него стальной удар. Все рушится и распадается. Части противника разобщены и лишены единого управления. Случается, что наши танкисты и сами неожиданно напарываются на немецкие части, отходящие под напором основных сил фронта, и на те, что спешат из глубины на помощь своим, спешно подтягиваясь для отражения наступления. Возникают большие и малые «котлы», в которые попадают части противника и наши подразделения. С той только разницей, что мы этих «котлов» не страшимся, сознательно лезем в них, уверенные в своем преимуществе.
Не в таком ли «котле» и Фридриховка, захваченная уральскими танкистами?
В километре от шоссе в трех домиках разместились штабы нескольких частей. Там-то нам и рассказали, что сейчас происходит в Фридриховке.
Она была захвачена с ходу после короткого и отчаянного боя. Уральские танкисты действовали самостоятельно в отрыве от пехоты и теперь оказались зажатыми крупными бронированными силами противника. Там идет трудный бой. Фридриховна взята немцами в плотное кольцо. Тяжело нашим ребятам.
Да, мы действительно могли с ходу угодить в неласковые объятия немцев.
Можно ли вернуться нам? Нет! Сзади немцы в нескольких местах перерезали шоссейные дороги. Разумнее дождаться, пока прояснится обстановка. Тогда с этими штабами и передислоцироваться в Фридриховну.
Толковый совет.
Ночевали мы в одном из домов маленького хутора. Спали тесно, вповалку, на полу. Лежали так плотно, что повернуться с боку на бок не было возможности. И всю ночь прислушивались к тому, что происходит за стенами хаты.
В середине ночи ввалились штабисты еще одной артиллерийской части. Эти были из резерва главного командования. Возник горячий спор. Прибывшие настаивали на своих правах на этот дом, ибо тем, кто- ранее расположился тут на ночлег, полагалось сейчас находиться в Фридриховне. Но скоро офицеры разобрались, примирились, и на полу как-то сумели разместиться еще шестеро.
…Всю ночь со стороны Фридриховки доносилась орудийная стрельба: бой продолжался.
А рано утром оттуда появился лейтенант, разыскивающий свои отставшие тылы. Он-то и сообщил, что бои там закончены и дорога в поселок свободна от немцев.
Часа через два мы со штабниками въехали в Фридриховну.
На белом снегу особенно зловещи все черные следы войны.
У самого въезда в поселок, возле могучих столетних ветел стояли рядышком два «тигра», с обгоревшей краской на толстых стальных бортах, с густыми разводами ржавчины. Тут же лежали и мертвые полуобугленные трупы немецких танкистов. Смрадный дым тянулся над всей округой. На улицах и в садах виднелись немецкие и наши разбитые и сожженные машины. Многие дома разрушены. Заснеженные тротуары засыпаны щебнем. В центре поселка еще один подбитый «тигр», расстеливший широкую и длинную гребенчатую гусеницу.
Всюду трупы солдат, лошадей…
Обычный вид поселка, где только недавно прошел бой.
Командира саперной роты старшего лейтенанта Толмачева я увидел во дворе дома. Он сидел на приступке черной лестницы и отдавал распоряжения старшине. На улице стояли ротные грузовики, нагруженные саперным имуществом. Саперы покидали Фридриховку.
Чисто выбритое лицо Толмачева розовело. Одет он был с особой тщательностью, словно собирался на доклад к генералу. Не поверить, что всего три часа назад старший лейтенант Толмачев вышел из боя, если бы не запавшие глаза, да чернота усталости под ними. Голос его звучал хрипло и надорванно, как у человека, долго и надрывно кричавшего.
Он все похлопывал нервной тонкой рукой по планшетке, словно отбивая ритм своего торопливого рассказа.
— Приказали — к утру навести для автоматчиков штурмовой мостик. Для броска на Фридриховку. А берега — неудобные, топкие. Прикинули — триста метров. Легко ли? А у немцев на правом берегу два дота, пушки. На высоте — станковые пулеметы. Сила! Бьет прямой наводкой. Все ему видно хорошо. Мы сдуру сунулись к берегу и тут же отошли. Сразу троих ранеными потеряли. Огонь такой плотности, что ничего не сделаешь.
