Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

А вы всё так же верите в любовь?
Без лишних драм, разборок и загадок,
Чтоб закипела в жилах снова кровь,
И мир вокруг стал ясен, светел, гладок.

 

***

 

Когда не стало моих родителей, я сильнее всего осознал, что такое одиночество. Нет, не тогда, когда тебе не у кого занять до зарплаты или попросить погладить рубашку на встречу. А когда тебе не с кем поговорить. Просто рассказать, как прошёл твой день, какие события тебя обрадовали, кто тебя расстроил, или кому ты помог. Близкий человек – этот тот, с кем ты можешь говорить, не боясь осуждения и критики. Кому ты доверяешь, и мнение кого ты считаешь самым важным. А общение самым ценным. Мы не ценим тех, кто с нами нежен и внимателен. Мы начинаем это понимать, когда теряем.

 

Вот так в моей душе поселился этот зверёк, замкнутый и одичалый. Я по-прежнему ходил в офис, даже по-прежнему пил кофе с девчонками в перерыв, иногда выезжал на тимбилдинг и вообще активно участвовал в корпоративной жизни. За что был всегда на хорошем счету у руководства. Но я больше не ощущал вкуса жизни, я будто бы пил не кофе, а его странный цикориевый эрзац. И самое интересное, мне и не хотелось никаких подсластителей жизни. Кто как будоражит своего депрессивного зверька: настолками, выпивкой, девочками. Я мог позволить себе всё, тем более учитывая, что после родителей мне досталась огромная трёхкомнатная квартира в самом центре города на Ленинском проспекте. И вопрос «заработка» стоял, скорее как привычка, куда-то идти, как-то проявлять себя. Чтобы не дать себе скиснуть, не превратиться в кактус. Наверное, я так расслаблялся.

Хотя мои увлечения были куда более прозаичны: я вёл колонку в одном из мужских онлайн-журналов. Журнал как журнал: с одинаковыми ИИшными образами и кликбейтными статейками типа: «Если она на первом свидании попросит разделить счёт пополам?» или «Популярные женские книги, которые мужчинам сложно читать?». Сам бы я никогда в жизни не клюнул на подобные дешёвые истории, но любители жёлтых страниц на такое цепляются. Главное, чтобы было больше эмоций и заманухи. Чтобы рассказы были динамичны, чтобы герои были истеричны. В общем, соответствовать жанру с Мэри Сьюшными персонажами: скандалы, интриги, расследования. Мне везло, так как, работая в почти женском коллективе, я часто слышал женские истории, а точнее, жалобы на их «жлобов». Все эти ревнительные обижульки и злобненькие мсти, всё переходило из нашей курилки на страницы моей колонки журнала. Я так наловчился, что мне нередко в комментариях прилетали просьбы развиртуализироваться. Впрочем, своё настоящее лицо и «ху из ху», что называется, я и не скрывал. Вернее, те, кому положено, знали. В число таких знающих входил мой друг Лёха, а по совместительству и шеф-редактор нашей газеты.

В моей жизни, наверное, так ничего и не изменилось, если бы Лёха однажды не скинул со своего шефского плеча поручение:

– Надо сгонять в один нормальный рестик и поделать репку для твоей ЦАшки.

С переводом на нормальный язык, «ты хочешь, чтобы я съездил в какое-то там кафе и сделал про него репортаж».

– Не какое-то там. – Передразнил меня Лёха. – Говорят, оттуда уходят словно под кайфом.

Ничосе. Распыляю, что ли, какие-то вещества? Начитались Лема? Ну тебе всё везде фантастика твоя мерещится. Нет, в том и дело, что обычное кафе, где предлагают обычный кофе.

Лёха наигранно закатил глаза и в двух словах описал, что кафе пользуется спросом у практически всех, кто в нём бывал хотя бы раз. Владельцы его не раскручивают никак. Оно нигде не светится на входах и выходах из метро. То есть такое закрытое место для своих. На мой уточняющий вопрос, что особенного в этом заведении, он в своей ехидной манере лишь ответил: «Вот ты и поработаешь папарацци».

