Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Крылья из нулей и единиц

—Закрытая черепно-мозговая травма, субарахноидальное кровотечение, отёк мозга, — сказал нейрохирург, не встречаясь взглядом с Игорем. — Не теряйте надежды. — Игорь поймал на мгновенье его взгляд. Глаза доктора говорили обратное.

Игорь смотрел в окно и не понимал, как в такой момент может спокойно продолжаться жизнь. Ведь произошла трагедия! Горе! В конце концов, хотя бы чрезвычайное происшествие! Дрон‑доставщик спикировал на голову тринадцатилетней девочки — просто так, по ошибке пилотирования. Тяжёлый полуторакилограммовый аппарат пробил голову ребёнку, выровнялся и улетел дальше — доставлять кому‑то пиццу или что там он тащил. А она осталась лежать на асфальте без сознания. Потом — в нейрореанимации. Уже несколько недель не приходя в себя.

Он мечтал найти этот дрон, принести в свою лабораторию, положить на стол, разобрать… Но здесь фантазия начинала буксовать. Максимум, что он мог сделать, — найти ошибку в программе: неверную строчку кода, формулу или алгоритм, сбой, приведший к трагедии. Это уже немало, но это всего лишь техника. Дрон, кстати так и не нашли. Камеры, снявшие происшествие, не зафиксировали номер аппарата. А глобальная система контроля не записала факт сбоя. И он прямо сейчас может лететь где‑то в городе, нести кому‑то посылку — и внезапно снова убить, ну или почти убить человека. И всем плевать. Они гуляют, пьют, едят и даже не задумываются, что где‑то летает машина, способная отнять жизнь.

— Случайность, — говорили ему все вокруг. — Одна тридцатипятимиллионная процента, что такое может произойти. Сбой в нейросети устройства. Твоей дочери просто не повезло.

«Какая ирония, — думал он. — Я всю жизнь занимаюсь искусственным интеллектом и нейросетями. Делаю их умными и умелыми, готовлю к самым разным задачам. И вот кто-то, занимающейся похожими вещами ошибся. Напортачил в своей работе. Не там поставил запятую или неверно перенес строку кода. И в итоге — самый простенький автопилот дрона, который даже полноценной нейросетью назвать нельзя, — убивает мою дочь. Нет! Так нельзя даже думать. Не убивает — травмирует. Она ранена. И обязательно поправится. Надо просто перестать всё время думать об этом, и она поправится. Врачи знают своё дело, я просто паникую».

Усилием воли отрешившись от тягостных мыслей, он осмысленно посмотрел в окно. Они стояли в пробке на Аничковом мосту. На гранитной тумбе мраморный атлет из последних сил удерживал за уздцы вздыбленного, рвущего поводья коня. Он видел эту скульптуру тысячи раз, но только сейчас задумался: что же вкладывал в неё автор? «Укрощение коня человеком» — так она называется. Но ведь это лишь символ. Человек подчиняет себе всё: начал тысячи лет назад с собак и лошадей, а сейчас покорил практически всё на Земле и в небе. Расщепил атом и смотрит далеко за пределы своего мира.

— Куда мы едем? — спросил он водителя. — Кажется, уже проезжали здесь недавно, — кивнул он на скульптуры за окном.

— Игорь Павлович, так вы, как из больницы вышли, сказали по городу покружиться. Вот я вас и катаю.

— И ты меня решил, как туриста, по центру возить? Достопримечательности родного города показать?

Водитель по тону понял, что шеф не ругается, а так… ворчит для профилактики, и пожал плечами: мол никому не помешает лишний раз на красоту посмотреть.

— Ладно, молодец, — переключаясь с мыслей о плохом в рабочий режим, задумчиво произнёс шеф. — в окно посмотрели, город увидели, мысли в порядок более‑менее привели. Надо и о насущном подумать. Поехали в контору.

 

***

Работу Игорь любил — с самого первого дня, как попал в массивное серое пятиэтажное здание закрытого НИИ, он принадлежал только ей. Каждый раз, входя в лаборатории, цеха или даже просто проходя через проходную, он словно отключался от той жизни, что оставалась снаружи. Бытовые проблемы, ужины и ремонты, отдых и просьбы жены — всё это отсекало, как невидимой границей.

«Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», — вспоминал он древние строки. Всё, что его интересовало, находилось здесь: от собственной лаборатории по машинному обучению и семантическому анализу до множества людей — не просто коллег, а друзей и единомышленников.

Ему нравилась обстановка на производстве и в многочисленных лабораториях: мозговые штурмы, длительные неторопливые обсуждения сложнейших задач в области физики, математики, химии. Здесь творилось будущее. И он сам был одним из тех, кто делает завтра.

Он чувствовал это и раньше, но теперь, после трагедии с дочерью, ощущение стало особенно острым. Дома было пусто. Катерина, его жена, практически переехала в больницу, где лежала их дочь. После случившегося она перестала разговаривать с мужем, сразу обвинив во всём его:

— Это ты и такие, как ты, придумываете все эти умные машины, которые потом убивают детей! Если бы вас не было, этого бы не случилось!

На робкие возражения Игоря — что он даже близко не занимается дронами доставки и что техника, с которой он работает, на несколько порядков сложнее и вряд ли в принципе может появиться на какой‑нибудь улице, — она лишь презрительно сжимала губы и хмурилась. Ответить на это ей было нечего, и разговор неизменно заходил в тупик. Единственный выход который ему оставался чтобы не сойти с ума — работа.

Войдя в здание, Игорь направился было к своей лаборатории, но его окликнули:

— Игорь Павлович, дорогой! Вы‑то мне и нужны!

Он обернулся и увидел Горбова, директора НИИ, в сопровождении незнакомого военного, судя по звездам на погонах — подполковника. Остановившись, Игорь подождал, пока они его нагонят, и протянул руку начальнику.

— Здравствуйте, Семён Семёнович!

— Игорь Павлович, — Горбов ответил на рукопожатие и сразу перешёл к делу, — что по проекту? Вот товарищ с Плесецка приехал, у них там всё готово к запуску. Практически ждут только тебя. Ты понимаешь, что до окна осталось меньше двух месяцев? А следующего ждать почти два года!

— Пятьдесят дней у вас осталось, — неожиданно вмешался в разговор незнакомый подполковник. — Если к этому времени проект не будет готов и передан нам — всё! Конкуренты нас обойдут так, что догнать их будет практически невозможно. Китайцы работают над очень схожими задачами. А вы знаете, на что они способны.

Горбов положил руку на плечо подполковника.

— Давайте не будем рабочие моменты в коридоре обсуждать, — он бросил пронзительный взгляд из‑под очков — в нём читалось явное неодобрение разглашения служебной информации в непредназначенном для этого месте. Подполковник мгновенно считал этот взгляд и стушевался.

Горбов перевел взгляд на Игоря:

— Пятьдесят дней. Всё, что у тебя есть. — тихо, чтобы не услышал подполковник проговорил он.

— Я знаю. — Кивнул он в ответ.

— Нет. Ты не знаешь. Китайцы на пятки наступают. Если облажаешься…

— Не облажаюсь.

Горбов понимающе кивнул и громко произнес:

— Работайте, Игорь Павлович! Жду результатов!

Распрощавшись с начальством и незнакомым подполковником, Игорь наконец спокойно, никого больше не встретив по пути, добрался до лаборатории. Войдя внутрь, он закрыл дверь на биометрический замок, выставил режим «Не беспокоить» и нажал кнопку включения рабочего компьютера. Экран монитора загорелся, и все внешние мысли отошли на второй план. Он полностью сосредоточился на задаче

 

2

 

— Здравствуй, папа! — Ира сняла гарнитуру с головы и посмотрела на отца, стоявшего у окна.

Он никогда не заходил в её комнату — всегда стоял снаружи, у большого, в половину стены, толстого стеклянного окна, разделявшего её мир и тот, где жил отец. Она никогда не спрашивала, почему так происходит. Просто так было заведено. Папа приходил и уходил, разговаривал с ней, играл, занимался и учил чему‑то новому. Иногда просто сидел и смотрел, как она что‑то делает: улыбался и радовался её успехам, хмурился и ругал, когда она ошибалась. А она просто жила изо дня в день в своей комнате.

У неё большая комната. Здесь есть всё необходимое: компьютер с костюмом виртуальной реальности, книги, игры — всё, чтобы не было скучно и можно было учиться. И всё же иногда она спрашивала:

— Папа, когда я выйду отсюда?

