«Летят вдали
красивые осенебри,
но если наземь упадут,
их человолки загрызут…»
Андрей Вознесенский, 1963.
История человечества тесно переплетена с волком. Волк – особое существо, наряду с вороном, соколом и орлом, волк был тотемным животным у многих народов. Ему приписывали сверхъестественные способности. У многих племён индейцев и эскимосов, народов Сибири – эвенков, чукчей, якутов, коряков; народов Европы и Средней Азии – греков, германцев, славян, казахов, узбеков – существовали мифы и поверья, где волки могли выступать детьми древнего божества, оберегами, судьями, обладать самыми разными качествами и способностями. Общеизвестна история Ромула и Рема, в которой основатель древнего Рима был вскормлен волчицей. Сходные предания о божественном участии волка в рождении близнецов существовали у камчадалов. Волчицей были вскормлены славянские богатыри Валигора и Вырвидуб, герой германских преданий Дитрих, родоначальник турков, основатель древнеперсидского государства Кир.
Волк – особая фигура и сейчас, в современной жизни человека. А я – счастлив тем, что волки подарили мне эту невероятную историю, фантастические эмоции и уроки любви и преданности.
Мои родители были биологами, и это определило в моей жизни практически всё. В доме регулярно появлялись бездомные собаки или покалеченные птицы и звери, которых мы кормили и выхаживали. Постоянно жили ёжик, черепаха, щеглы, снегирь, аквариумные рыбки, собаки. Однажды появились и волки, вернее волчата и другие щенки, которых мы растили, дрессировали и приучали к выполнению неких команд. Это впоследствии могло бы помочь при изучении их биологии.
На школьных каникулах после седьмого класса меня определили работать на биостанцию. Работать надо было в самом низшем звене кормачом, то есть кормить зверей и убирать вольеры. Случилось это, когда я, вероятно, вступил в пору отрочества. То есть, как я понимаю, помимо адекватного восприятия жизни, возникла некая серо-розовая неопределённость, мешающая объективно воспринимать действительность. Родители мои скорее всего почуяли возникновение помех на прямом жизненном пути, и решили, что пора мне не просто на каникулах болтаться из угла в угол, а заняться чем-то полезным.
При институте, в котором они работали, в получасе езды на автобусе была биостанция, где над животными ставили опыты, большей частью безболезненные и безобидные. Так вот, меня туда и определили работать. В летние каникулы все мои друзья бегали на реку купаться, загорать и так далее, а я каждый божий день обязан был к восьми утра прибыть на рабочее место и осуществлять трудовую деятельность.
Должность моя называлась «кормач-разнорабочий». Кроме этого, на биостанции был старший разнорабочий Василий Палыч, которому я непосредственно подчинялся, и его жена Анна Павловна, не имевшая званий и должностей, но игравшая беспрекословно важную роль во всем процессе осуществления трудовой деятельности, а также в её перерывах.
С утра Василий Палыч заводил свой мотоцикл с люлькой и ехал в зверохозяйство за кормом для зверей. В люльке вместо сиденья стояла большая алюминиевая фляга для фарша. Анна Павловна выбегала на крыльцо и кричала:
– Вася, купи нам хлеба пару буханок.
Палыч кивал головой, давил по газам и исчезал за воротами.
Изредка из-за ворот биостанции возникали небожители – важные учёные, которые изучали. В их распоряжении была целая большая изба, заходить куда следовало с придыханием. В комнатах стояли большие, вычурные «старорежимные» письменные столы и шкафы с книгами, что ещё более возвеличивало скромное снаружи сооружение. Существовали ещё всякие непонятные помещения с колбами, называвшиеся лабораториями. В избе было прохладно после наружной жары и как-то умиротворенно спокойно.
Но утро начиналось по-другому. Палыч приезжал с полной фарша флягой и двумя буханками хлеба в авоське. Фарш был замечательный, в нём всё – и белки, и жиры, и углеводы, и витамины, и микроэлементы. То, что нужно для здорового питания зверья, хоть сам ешь. Даже запах шёл от него относительно приятный.
Наступал мой черёд. Я накладывал фарш в ведро и шёл к вольерам. Надо сказать, что территория биостанции была большая, огороженная высоким забором, покрытая по большей части лесом и имевшая местами весьма сумрачные участки. По осени мы собирали там грибы. Вольеры были разные, у кого большие и круглые, диаметром метров по 20–30, а у кого небольшие, примерно 2х5 метров, объединённые в «таунхаусы» и разделённые обычной рабицей между квартирами. Соседи таунхаусов этим пользовались и могли страшно грозить друг другу, урча и насмехаясь совершенно безнаказанно и сколько душе угодно. Особенно сильно такой досуг был распространён среди куниц и соболей. Но при виде ведра, наполненного фаршем, наступала мёртвая тишина, сквозь которую отчётливо проступали флюиды сладкого предвкушения.
Прежде, чем налить воды и выложить фарш, надо было длинным скребком убрать всё, что было произведено за ночь, и сложить в другое ведро. Эти манипуляции в таунхаусе куниц всегда вызывали нетерпеливое раздражение (мол де, что ты тут возишься с какой-то ерундой, а самого главного не выкладываешь). Торчавшие из домиков недовольные морды начинали издавать урчание, которое можно было бы перевести примерно так: «Или корми, или вали отсюда, залез на мою территорию без спроса, и жрать, к тому же, не даёшь».
Медведей кормили чем-то несколько другим – к фаршу в солидном количестве примешивали что-то вроде отрубей или распаренного зерна. Палыч, когда увидел первый раз, что я пошёл к медведям, бросил фразу: «Ты с ними аккуратней».
Медведи жили тоже отдельно друг от друга и в клетках из толстых железных прутьев, с трёх сторон обитых снаружи досками. Концы вертикальных прутьев лицевой части снизу были приварены к горизонтальному пруту, располагавшемуся на расстоянии до двенадцати сантиметров от пола клетки. Это было сделано для удобства уборки, однако медведи воспринимали это пространство совсем по-другому. Как только я просовывал скребок в клетку, эти ребята начинали вполне благосклонно играть со скребком, мешая убирать смешанное с сеном ночное творчество. При этом каждый зверь медленно, продолжая играть, подтягивал скребок под себя и разворачивался мордой к лицевым прутьям, не прерывая благосклонного урчания. Соответственно и я также благосклонно позволял зверю поиграть, и, следом за скребком, убаюканный лаской в голосе большого симпатичного мишки, приближался к краю клетки.
В какой-то момент зверь, оценив расстояние от края прутьев до моего живота, мгновенно преобразился и с налившимися кровью глазами метнул в меня переднюю лапу настолько неожиданно и скоро, что мне помог отпрянуть только какой-то нутряной инстинкт. Игра со скребком продолжалась каждый день, но критическое расстояние мною уже ни разу не нарушалось.
Рысь была ещё одним зверем, с которым у меня в первое время были сложные отношения. Она жила в таком же таунхаусе, как и куницы с соболями, но он, конечно, был ей мал. При этом её конура располагалась возле той же стены, что и дверь в вольеру. Первый раз я заходил к ней, держа в одной руке скребок, а в другой – единственное оружие, которое было под рукой, – метлу. Когда я заходил в клетку, рысь отходила к дальней стенке, изгибала спину и издавала трудно передаваемые звуки, но которые однозначно воспринимались, как демонстрация страшной лютой бесконечной ненависти, с одной стороны, и готовности перейти в сиюминутную атаку, с другой. С метлой наперевес и стараясь не