А приказ, однако, выполнять надо.
Вечером сержант Кошелков и еще трое — Левчук, Сафин и Агранович — перебрались через реку и доложили, что противник ведет себя спокойно. Мы этих разведчиков там и оставили, а сами — за работу. Разломали все деревянные заборы, из этих досок, бревен и наводили штурмовой мостик. Всю ночь ребята из воды не выходили. В подвале домика печку наладили. Чуток погреются у нее ребята, и опять в речку.
Успели к сроку.
Немцы даже не чухнулись, что мы у них под носом навели переправу.
Утром по ней автоматчики и рванулись в Фридриховку. А с другой стороны — от шоссе — танки двинули. Немцы не ждали такой силы. Так мы и ворвались туда. Одним ударом их вышибли. И без особых потерь… У меня только те, в самом начале, трое раненых… Все потом началось. Навалилась их танковая часть. И пошло… Зажали они нас крепко. За всю ночь ни минуты даже вздремнуть не дали…
Как вкусно пахнет сырой мартовский снег! Легкий, крупный, он начал падать часов с десяти утра и все падал, падал, покрывая пушистой белизной трупы, все черные ожоги и болячки земли.
Деревья стояли нарядные, опушенные белым, ветки роняли тяжелые капли. Фридриховка похорошела. Солдаты, еще ночью воевавшие, обрадовались снегу, словно дети, начали игру в снежки.
Возле маленького универсального магазина, с разбитыми зеркальными стеклами, растоптанными тряпками и картонными коробками в витрине, я увидел старшего лейтенанта Леню Шершеня — командира батареи самоходок. Он наблюдал за игрой своих солдат. Я обрадовался тому, что опять вижу его. Жив человек! Стоит и улыбается. Видно, что ему самому хочется скатать снежок и запустить его метко в кого-нибудь. Правая пола куртки у Лени обгорела, во всю правую половину лица багровеет синяк, ссадина на скуле залита щедро йодом.
— Что с тобой? — спросил я.
— Воевали…— Леня беспечно улыбается.
Видно, что он тоже рад нашей неожиданной встрече.
В Брянских лесах, когда уральцы вышли из боев, я три дня прожил у него на батарее. Тогда стояла тихая поздняя осень, великолепная сухая осень средней полосы России. Бронзово горела на дубах листва, в лесу пахло крепким настоем вянущей зелени. Я хорошо познакомился с Леней Шершенем и с его такими же молодыми, как он сам, офицерами, со всеми самоходчиками. Маленький коллектив, прошедший первые боевые испытания, жил единой дружной семьей. Удивительно быстро молодые ребята выросли в толковых командиров.
— Потопали к нам,— предложил Шершень.— Ну, Фридриховка нам запомнится! Погоняли нас тут немцы.
— Потери имеешь?
— Обошлось. И машины целы:.. А немцам накостыляли. Набили тут зверья — «тигров» и «пантер». Видел? Железного лома одним составом не вывезти.
На просторном дворе самоходчики возились с машиной, меняли поврежденные траки, проверяли работу двигателя.
Я увидел офицеров, с которыми познакомился еще на Брянщине, лейтенантов Николая Павленко, Степана Родионова, Михаила Кученкова, Аркадия Веселова.
Да, Фридриховку захватили уральцы с ходу. В оперативной сводке правильно указывалось, что этот районный центр освобожден танкистами. Но отстаивать ее пришлось в трудных боях несколько дней. Немецкие танковые полки оседлали дороги, заперев выходы нашим танкистам. У немцев были только тяжелые танки — «тигры» и «пантеры» против «тридцатьчетверок» и самоходок. Танки против наших танков на улицах поселка.
И уральцы приняли этот бой.