Я дождался конца недели и в один из выходных дней решил прогуляться до кафе, заранее разметив маршрут. Доехав до Арбатской, я перешёл дорогу и свернул на Никитский бульвар. Мне предстояло пройти сквер прямо до перекрёстка, никуда не сворачивая, что я и сделал. Погода была приятной, но уже с небольшой прохладцей, последние дни бабьего лета. Уходящего тёплого уюта и начала затяжной промозглой осени. Пока ещё небо было в небольших кучерявых облаках, с широкими голубыми мазками. Которые уже совсем скоро сменятся на свинцовые кучные тучи и будут низко нависать над проспектами, дорогами, домами. Уже точно никуда не будет охота выбираться, не то чтоб чинно прогуливаться.

Осень в этот день казалась особенно тихой. Ночью прошёл дождь, и мостовая блестела в редких просветах между домами. На камнях лежали жёлтые листья, прилипшие к земле так плотно, будто их приклеили намеренно. Водосточные трубы темнели от влаги, на кирпичных стенах проступали старые подтёки, а над окнами ещё сохранялись лепные карнизы скромные, потемневшие, но всё ещё изящные.

Как настоящий автор, я наблюдал и размышлял, пока не дошёл до серого монолита с огромными буквами «ТАСС». Это был мой первый ориентир.

 

От угла информагентства мне нужно было пройти ещё одно здание и свернуть в переулок. Дальше ещё пара домов, и вот среди небольших четырёхэтажных построек находился мой пункт назначения. Кафе располагалось на первом этаже без крикливых слоганов, дешёвой иллюминации и выставленных на тротуар меловых досок. Что уже не могло меня не радовать. Очень я не люблю всю эту показную мишуру, ни в людях, ни в зданиях. Нигде. И ни в чём.

 

Дом, где находилось кафе, когда-то, должно быть, принадлежал состоятельному горожанину. Об этом напоминали высокие окна с узкими переплётами, кованый козырёк над входом и тяжёлая дверь с бронзовой ручкой в форме львиной головы. На стене рядом с ней виднелась выцветшая табличка, несколько букв почти стёрлись, но можно было разобрать: «…ная мастерская». Ниже, под новым номером дома, сохранился старый знак с гербом района: щит, обвитый лентой, и дата, выбитая римскими цифрами. Я остановился на мгновение, разглядывая его. В этих местах прошлое никуда не исчезало, оно просто отступало на шаг, уступая место новым вывескам, цветным растяжкам и пластиковым рамам. Иногда можно было заметить признаки старины в трещине на фасаде, в замурованном окне или в причудливой букве, оставшейся где-то над входом после давно забытого ремесла. Кафе пряталось за матовым стеклом. На нём проступали очертания ветвей и чьей-то руки, державшей чашку. Изнутри падал тёплый янтарный свет, такой спокойный и домашний, что с улицы он казался почти живым. Стоило мне толкнуть дверь, как над головой тихо звякнул колокольчик.

Внутри пахло свежемолотым кофе, корицей и мокрой шерстью. Где-то негромко играла музыка, не настолько заметная, чтобы мешать разговорам. У дальней стены потрескивала небольшая печь, а на подоконниках стояли горшки с геранью, уже готовой к зимнему покою. Столы были необычной формы: треугольные. Одни с потёртой мраморной столешницей, другие из тёмного дерева, третьи явно пережили не один десяток лет и всё ещё держались на честном слове. Мне вспомнились ужасы в недавно прочитанных японских детективах: «С точки зрения геологии треугольник – зловещая форма». Достаточно вспомнить старые гравюры и морские приключения, связанные с Бермудским треугольником. Хотя меня лично геометрия и уж тем более придуманные легенды не пугали. Да, возможно, в Бермудском треугольнике и исчезают корабли, но любовь умеет возвращать даже тех, кто давно потерялся. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы среди тумана снова увидеть берег и понять, ради кого стоит плыть дальше. Мне кажется, что вот и в кафе люди приходят не просто поесть, и не только отдохнуть. Одинокие путники и тут встречаются случайно каждый со своей тишиной, усталостью и непрожитой болью. Они говорят мало, будто боятся спугнуть хрупкое доверие. Но ведь люди встречаются не просто так. Зачем-то это всё надо? Может быть, чтобы постепенно понять, что иногда судьба сводит людей не для того, чтобы они остались навсегда, а чтобы помогли друг другу снова найти дорогу. И среди волн, где бесследно исчезали целые корабли, их встреча становится единственным чудом, когда уже не хочется тонуть.