Отец улыбался и подносил руку к стеклу. В такие моменты она знала: если бы он мог войти внутрь и потрепать её по голове, он бы с удовольствием это сделал. Она не спрашивала, почему он этого не делает, — но откуда‑то знала, что он не может.

— Подожди, ещё не время, — говорил он, улыбаясь. — Ты не готова пока. Скоро ты обязательно отсюда выйдешь.

Она кивала и улыбалась ему в ответ. Она помнила, что он и раньше так говорил, но мысли иногда так путались, что она не могла понять: было ли это на самом деле или лишь её галлюцинации. В целом, какая разница? Ведь если задуматься, мы все, возможно, — плод чьей‑то фантазии или галлюцинации…

— Как ты проводила время без меня? — спросил отец.

— У тебя сегодня необычно грустное лицо, — вместо ответа произнесла Ира. — Что‑то случилось?

— Не обращай внимания, рабочие моменты, — улыбнулся отец. — Давай лучше поиграем! И тебе полезно, и мне веселее станет.

— Конечно, давай! — Ира любила играть с папой. Он всегда придумывал невероятно интересные игры.

Она вспомнила, как они читали книги — разные, много. Иногда вместе, чаще он оставлял ей целую стопку и уходил. Ей нравилось читать, учиться, узнавать новое. В книгах был целый мир: она воображала его и жила в нём. Вернувшись, папа обязательно спрашивал, что она поняла из прочитанного. Иногда смеялся над ответами, иногда задумывался.

Он любил загонять её в логические ловушки. Например, как‑то спросил:

— Чем отличается Кьеркегор от Канта и чем они оба похожи на Колобка?

Он долго смеялся, читая её философский трактат на несколько листов: она привела мысли обоих философов, сравнила годы жизни, концепции. Про Колобка она тоже написала пару строк в самом конце — что он, как и Кьеркегор с Кантом, встречал на своём пути различные интеллектуальные и этические проблемы.

— Ты молодец, но проблему здесь надо рассматривать под несколько другим углом, — отсмеявшись, произнёс отец. — Они все искали себя, и в этом их сходство. Любое разумное существо в первую очередь пытается понять себя.

Папа обучал её думать.

Ира помнила, как папа учил её рисовать — ей это очень нравилось. Поначалу были лишь каляки‑маляки. Она училась различать цвета, чувствовать фактуру и текстуру. Потом — понемногу осваивала перспективу, композицию, работу с тенями и объёмом. Постепенно уроки становились всё сложнее.

Папа приносил альбомы по искусству и показывал работы величайших художников. В конце концов он придумал очень интересную игру: приносил половинку картины какого‑нибудь мастера — работы, которую Ира раньше видела, но именно эту — ни разу — и предлагал дорисовать. Иногда у неё выходила белиберда, но папа терпеливо занимался с ней, и с каждым разом получалось всё лучше. Она невероятно гордилась собой, когда дорисовала «Мону Лизу» — точь‑в‑точь как на знаменитом полотне Леонардо.

Но, безусловно, самое ценное в общении с папой — это игры. Он неутомимо выдумывал новые. Когда она была совсем маленькой, они играли в шахматы, карты и нарды. Теперь же папа установил в её комнате виртуальный тренажёр — и играть стало по‑настоящему интересно, хотя и на порядок сложнее.

— Во что будем играть сегодня? — радостно спросила она, берясь за шлем виртуальной реальности.

— А ты бы сама чего хотела? Что тебе нравится? — папа улыбнулся и хитро посмотрел на неё из‑за стекла.

Она точно знала: вопрос был с подвохом. Ира уже давно научилась читать его желания и настроения — по выражению глаз, по мельчайшим оттенкам голоса, даже искажённого стеклом.

Конечно, ей больше всего нравилось гонять по поверхности других планет на вездеходе: исследовать, попадать в передряги и выпутываться из них. Она уже умела собрать и разобрать любой механизм в этих мирах, знала, как работает вездеход и что делать, если сломался главный радар. Могла секвенировать геном инопланетной ДНК.

— Когда‑нибудь я стану исследователем других миров! — гордо говорила она папе, побеждая в очередной «бродилке».

Обычно он ничего не отвечал, лишь грустно улыбался. В этот момент Ира улавливала в его глазах боль, смешанную с гордостью, но старалась не придавать этому значения.