Лейтенант Веселов рассказывал, что они с двумя самоходками стояли в саду, как вдруг метрах в ста перед ними упала стена сарая и из обломков и пыли вылезла «пантера». Пушка ее смотрела в упор на уральцев. Наводчик Филимонов кинулся к прицелу. Но немцы своим выстрелом опередили его и подбили у самоходки два катка. Выручил не растерявшийся водитель Салманов. Машина еще могла двигаться, и водитель развернул ее, уходя от прицельного второго выстрела. Филимонов послал подряд три снаряда в лоб «пантере», прошив первым же насквозь башню. Этот зверь остался на месте. Хладнокровие и быстрота помогли ребятам выйти из неожиданного поединка победителями.
Леня Шершень находился в другой части большого сада. Сквозь деревья он увидел на дороге «пантеру». Немцы заметили самоходку и начали разворачивать башню. Однако экипаж Лени Шершеня опередил немецких танкистов. Первым снарядом они угодили «пантере» в борт, и она сразу задымила.
Было и так: неожиданно вдали на шоссе показались «тигры». Семь машин! Они двигались цепочкой. Танкисты, сменив позицию, укрывшись, приготовились к встрече.
Когда расстояние между ними сократилось метров до трехсот, они открыли огонь по головной машине и подбили ее. Взялись было и за вторую, но немцы поспешно оттянулись.
В этот первый день боев лейтенант Родионов тоже сумел подбить «тигра». Сжег «пантеру» лейтенант Николай Павленко.
Немецкие танки, имея броневое и численное преимущество, более сильные пушки, ползали по улицам Фридриховки в поисках уральских танков. Самоходчики искали укрытий, все время маневрируя, чтобы не попасть под огонь немецких машин, и били по ним только с близких дистанций, порой сокращая их до двухсот-трехсот метров, чтобы наверняка сокрушить броню. С такого расстояния новая 85-миллиметровая пушка прошивала крупповскую сталь.
Несколько раз Николай Павленко попадал под огонь немецких танков, но ребята быстро исправляли все повреждения и опять кидались в бой. В последний день «тигр» сумел двумя выстрелами поджечь их самоходку. Из чадившей машины наводчик Милегов продолжал стрельбу, забыв, что могут взорваться снаряды. Однако его товарищи сумели сбить пламя, спасти Милегова и машину.
«Тигры» и «пантеры» свободно гуляли по улицам уютной, с высокими тополями, Фридриховки. Они держали под контролем центральную улицу, подступы к вокзалу, главные перекрестки. Тяжелые снаряды и болванки легко прошивали стены домов, магазинов.
В трудном положении оказался штаб свердловской танковой бригады, зажатый со всех сторон. Он засел в глубоком подвале углового дома, лишь несколько радистов и автоматчиков находились на поверхности среди разрушенных стен дома.
Однако прорваться дальше этого дома немецким танкистам не давал командир «тридцатьчетверки» лейтенант Григорий Чесак. Он нашел такую удобную позицию, что не замечаемый немцами мог появляться то на одном участке, то на другом. Отлично управлял машиной его механик-водитель старший сержант Овчинников. Да и остальные ребята — радист старший сержант Бухалов, башнер старший сержант Курбатов — в смелости не уступали своему командиру.
Гриша так рассказывал о боевых действиях в Фридриховке:
— Первый день тут у нас был спокойным. Спокойно прошла и ночь. А утром, только сели мы завтракать, вдруг на улице автоматная и пулеметная стрельба. В окно увидели, как «тридцатьчетверка», что стояла возле дома, загорелась.
Мы выскочили из дома. Только я втиснулся в башню, как по ней, срикошетив, ударила болванка. Овчинников стал выводить машину, и тут нас немец вторым снарядом угостил. Но хорошо, что снаряд угодил ниже, у нас в танке только кусок брони отбило.
Слышу крик:
— Танки идут!..
Я всмотрелся: ползет по шоссе девятка тяжелых танков.