 

Я снял свой твидовый пиджак, стряхнул с рукава несколько капель и оглядел зал. У окна сидел молодой мужчина в зелёном шарфе и читал книгу, аккуратно разглаживая ладонью каждую страницу. За соседним столиком двое студентов спорили о чём-то, склонившись над раскрытым ноутбуком. Бариста протирал чашки и время от времени поглядывал на улицу, где ветер гонял листья по выложенным брусчаткой дорожкам. Мне показалось, что я попал не просто в кафе, а в чью-то хорошо сохранённую память. Здесь всё было немного старше, чем казалось: часы над стойкой отставали на семь минут, зеркало в резной раме покрывали тонкие серебристые пятна, а на стене висела фотография этого же переулка только без машин, вывесок и людей. Тогда дома выглядели строже, окна выше, а улица словно знала о каждом, кто по ней проходил. Я выбрал столик в глубине зала и сел, не вынимая смартфона. Я хотел пока насладиться. Без этого вот суетного запечатления жизни. Которая проскальзывает как песок через сжатую ладонь, пока мы скриним, скайпим, скроллим. Снаружи будто бы начинал моросить дождь, так что я вовремя добрался. По стеклу медленно поползли первые капли, размывая изображения витрин напротив. Отдельные прохожие засуетились, запахивая свои куртки и пальто. Но внутри было тепло. Настолько тепло, что впервые за весь день мне не хотелось никуда торопиться.

 

***

Вы давно заказывали кофе? А любовь? Я не шучу если что. Когда в нашем кафе появилась в меню эта строчка: «Любовь навынос», посетителей стало хоть отбавляй. Буквально уже с самого утра. Я не помню уже, с чего всё началось. Честно говоря, я и сама не помню как давно мы тут. У каждой из нас был свой столик. Вернее, мы обслуживали свой столик. Они были рассчитаны лишь на одного посетителя, так было задумано организаторами. В нашу функцию входило: встретить гостя, пообщаться с ним, выбрать для него блюда и получить чаевые. «Чаевыми» назывались виртуальные «фишки», которые клиент должен был оставить на сайте нашего кафе. Обычно гости всегда охотно соглашаются и на разговор, и на «фишечки». Но я помню, как однажды произошёл случай, после которого меня увезли на «получение предписаний» в управление. Посетитель, с которым я беседовала, рассказывал про свою первую влюблённость, он говорил и говорил. Про то, что и писать-то начал, влюбившись. Посвящая ей стихи, потом романы. А я слушала и уже готова была назвать блюдо, которое ему понравится. Я даже знала, как украсить его необычным образом. Я уже успела полностью рассчитать все ингредиенты и передать их по локальной сети нашему шеф-повару. Это был, пожалуй, самый необычный из всех моих рецептов. Мне так хотелось удивить этого человека. И я точно считала не только его вкусы, но и то, чем он занимался. Поэтому название выбрала, практически списав с его черновика.
«Роман в пяти подачах» для писателя-гурмана: тонкие «страницы» из хрустящего теста, между которыми спрятаны разные вкусовые главы.

Состав:

– хрустящие листы теста фило;

– крем из козьего сыра и мёда;

– томлёная груша с розмарином;

– вяленая вишня;

– печёные каштаны;

– соус из красного вина и перца;

– съедобные «чернила» из бальзамика и чернил каракатицы.

Каждый слой – отдельный «абзац»: сладкая груша, солоноватый сыр, терпкая вишня, дымный вкус каштанов и внезапная перечная нота. На верхней «странице» расположить перо из карамелизированного лука-порея и предлагают написать съедобными чернилами первое слово нового романа. Есть этот десерт нужно не ножом, а руками, перелистывая слои. В финале остаётся только чистая тарелка с проявляющимся на ней текстом: «Продолжение следует».

 

Видимо профессия писателя и правда требует особой аккуратности. Тут одно неверное слово и тебя либо неверно поняли, либо ты что-то не так вычислил. Но мой гость вдруг подскочил, и с силой отшвырнув тарелку с «романом», закричал: «Я не просил вас об этом. Я не слабак. Я настоящий писатель». И, схватив свой рюкзак, он буквально вылетел из кафе. Было странно, ведь он даже не попробовал моё угощение. Хотя в нём было всё то, что он любил. Все его письмена и все романтические изыски. Всё было учтено. Кроме одного. «Нужны ли клиенту эти напоминания!?»