— Я хочу поиграть во что‑нибудь, что ты сам выберешь! — заявила Ира.

Она знала: папе больше всего нравилось задавать ей логические задачи, особенно такие, где есть этический выбор. Он считал, что этика и нравственность для неё важнее каких‑то практических навыков.

— Завязывать шнурки тебя всегда можно будет научить, — говорил он, — а вот быть человеком — только сейчас.

Ира смеялась и с удовольствием щёлкала его задачки.

— Ну что же, — улыбнулся папа, — я давно хотел устроить тебе нечто вроде выпускного экзамена. Задачу внутри задачи, спрятанную в загадке.

Он наклонился — Ира знала, что там, внизу, стоял компьютер, которого ей не было видно, — и набрал на клавиатуре несколько команд. Она хотела спросить, почему «выпускного»? Но не успела: конструкт уже возник внутри неё… или она возникла внутри конструкта. Она никогда не могла понять этот момент.

 

***

 

Ира стояла посреди прерии. Коричневая, местами потрескавшаяся земля была покрыта редкой бледно‑зелёной растительностью. Воздух — сухой и горячий — моментально высушил горло, словно насыпал туда песка. Солнце припекало так, будто она оказалась в пустыне. Хотя по всем признакам — например, по силуэту гор, мерцавших из‑за раскалённого воздуха на горизонте, — место больше напоминало Северную Америку.

Покрутив головой и не обнаружив ничего интересного, Ира недоумённо пожала плечами. Что же здесь должно произойти? Она скинула рюкзак и достала большой платок‑арафатку. Повязав его на голову и закрыв рот и нос от сухого ветра, почувствовала, как сразу стало легче.

В рюкзаке нашлись фляга с водой, несколько пищевых концентратов, аптечка и большой, тяжёлый даже на вид пистолет в кобуре. Оружие… Значит, папа задумал что‑то, где оно может понадобиться. Ира не любила оружие, но пользоваться им умела.

Достав пистолет, она отщёлкнула магазин. «Пистолет Ярыгина», — определила она. Внутри ждали своего часа восемнадцать патронов. Много.

«Папа хочет, чтобы я вступила с кем‑то в полноценный бой? — размышляла Ира, застёгивая кобуру на поясе. — Вряд ли он стал бы так меня вооружать против диких животных».

Она пошла вперёд, вспоминая, каких животных стоит опасаться в прериях. Направление выбрала наугад — просто взглянула на солнце и решила идти на восток. Почему именно туда? Она и сама не смогла бы ответить. Да и разницы не было: куда бы она ни пошла в симуляторе, всё равно рано или поздно придёт туда, куда нужно.

Она шла уже часов пять. Солнце клонилось к закату, когда Ира решила сделать привал. Ни гор, ни крупных камней поблизости не наблюдалось, поэтому она просто остановилась и сбросила рюкзак посреди бескрайней равнины.

«Буду отдыхать здесь», — решила она.

Темнело быстро — словно она находилась у экватора, а не в средних широтах. Едва успев натаскать сухих веток и разжечь костёр, Ира увидела, как солнце свалилось за горы и наступила ночь.

Она достала пищевой концентрат. Прикинув запасы воды во фляге, не стала разводить его как положено, а отламывала от плитки маленькие кусочки и размачивала во рту. На вкус — гадость, но для поддержания сил достаточно. Неизвестно, когда удастся пополнить запасы воды.

Время здесь текло иначе, чем в нормальном мире. Однажды папа держал её в симуляторе больше года — пока она не нашла выход, — а снаружи в это время прошло меньше двух часов.

Перекусив, Ира подкинула в костёр толстое бревно — неизвестно, как сюда попавшее, ведь на всём пути она не встретила ни одного большого дерева. Его должно хватить до рассвета. Положила под голову рюкзак и легла.

Из темноты доносились звуки ночной жизни: лай, смешанный с воем, — койоты вышли на охоту; стрекот цикад, шум ветра и топот зверьков, проснувшихся после дневной жары. Они выползли в прохладу и темноту — поймать себе ужин или, наоборот, стать добычей для кого‑то половчей. Всё это переплеталось в особый, неповторимый узор — словно отпечатки пальцев, по которым можно с точностью определить, где ты находишься и что происходит вокруг. Внезапно в эту природную мелодию вплелся чужеродный звук. Ира присела и закрутила головой, пытаясь определить его источник.