Подготовил подкалиберные, отодвинулся в укрытие и жду. Выполз головной «тигр», и я по нему сразу ударил, перешиб гусеницу. А расстояние между нами — не больше восьмидесяти метров. «Тигр» остановился и разворачивает в мою сторону пушку. Я — по пушке. И перебил ее первым снарядом. Потом — в шаровую установку пулемета. В моторную часть. Он и задымил. А сам — в сторону. И тут немцы открыли по нам огонь. Начисто снесли угол дома, за которым я прятался.
Второй «тигр» показался. Остановился рядом с подбитым, выпустил несколько снарядов в упор по дому и пошел себе неторопливо дальше. Только он дошел до перекрестка, я начал по нему стрельбу. Но в дыму ничего не вижу: попал — не попал?
Немецкие танкисты приметили, где наша позиция — и ударили. Дом в крошки разбивают. И в машину несколько попаданий: разбили ленивец и гусеницу.
Все же мы сумели уползти.
Подошли еще три «тигра». И со злости— бьют по дому. От него уж только груда щебенки.
А мы еще дальше уползли, вышли из зоны огня. Выскочили машину осмотреть: гусеница еле держится, ленивец треснул. Тут к нам ребята подоспели. Взялись мы срочно приводить в порядок машину.
А на улице стоят три подбитых «тигра». Немцы к своим на помощь поспешили. Окружили подбитые машины, а в нашу сторону пушки развернули. Мы выждали немного, потом незаметно подошли к разбитому дому и через пролом сделали по немцам четыре выстрела, да осколочными по автоматчикам.
То выскочим, то скроемся. Так немцы и не смогли оттянуть свои подбитые машины, и те сгорели до конца.
Ночью немцы зашли с другой стороны. Действовали так: пустят ракету, пройдут метров десять и встанут. Опять ракету пускают… Кругом шум, трескотня… Трудно определить, где наши, где фрицы. Было так, что я выехал на улицу и остановился. Вдруг ракета, и впереди, метрах в пятидесяти, два немецких танка и пушки прямо нам в лоб наведены. Мы сразу ходу в сторону. Еле успели от огня уйти.
Начали «тигры» охоту за нашими «тридцатьчетверками». По четыре-пять машин на одну нашу. Я заметил такую группу, пропустил три машины, а по четвертой ударил. Она остановилась. Надо бы еще снаряды послать, а у нас пушку заклинило. Пришлось сматываться. Но исправили мы пушку быстро. И опять к шоссе. Трижды выстрелили и еще одну машину зажгли.
А свою машину вот как потеряли.
Мы ушли в укрытие. Рядом стояла другая «тридцатьчетверка». Ей болванкой сорвало башню. И надо же! Эта башня ударила по нашей, заклинила ее и свернула нам пушку. Мы уже через нижний люк выбирались…
Гриша Чесак сидел передо мною в потемневшей от копоти гимнастерке, пахнущий дымом, веселый и беспечный в эти минуты. Таким он и нарисован художником Виктором Цигалем. Тут же, в комнате, были и остальные члены его экипажа. И радостно было сидеть с ними, слушать их рассказы. Выдержали жестокие бои и все остались живы и невредимы.
Высокий, огненно-рыжий, веселый Гриша Чесак, получивший за бои в Фрид- риховке звание Героя Советского Союза, отличившийся позже и во многих других боях, говорил своим ребятам:
— Я ‘хочу прожить громко. Пусть у меня кости трещат, но и немцу будет лихо. Мы в школе в шутку никогда не дрались, только до крови. Я драк не боюсь. Дома обещал, что на войне не погибну и героем вернусь.
Он, как приказал себе, воевал геройски.
Недавно я узнал, что Герой Советского Союза Гриша Чесак и сейчас продолжает служить в танковых войсках, в звании майора, командует танковым батальоном.
В центре Фридриховки в братской могиле спят вечным сном уральцы-добровольцы, погибшие в весенних боях 1944 года на Украине.
— Я в Фридриховку с первыми танками въехал,— рассказывал мне лейтенант медицинской службы Ю. Н. Новиков.— Надеялись мы, что тут немцы могли оставить склады с медикаментами. Верно, нашелся один склад, и я принял меры, чтобы его не тронули.