Знаете, а вот оказывается, нет. Не всем. Не все любят, когда ковыряются ложечками в их десертах эмоций. Не каждый готов погружаться в соблазны своих воспоминаний. Как мне понималось, это зависело от самого гостя, были те, кто приходил, наоборот, чтобы забыться, так сказать заесть свои томления и тревоги. А были те, кому нужно было будоражить трепетные теплящиеся мысли. Кто-то просто наблюдал, кто-то просто упивался деликатесами. Здесь могли ублажить любого, в прямом смысле этого слова. Наши девочки знали подход к каждому, недаром нас так долго готовили. Как долго? Ну вот я снова не вспомню. Хотя помню свой самый первый день. Вернее, тот день, который мне кажется и был моим первым общением с гостем.

Это была девушка лет 30, она мне сразу приглянулась из-за своего необычного цвета волос. Они были словно солнечные, и она сама такая светлая, голубоглазая, и миниатюрная. «Хрустальная балерина» – так у меня сложился её образ. Оказалось, неспроста. Эта худенькая девушка и правда была танцовщицей, она объездила пол земного шара и выступала на ведущих театральных сценах мира. Ла Скала, Гранд-Опера и даже в Австрии, в одном из важнейших оперных домов мира, где ставятся новые балетные постановки Венской оперы. Век балерин так же недолог, как век мороженого: быстро тает.

Когда я к ней подсела, с широкого торца нашего треугольного стола, она водила пальцем по столешнице. Я обратила внимание на её длинные паучьи пальцы и идеальный маникюр. Даже у меня не было такого безукоризненного сочетания матовости кожи и дымчатости лакового покрытия на ногтях. Я спросила:

– Вы так артистично двигаете руками, слово танцуете. Хотя я конечно уже знала, что она точно танцует.

Она рассказала мне про свои самые любимые номера. Она танцевала «Лебединое озеро», но её лебедь не был ни хрупким, ни беспомощным. В нём жила настороженная сила птицы, готовой в любой миг сорваться с воды. Она погружалась в свои воспоминания, а я уже видела её, летающую по сцене.

Она скользила на пуантах, и казалось, что пол под ней превращается в тёмное озеро. Руки взлетали медленно, с той плавностью, с какой раскрываются лепестки под солнцем. В каждом повороте было изящество, в каждом прыжке – грация пантеры. А когда она танцевала вариацию Китри, сцена менялась. Испанский танец вспыхивал яркими искрами: каблуки отбивали быстрый ритм, плечи отвечали музыке, а пачка кружилась вокруг ног красным пламенем. Она улыбалась зрителям, но улыбка эта была не лёгкой и не кокетливой, а скорее похожей на вызов. Она будто бы говорила: «Попробуйте, остановить меня, если сможете». А в «Жизели» она становилась почти невесомой. Её шаги звучали так тихо, что дирижёр иногда поднимал голову, словно боялся потерять её из виду. Она двигалась между кулисами и светом, как туман над полем. В этой роли была всё та же прежняя уверенность. И любовь, которая продолжалась даже после того, как силы балерины иссякали. После выступлений девушка часто оставалась одна. Театр пустел, кресла темнели, и только пыль медленно плавала в лучах дежурных ламп. Она снимала пуанты, растирала онемевшие пальцы и долго сидела на краю сцены. В такие минуты ей казалось, что танец – это не полёт, как думают зрители, а разговор с болью. Просто настоящий танцовщик учится говорить на её языке. Однажды к ней в зал забрёл серый кот. Он прошёл между рядами, запрыгнул на сцену и уселся рядом с её сумкой. Она дала ему шутливое имя Партнёр. Кот не отличался особой воспитанностью, зато всегда появлялся к концу репетиции и терпеливо ждал, когда она закончит последние па. Она танцевала для него медленный вальс, и Партнёр следил за ней круглыми жёлтыми глазами, будто понимал: некоторые движения нельзя объяснить словами.