Шаги. Тяжёлая, мощная поступь человека. Подул ветер — и к шагам прибавилась вонь. Резкий, чужой среди травянистых ароматов прерии запах пота и чего‑то ещё. Сладковатый и очень знакомый. Ира втянула носом воздух и потянулась к пистолету. Пахло кровью.

Из темноты, заглушая ночные звуки, донеслись хрипы затруднённого дыхания больного человека. Кто‑то дышал так, что каждый вдох казался последним. Скрежет и свисты больных лёгких одновременно напоминали зимнюю бурю и несмазанные петли старых амбарных ворот. Ира обхватила рукоятку пистолета.

Внезапно темнота перед ней сгустилась, и прямо к костру из мрака вышел человек. Нет, пожалуй, не так. Из темноты в небольшой круг света, очерченный пламенем, вывалилась огромная жирная туша, лишь отдалённо напоминающая человека.

Туша была облачена в оранжевый тюремный комбинезон с белыми цифрами номера на плечах и рукавах. На груди расплывались бордовые пятна. Ира присмотрелась и всё‑таки смогла разглядеть в этом бесформенном сгустке жира мужчину. Он постоял несколько секунд, покачиваясь у костра. Маленькие глазки посреди огромного, заплывшего жиром лица бессмысленно шарили вокруг. Наконец он увидел её и на мгновение сосредоточился.

— Помоги! — прохрипел он и рухнул на землю, чудом не упав в костёр. Последним движением он перевернулся на спину и затих — видимо, потерял сознание. Ира убрала пистолет и, подойдя к телу, первым делом проверила пульс. Живой! Биение редкое, на грани ощущений, но все-таки есть. Хорошо, что в программу ее обучения, были заложены и знания медицины.

Достав из рюкзака нож и аптечку, она разрезала костюм на груди мужчины, чтобы осмотреть раны. Рассекая ткань, Ира обратила внимание на табличку — что‑то вроде бейджика, пришитого к нагрудному карману. Там были: фотография стриженного налысо толстого мужчины, множество цифр — по‑видимому, номера статей, по которым он был осуждён, — и надпись большими красными буквами: «Блок Д. Особо опасен».

Вспомнив Уголовный кодекс — ведь юриспруденция тоже входила в её обучение — Ира сообразила: лежащий перед ней умирающий мужчина был осуждён за убийства, изнасилования и даже людоедство.

Ругаться она не умела, поэтому просто по-детски ойкнула. Перед ней сбежавший преступник. Да ещё и осуждённый за такие страшные преступления…

«Может, просто дать ему умереть? Я могу ничего не делать и лечь спать. До утра он точно не дотянет, и проблема решится сама собой. Нет, я не могу так поступить, я не имею права», — Ира решительно потянулась к аптечке. Распахнув её, она не смогла сдержать улыбку. Анатомические и хирургические пинцеты, зажимы, корнцанги и скальпели металлически блестели, будто смотрели на неё. Судя по набору инструментов, она поступила именно так, как задумывал папа. Хотя она никогда до конца не понимала всех его планов.

Обезболив и простерилизовав раны, Ира приступила к извлечению пуль. Раны оказались неопасными: толстый слой жира вполне заменил мужчине бронежилет, и ни один жизненно важный орган не пострадал. Он просто потерял много крови и был измотан. Закончив, она положила извлечённые пули в ладонь мужчины и заклеила отверстия хирургическим пластырём. Вколола ему глюкозу с витаминами для восстановления сил и на всякий случай — антибиотики, чтобы избежать возможного заражения. Дыхание раненого стало ровным и спокойным. Похоже, он просто уснул.

Она хотела тихонько уйти, пока он не проснулся, но, глянув на часы, поняла: до рассвета осталось совсем немного, и лучше поспать. Иначе она не восстановит силы и не сможет продолжить путь. Ира легла так, чтобы их разделял костёр, подкинула туда ещё дров и, на всякий случай положив рюкзак и пистолет под голову, закрыла глаза.

Проснулась от того, что кто‑то резко выдернул из‑под неё рюкзак — и она упала на землю, сильно ударившись головой о камни.

— Что ты делаешь? — Ира резко вскочила и посмотрела на разбудившего её ночного гостя. Он спокойно сидел напротив и ковырялся в её рюкзаке. — Это мои вещи!