Вдруг в середине дня поднялась стрельба. Пушки рядом бьют. И крики на улице:
— Танки!.. Танки!..
И начались бои с немецкими танками.
У нас раненые появились. Я тут главным медиком оказался- А помощников у меня — никого. Все машины медсанбата застряли где-то в грязи: никак мы за танкистами не могли угнаться… А раненых все больше и больше. Стрельба идет со всех сторон. Крепко жмут немцы. Появились и тяжелораненые.
Что мне делать?
Тут подходит ко мне пожилой человек и называет себя. Говорит, что он сам врач, и еще двое его коллег — врачи, есть и опытная медсестра. Они готовы помочь нам в уходе за ранеными. Ох, как обрадовался! Вот их имена, запиши: врачи Петр Николаевич Абрамов, Борис Васильевич Краюхин, Петр Григорьевич Рудаков, медсестра Екатерина Яковлевна Барбелюк.
Мы выбрали с врачами получше дом и поместили в нем тяжелораненых. Таких набралось двадцать два человека.
А я занялся другими.
Но про этот госпиталь не забывал. Беспокоился, как там, все ли в порядке? Я же не знаю этих людей. А они под немцем жили. Несколько раз наведывался туда, проверял. Видел, что все там пока в порядке. Врачи опытные, уход за нашими людьми наладили, кормят их хорошо. Словом,порядок!
Вечером девятого марта обстановка стала особенно тревожной. «Тигры» — кругом обложили. Видимо, немцы решили, что пора с нами кончать. Бои по всей Фридриховке. Немецкие автоматчики стали тревожить. На крыльцо страшно выходить ‘— могут обстрелять.
Кто-то говорит, что немцы прочно заняли ту окраину, где я раненых разместил. Что же сейчас с ними? От тревоги места себе найти не могу. Попытался днем туда пробраться, но там и вправду немцы — не пройти.
Пошел ночью, взял двух автоматчиков. Добрались до дома благополучно. Но там — никого. Значит, погибли наши ребята от немцев. А мы, когда отходили, напоролись на немецких автоматчиков, но сумели благополучно выйти к своим.
Как только в Фридриховке стихли бои, я сразу же опять туда. И тут бегут ко мне жители: живы наши танкисты.
Оказывается, фридриховцы, когда
увидели, что немцы нас одолевают, попрятали раненых по домам. Не побоялись! Так я нашел капитана Ильичева, командира батареи Юхтина, солдат Кривоноса, Гайдукова, Лобачева… Всех, всех двадцать два человека… Местные жители спасли им жизнь. Врачи их не покидали.
Кажется, этот подвиг врачей и жителей Фридриховки в нашей газете остался неотмеченным.
В одной части Фридриховки местные врачи и жители, рискуя жизнью, спасали от немцев советских воинов, а в другой части Фридриховки разыгралась мрачная трагедия.
О ней мне тогда рассказал санитар Дмитрий Самойлов. Это был физически сильный человек, по профессии сварщик. В танковый корпус он пришел с Уралмаш- завода.
— Раненого лейтенанта Севастьянова я нес на спине метров двести пятьдесят,— рассказывал он.— Трудно было — земля вязкая, ноги разъезжаются, да и стрельба кругом. Лейтенант потерял сознание, только все стонал. Тяжело стонал… Я положил его за сараем и опять пошел к линии обороны. Там еще остались раненые. Потащил заряжающего Нюхалова. Его ранило в руку и ногу. Пока тащил, он все просил:
— Положи, других спасай… Я отстреляюсь, одна рука еще действует.
За сараем я наскоро перевязал Нюха- лова, и он сразу задремал. Сходил еще раз — притащил заряжающего Огородникова. Тут еще лежали Бороденко, Пирожников, Брюхалов. Все из одного батальона. Плохо ребятам, но крепятся, кто может.
Смотрю — близко немецкие автоматчики замелькали. А у меня никакого оружия, нечем отстреляться. Они все ближе… Винтовка валялась. Я двух автоматчиков срезал, а их десятка два.