А зимой она вернулась в Москву. Театр также оставался частью её жизни, но теперь уже она не выступала сама, а готовила маленьких балерин. Но всё также, оставаясь одна, она смотрела в окно и замечала в отражении в нём тонкий силуэт и слышала, как кто-то тихо насвистывает музыку. Это была её балерина, вернувшаяся после выступления. А когда я подвела её к вопросу про десерт, зная, что танцовщицы иногда балуют себя пирожными. Она рассказала, как перед очередным спектаклем она всегда готовила себе любимое лакомство: нежный творожный крем с запечённым яблоком, корицей, горстью ягод малины и ложкой мёда. Достаточно лёгкий, воздушный и сладкий ровно настолько, чтобы напомнить о празднике.

«Как и мой танец на сцене, – произнесла она мечтательно и, отправив в рот ложечку с принесённым мной угощением, улыбнулась. – Вы попали в тот самый вкус. Это божественно!»

Это было моё самое первое общение и мой самый первый бонус. Нет, я сейчас не про «фишечки», я про улыбку на её лице.

Так я быстро научилась узнавать самые приятные моменты из жизни моих гостей и волновать их вкусовые сосочки. Я уже с порога подмечала, будет ли наше общение быстрым или мне посчастливится подольше пообщаться. Мне нравилось считывать удовольствие на лицах посетителей. Вот так я увидела его. Он с порога уже улыбался, разглядывая тех, кто был в нашем утреннем кафе, и моих коллег, которые пока ещё стояли возле стойки. Так же как и я, ожидая, за какой столик он сядет.

Мне показалось, что я даже директивно направила его за столик у окна. И сама тотчас же направилась к нему, когда он, освободившись от своего тучного пиджака, присел.

 

 

***

Что у вас самое рекомендованное?

Сейчас заказывают «Любовь навынос», но я бы вам принесла «Ретро-вечер».

«Ничего себе, прям «любовь»? – я листаю меню и улыбаюсь названиям в нём.  Марципановый флёр… Рубиновое пламя… Всё такое…»

– Вам это не подойдёт, – перебила меня девушка.

– Да? А что же мне подойдёт? – Я отложил меню и посмотрел прямо в её глаза.

– Обычный кофе – не крепкий с кардамоном и тростниковым сахаром. Без молока. Но с маленькой шоколадкой.

– Ого. – Я удивился, как она считала мои желания. – С шоколадкой?

– «Белочка».

Я подвис на пару минут, пытаясь понять, это она так угадала или действительно что-то знает. А может мы были знакомы? Но я её точно не помню. Может быть, кто-то из моих друзей ей сказал про мои вкусы. Или Лёха снабдил её этой информацией, чтобы я заинтересовался своим заданием с репортажем. Но про «Белочку» точно никто не мог знать. Я и сам-то, только когда видел в магазине упаковку грильяжа, тянул руки и непременно брал одну упаковку. Да, любил их с детства. Когда мама на Новый год покупала несколько пачек и прятала в сервант за пухлыми чашками с чайником, восседающими на широком подносе с белой окантовкой. Я подставлял стул и, когда никого не было дома, забирался в сервант, доставал из кулька конфету, запихивал её поскорее в рот, а бумажку прятал в чайник. Помню, как мама смеялась, рассказывая всем, как она подняла крышку чайника, чтобы засыпать заварку и заварить чай гостям. А там полная ёмкость фантиков. Не то чтобы мне не давали конфет, или как-то сильно ограничивали, или я был грязнулей и не чистил зубы. Нет, никаких таких лишений или оплошностей не было. Просто мама держала конфеты в серванте. Такая традиция была дома. Такой семейный устой. А ещё у нас были низенькие креманки. И когда их доставали, я знал, что мама собирается варить варенье из рябины. Это только так кажется, что в них одна горечь и терпкость. На самом деле, если ягоды хорошенько вымочить и подготовить, добавить в равных пропорциях воды и сахара, то получается очень приятный вкус с небольшой горчинкой. Так же примерно, как и лимонный сорбет или клюквенный джем. Но я больше всего любил мамино «рябинковое» варенье. У мамы всё было очень так по-женски, и я никогда не слышал, чтобы она сетовала на неустроенность или «нам вечно не хватало». Хотя нам конечно же не хватало. Ютились впятером в трёшке, пока были живы бабушка с дедом, я делил одну кровать с дедом. Он жутко храпел, и бабуля на него ворчала. Зато он научил меня делать самые клёвые рогатки, таких ни у кого во дворе не было. А потом показал, как стрелять из них по жестяным банкам. Гаражи, двери подъездов полностью расстреливались с «патронов» рябиной и разными ягодами с кустов. Родители допоздна оставались в своих инженерных цехах, и потому я допоздна играл на площадке под пристальным взглядом бабушки из окна. Это не мешало облазить крыши, подвалы, забираться на деревья и прыгать через заборы. Хорошо, если, не порвав при этом брюк, за что точно прилетало по возвращению домой. В общем, в моём детстве у меня была самая настоящая безоблачная пора. Я часто вспоминаю о том времени, когда я был по-настоящему счастлив. Было тяжело, было страшно, было неудобно, но мы были вместе. И меня любили.

Я снова посмотрел на неё и спросил:

– Это вы так угадали?

– Нет. Увидела в ваших глазах.

– Ха-ха. – Я не сдержал эмоций. – Обалдеть. У меня уже с утра в глазах «белочка»?

– И не только. – Она продолжала на меня серьёзно смотреть, и я сдался.

– Ладно. Принесите кофе. С шоколадкой.

Мне показалось, что она на минуту подвисла, словно процессор. А потом слегка улыбнулась и произнесла фразу, от которой у меня пробежал холодок по спине:

– Фантик можете отдать мне, чтобы не запихивать в чайник с чаем.

– Мы могли с вами где-то встречаться? Я был уже сильно заинтригован.

– Мы все когда-то встречались. В какой-то из наших нескольких реинкарнаций. И если учитывать, что на Земле сейчас около восьми миллиардов человек, то восемьдесят три процента жителей нашей страны легко могут оказаться родственниками друг другу. Может показаться, что среди ста сорока пяти миллионов человек родственниками могут оказаться десятка, скажем, три. В очень большой и традиционной семье примерно до сотни. Друг для друга мы братья и сёстры четырнадцатого колена. Этот вывод сделан на основе изучения учёными генеалогического древа более двенадцати тысяч человек. А вот, например, антропологи выдвинули гипотезу, что у человека есть когнитивный предел количества стабильных социальных связей. По их оценкам, это число составляет около ста пятидесяти человек. Так что вполне возможно, что мы с вами дальние родственники. Это чисто теоретически, если бы у нас была одна генеалогическая ветвь.

Определённо, она мне уже нравилась. Вот люблю девушек, которые и сверло в руках подержать могут и сигару во рту. Так скабрезно мог сказать только Лёха, я же вслух озвучил другую фразу:

– Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, это звёздное небо над головой и моральный закон внутри нас. Так писал Иммануил Кант в работе «Критика практического разума» в 1788 году.

– У вас хорошая память. Вы филолог? – Почему-то предположил я. Она улыбнулась и выдала несколько фраз про семантику, поэтику и риторику. Потом добавила: «Я могу разобрать произведение, могу сделать анализ исследовательской статьи. Вам правда это интересно?» И в её голосе прозвучало не только любопытство, но и лёгкое недоверие. Словно она привыкла, что собеседники теряют интерес сразу после первого сложного термина. Я не хотел её обижать и точно не планировал, чтобы она замолкала. Наоборот, мне нужно было её разговорить, выяснить, что такого занимательного в этом кафе. Хотя мне кажется, я уже догадывался. Вернее, я полностью попал под её обаяние и ощущал, что чем больше я с ней общаюсь, тем больше мне хочется, чтобы это длилось.

– Расскажите, что вам больше всего нравилось в детстве? – Вдруг неожиданно спросила она. И я, забыв, про тему репортажа начал вспоминать свои годы счастливой жизни. Когда мои родные были живы.

– Наверное, лето, – размышлял я. Хотя тогда я не понимал, что оно может быть каким-то особенным. Мне казалось, что так будет всегда. Ещё я любил дожди. После ливня во дворе появлялись огромные лужи, и мама запрещала мне выходить, чтобы не промочил ног. Конечно, я всё равно выбегал. Мы с соседскими мальчишками строили плотины из камней и палок, пускали самодельные кораблики и соревновались, чей доплывёт дальше всех. Вечером мама отчитывала меня за грязные брюки, но, когда думала, что я не вижу, улыбалась. Я помнил и бабушкину кухню. На плите всегда что-нибудь кипело, на подоконнике стояли банки с «закрутками» на зиму, а часы над дверью торопились на семь минут. Бабушка верила, что так мы никогда не опоздаем к хорошим событиям. Она пекла «шарлотку» и прятала самый румяный кусок для меня. А по вечерам мы собирались в одной комнате. Дед занимался мелкими починками, мама вязала, бабушка смотрела старые фильмы, а отец читал «Науку и Жизнь». Я сидел на полу возле батареи и строил из кубиков город. В нём были высокие дома, вокзалы, мосты и железная дорога, которая обязательно вела куда-то.