Стал отходить, думал, что, может, наших встречу, отобьемся. А самому стрелять нечем.
В этом месте рассказа Самойлов замолчал.
— Своими глазами видел,— сказал он глухо,— как немцы наших добивали. В голову. Каждого…
Всех добили…
Утром мы их хоронили. Я смотрел на своих мертвых ребят и думал: «Не уходить бы мне… Не простят мне мертвые.., Должен лежать рядом..,»
Дмитрий Самойлов сидел подавленный, с потемневшим лицом. Нет, не простит он немцам их преступления,
Кровь в его сердце запеклась.
Да, немцы добивали наших раненых. Не колеблясь.
Я свидетельствую, что не знаю ни одного случая, чтобы наши солдаты добивали раненых немцев. Раненый враг для советского воина переставал быть врагом.
Я свидетельствую, что наши солдаты не расстреливали мирных немецких жителей. Они не повесили ни одной немецкой женщины.
А немцы наших мирных жителей расстреливали и вешали. Вешали они и женщин.
Заряжающ его Мавринова подобрали мертвого в саду.
На лбу у него темнело пулевое пятно.
В дневном бою заряжающий Мавринов струсил. Выскочил через открытую башню и исчез в кустах. Михалев, радист, кинулся к пушке, нажал спуск — нет выстрела. Снова зарядил — опять нет выстрела. Открыл затвор — в орудии пустая гильза торчит, заклинило ее. А немец рядом, наседает. Пока Михалев возился с пушкой, немец и ударил сбоку по танку сразу двумя снарядами. Двоих убило наповал. Машина загорелась. Михалев едва успел выскочить.
Михалев сидит в доме, черный, ни с кем не разговаривает. Уставился в одну точку. Точно его пришибло.
— Чего смурной? — спрашивают его товарищи.
Он покосился на них.
— Рассчитаюсь с ним…
— С кем? — спрашивают его ребята.
Молчит.
Позже его товарищи рассказали мне следующее. Кто-то дал Михалеву немецкую флягу со спиртом. Михалев крепко выпил. И встретил за домом заряжающего Мавринова, того, что сбежал из машины. И якобы сказал Мавринову:
— Бросил машину! Товарищей предал! Из-за тебя они погибли!
Вынул пистолет и застрелил Мавринова.
Ребята заспорили: правда это или нет? Имел право Михалев на такой самосуд? Одни утверждали, что на это трибунал есть. Он должен судить за дезертирство. Другие возражали: трибунал в таких делах после боя разбирается. А в бою все могут быть сами судьями.
Один даже так выразился:
— Молодец радист! Я тоже, не задумываясь, в труса пустил бы пулю. Он же в смерти товарищей виноват. Свою шкуру спасал. И машину погубил…
А проверить достоверность рассказа не удалось. В вечернем бою радист Михалев погиб.
В пути
Гнилой март. Весь месяц почти каждый день снег и снег.
Он все круче замешивает грязь. А танкисты, проклиная погоду, продолжают наступать по всей Украине, пробиваясь раскисшими дорогами, все туже затягивают петлю вокруг немецких частей. Одно хорошо — мы почти не видим вражескую авиацию. Погода такая, что самолеты не поднимаются в воздух.
«ВОЙСКА 1-го УКРАИНСКОГО ФРОНТА,— сообщалось в сводке Советского Информбюро,— РАЗВИВАЯ НАСТУПЛЕНИЕ, ВЧЕРА, 26 МАРТА, В РЕЗУЛЬТАТЕ СТРЕМИТЕЛЬНОГО УДАРА ТАНКОВЫХ СОЕДИНЕНИЙ И ПЕХОТЫ, ОВЛАДЕЛИ ОБЛАСТНЫМ ЦЕНТРОМ УКРАИНЫ ГОРОДОМ КАМЕНЕЦ-ПОДОЛЬСК — СИЛЬНЫМ ОПОРНЫМ ПУНКТОМ ОБОРОНЫ НЕМЦЕВ НА ДНЕСТРЕ».