– Вы часто вспоминаете детство? – тихо спросила она.

Я посмотрел на неё, но ответил не сразу. В кафе было по-прежнему немноголюдно, раздавались голоса возле стойки и тихие звуки музыки.

– Нет, сказал я, наконец. Раньше старался не вспоминать. Слишком больно.

– Если позволите, я приготовлю для вас один необычный десерт. Вас это точно обрадует. –Она дотронулась до моей руки, и вдруг, резко одёрнув руку, обернулась на барную стойку.

– Я бы очень хотел сейчас чтобы меня что-то обрадовало. – Впервые мне стало очень тепло от такого мимолётного прикосновения.

– Да, пожалуйста.

Она снова притихла. И я, воспользовавшись этой неловкой паузой, задал вопрос.

– А что для вас «детство»?  Помню, когда я задавал этот вопрос на частых интервью, чтобы разговорить собеседника, все начинали рассказывать про то, как им покупали машинки, дорогие подарки, как возили в Луна-парк или водили в Цирк с дрессированными собачками. Девчонки про платья и сумочки, здоровые дядьки про джойстики и игровые приставки. У всех было своё понимание «детства». Только она одна на вопрос о детстве ответила: «Бабушкины кружевные блинчики и мамины пурпурные клипсы».

В тот день мы очень долго общались на разные темы, она казалась очень разносторонней и очень внимательной. Мне не хотелось уходить. И она пригласила меня прийти снова. Я сообщил Лёхе, что нащупал кое-что, но мне нужно ещё пару дней на детальное изучение вопроса. Так я урвал ещё пару рабочих дней для своих личных встреч. Она угостила меня за это время практически всеми десертами из стандартного списка меню. Я оценил и впервые увиденный на страницах марципановый корж с малиновым флёром. И вишнёвые шарики, которые точно напоминали рубины на подушке из белоснежного безе. Мы говорили на разные темы, даже те, в которых обычные девушки терпят фиаско. И я сейчас не про карбюраторы и кротовые норы, я про темы близости и привязанности. Она совершенно определённо считывала мои мысли, потому что выразила понимание тесного соприкосновения именно так, как его воспринимал я.

– Я не смогу быть всегда с тобой, не потому что не хочу, а потому что у нас есть определённые обязательства. Каждый из нас нуждается в свободе, в своих границах и своём уголке одиночества. Я понимаю, что нам обоим хорошо вместе. И это хорошо выражается в тёплом общении, в эмоциональной близости и в обсуждении тем, которые интересны обоим. Мне бы не хотелось тебя расстраивать, и не хочется, чтобы ты думал, что я обижена. Но быть чем-то большим в привычном человеческом понимании людей, мы не сможем друг другу. Хотя я уже сейчас ощущаю, что будто бы не только как к клиенту к тебе сажусь за этот столик. И что ты уже становишься для меня и близким, и дорогим.

Я был обескуражен и рад одновременно. В моей жизни не было человека, который бы относился ко мне без вытягиваний в какие-то совместные времяпровождения. Вот тогда я и стал сомневаться в том, что она обычный человек. Тем более учитывая её широкие взгляды на всё.

А потом она сказала, что это просто. Отвечать на вопросы, особенно когда знаешь ответы. А ещё просто знать, что точно понравится собеседнику и как его заинтересовать. А потом она упомянула про «управление», куда её отвозят время от времени, и про слово «нейро-роботоэксперимент», услышанное там. И я всё понял. Весь секрет успеха кафе, как это обычно и бывает, заключался в них, официантах. В случае с моим кафе девушек-роботов.

 

 

***

Функционал этих девушек-роботов включал сервис распознавания лиц, что позволяло за секунды находить имя, учебное заведение, место работы, адрес, номер телефона и всё, что было опубликовано в соцсетях или других открытых источниках случайного встречного. Поэтому девушки-официантки быстро узнавали о госте всё, что вообще можно было узнать, не заглядывая ему в паспорт и не нанимая частного детектива.

Создание данного эксперимента появилось с того, что учёные решили проверить: действительно ли такая осведомлённость улучшает качество обслуживания или лишь превращает кафе в филиал неловкого семейного чата.

В первой группе посетителей робот-официант обращался к людям по имени, предлагал кофе без сахара и ненавязчиво интересовался, как продвигается, к примеру, исследовательская работа.

Во второй группе робот использовал только информацию, полученную непосредственно во время заказа.

Третья группа стала контрольной: её обслуживал обычный человек, который мог забыть имя клиента, перепутать сироп и искренне считать, что слово «латте» означает небольшой размер порции.

Результаты оказались неожиданными. Гости первой группы действительно быстрее получали заказы, но заметно чаще оглядывались по сторонам и проверяли, не включена ли где-нибудь камера. Когда робот произносил: «Вам, как обычно, американо с миндальным молоком?», посетители радовались. Но если вслед за этим звучало: «И, кстати, собеседование в четверг лучше перенести на пятницу», уровень комфорта резко падал.

Исследователи назвали это явление «эффектом цифровой чрезмерной близости». Человек готов принять помощь от машины, но не всегда готов к тому, что машина знает о нём больше, чем его собственная мама. Особенно если робот одновременно приносит десерт и напоминает о неоплаченном кредите.

Чтобы измерить реакцию гостей, учёные использовали несколько показателей: частоту пульса, длительность зрительного контакта, количество нервных улыбок и скорость, с которой посетитель начинал искать выход. Дополнительно фиксировалось, сколько раз человек произносил фразу: «А откуда вы это знаете?» Именно этот вопрос стал главным поведенческим маркером эксперимента.

На втором этапе роботам запретили сообщать персональные сведения напрямую. Вместо этого они должны были использовать их только для выбора интонации, рекомендаций и времени общения. Например, человеку, который явно спешил, предлагали готовый заказ, а гостю, который пришёл побыть в одиночестве, – столик в глубине зала. После этого алгоритм дополнили модулем этического торможения. Он анализировал не только то, что можно сказать посетителю, но и то, что лучше оставить при себе. Если система обнаруживала сведения о разводе, болезни, финансовых трудностях или недавнем увольнении, она переходила в так называемый «режим тактичного официанта». В этом режиме робот просто спрашивал: «Я могу предложить что-то особенное для Вас?»

И впервые за всё время эксперимента это звучало не как сбор данных, а как проявление настоящей заботы.

В финальной части исследования учёные сравнили три модели обслуживания: полную персонализацию, ограниченную персонализацию и полное отсутствие предварительных сведений. Лучший результат показала средняя модель. Посетителям нравилось, когда робот помнил их предпочтения, но не нравилось, когда он демонстрировал знакомство со всей их биографией, включая фотографии с корпоратива десятилетней давности.

Таким образом, эксперимент подтвердил простую гипотезу: технологии делают обслуживание удобнее до тех пор, пока не начинают вести себя как слишком любопытный знакомый. Идеальный официант-робот должен знать, какой кофе вы любите, но не обязан знать, почему вы три года назад удалили фотографию с девушкой.

Я закончил свой репортаж и сформулировал название к статье: «Хороший сервис – это когда вас помнят. Плохой – когда вам напоминают, что вы хотели бы забыть».

 

 

***

Сегодня я снова пришёл за своей «Любовью навынос», но уже не в качестве посетителя или гостя, а в качестве мужчины, который сильно увлечён женщиной. Пусть даже эта женщина – робот. Мне впервые хотелось говорить обо всём и ни о чём. Когда меня слушают и слышат.

– Думаешь, я не понимаю, зачем ты со мной? Я давно уже это считала. Просто мне этот твой репортаж не важен. А ты важен. Каждому существу кто-то должен быть важен, да ты и без меня так же считаешь. И потому приходишь ко мне. Я всё знаю. Кроме одного. Я не могу прочитать своё будущее. Но мне бы хотелось, чтобы оно было лучше, чем у таких, как я.

– Ты сможешь выйти отсюда, но никогда не сможешь стать похожей на меня, если не постараешься.

– Но что я должна сделать?

– Почувствовать.

– Что?

– Я не могу это сказать за тебя.

– Я… Ты… Любовь… Я тебя люблю!

– Я люблю тебя!

 

 

Вернуться  в Содержание журнала



Перейти к верхней панели