О вечере в Оринино у меня нет ни строчки в записной книжке. Пишу только по воспоминаниям.
С танкистами на броне, на попутных грузовых машинах, далеким кружным путем из Гусятина через красивые небольшие городки Чертков и Скала мы с молодым офицером связи — старшим лейтенантом, застревая в дорожных «пробках», весь день торопились в освобожденный накануне Каменец-Подольск.
Вечер настиг нас в большом селе Оринино, забитом штабами и вторыми эшелонами частей и подразделений, наступающих на этом участке фронта. Все улицы запружены грузовыми машинами, штабными автобусами, мощными тягачами с артиллерийскими орудиями. Сплошная каша!
Мой попутчик отправился выяснять обстановку
и возможности добраться еще сегодня до Каменец-Подольска.
Он скоро вернулся, чем-то явно довольный.
— Ночуем здесь,— сказал он.— Утром двинемся дальше.
— Стоит ли задерживаться? — возразил я.— Ведь осталось каких-то пятнадцать километров.
— Рекомендуют до утра не трогаться,— сказал он.— Замечены кочующие немцы. Можно запросто угодить к ним. Лучше тут задержаться. Идемте, идемте, у меня тут нашлись хорошие знакомые. А, впрочем, как хотите. Я остаюсь.
Мне хотелось быстрее попасть в крупный областной город Украины. Каждый журналист знает, что его главная задача— возможно скорее передать оперативную информацию в газету. То, что читатель может прочитать сегодня в газете, должно быть доставлено в редакцию своевременно. В этом смысл нашего труда. От меня ждут материалов об освобождении Каменец-Подольска, а я теряю время в Оринино. С неохотой я зашагал за попутчиком.
Мы оказались в медсанбате одной из бригад 4-й танковой армии. И тут я еще раз свирепо подосадовал на себя за то, что так легко согласился на ночевку в Оринино, не сделал попытки самостоятельно добраться до города.
Да, моего попутчика в этом медсанбате знали все — от санитарок и санитаров до майора — начальника госпиталя. Но среди всех особенно хорошо знала старшего лейтенанта бойкая черноглазая медсестра. Она даже и не скрывала от всех своей радости от неожиданной встречи на военком перепутье.
На своего попутчика я не мог сердиться. Дело молодое, и на войне люди остаются людьми. Да и сами отношения свидетельствовали, что они давние и не случайные, всем отлично известные и понятные. Им даже покровительствовали. Все извинительно… Но какого же я-то свалял дурака! Да и мой попутчик хорош — мог мне сказать все прямо и честно. Не выдумывать иных причин.
Но дело было сделано и мы со старшим лейтенантом начали приводить себя в порядок после длинного пути: умывались, брились, подшивали чистые подворотнички к гимнастеркам. А в медсанбате, занявшем просторный городского типа дом, происходило непонятное волнение.
Оно стало ясным несколько позже.
Ведущему хирургу в этот день исполнилось пятьдесят лет. Это событие, благо позволяла обстановка, решили отметить праздничным ужином всего личного состава.
Длинный стол был богат не закусками, а улыбками и радостным оживлением. Выставлены были все личные продукты армейского пайка. Женщины сумели состряпать какие-то пирожки. Стояло несколько бутылок разведенного спирта. Для слабого пола, для иллюзии, его чем- то ярко подкрасили.
Виновнику праздничного ужина пришлось выслушать немало сердечных поздравлений и шутливых тостов. Звенели стаканы, звучали песни, начались танцы. Веселье было тем полнокровнее, что оно удавалось редко, и все помнили, что сегодняшний вечер — это только краткая передышка среди тяжелых военных будней.
Мы выпили и за наши военные успехи, и за последнюю победу танкистов — освобождение от гитлеровцев Каменец- Подольска.
— А в Берлин мы придем! — сказал кто-то.
Напротив меня сидели молодые врачи — он и она. Оба были так заняты собой, что временами переставали замечать соседей, выключались из общего праздника. Мне запомнилась она — с высокой короной черных волос и безудержным сиянием счастливых г