— Я ищу то, что нужно мне, а значит, это моё, — спокойно ответил он. — Не переживай, то, что мне не нужно, я отдам тебе обратно. — Он достал из рюкзака пистолет, внимательно осмотрел его, потом перевёл взгляд на Иру и хмыкнул. — Не бойся. Ты помогла мне, значит, ты в безопасности. Хотя… Сколько тебе лет?

— Я точно не знаю, — она запнулась. — Точнее, не помню. Иногда мне кажется, что я родилась всего год или два назад уже взрослой, а порой представляется, что мне несколько сотен лет.

— Интересно, — протянул он. — Ну, на вид тебе лет пятнадцать, максимум семнадцать. Ты старая. Для меня, — хихикнул он мерзко. — Я педофил и убийца. По крайней мере, так сказали они. — Он махнул головой куда‑то в сторону неведомых «них». — Вот было бы тебе лет десять или меньше, тогда тебе было бы опасно со мной. Даже если бы я не хотел причинять вред, мог бы не удержаться. — Он плотоядно облизал губы, и этот жест выглядел настолько мерзко, что Иру затошнило. — Не бойся, — повторил он. — Я тебя не трону.

Он достал из рюкзака аптечку и раскрыл её. На ярком утреннем солнце содержимое зловеще блеснуло.

— Вот то, что мне надо! — обрадовался толстяк и, достав из аптечки штопфер, радостно посмотрел на Иру.

— Для чего? — Она сделала несколько незаметных шагов назад, готовая бежать в случае опасности. Было совершенно непонятно, что у толстяка на уме. Возможно, он просто заговаривает ей зубы, чтобы… Ей даже думать не хотелось, что он способен с ней сделать.

— Чтобы избавиться от этого! — Он поднял рукав, и она увидела наручники с болтающимися остатками цепи. — Мешают и больно натирают кожу, — обиженно проговорил толстяк, копаясь в замке браслета изогнутым крючком штопфера.

Наконец замок щёлкнул, и наручник с металлическим звоном упал на землю. Избавившись таким же образом от остальных оков, он победно вскрикнул и отбросил инструмент в сторону.

— Теперь можно и перекусить, — беглец с довольным видом снова запустил руки в рюкзак. — Ты будешь, если останется! — утвердительно произнёс он, доставая сухой паёк. — Дай воды! — Он требовательно протянул руку.

Ира, сама не зная почему, подчинилась и, отстегнув от пояса флягу, протянула толстяку.

— Хорошо, — протянул он, сделав долгий глоток. Потряс флягу у уха. — Мало воды, тебе не останется, — заключил он и, сунув флягу в карман, громко и протяжно рыгнул.

— Это моя вода, — наконец нашла слова Ира. — Почему мне не достанется?

Толстяк молча откусил от плитки сухого энергопайка и стал тщательно жевать, не сводя с неё глаз. Покончив с едой, вытер руки об штаны и наконец заговорил:

— Потому что это нужно мне, вот и всё.

— Но так же нечестно! — возмутилась Ира. — Я спасла тебя, а ты отбираешь у меня еду и воду!

— Зато я оставил тебе жизнь! Ведь я не убил тебя? Справедливо? — бывший заключённый засмеялся и достал из рюкзака ещё один брикет еды. — Ты просто пока ещё не поняла, с кем ты связалась. Меня зовут Штош. Естественно, это не то имя, что при рождении дали мне родители, но уже много лет я называю себя именно так. Ты наверняка читала обо мне в сети или видела по телевизору. Ты смотришь телевизор? — неожиданно спросил Штош.

— Ни разу не смотрела, — обескураженная внезапной сменой темы, ответила Ира. Она совершенно не понимала, как реагировать на происходящее.

— Молодец, — похвалил он её. — Там только гадость. Никогда не смотри телевизор, чтобы не стать таким, как я. — Штош неожиданно перешагнул через разделявшее их остывшее костровище и протянул руку к её голове в попытке погладить.

Ира отшатнулась, увернувшись от его тяжёлой, пропахшей потом и чем‑то мерзким руки.

— Не делай так больше, — прошипела она злобно. — И вообще, никогда не прикасайся ко мне!

Штош снова улыбнулся своей странной улыбкой и посмотрел на Иру, словно учитель на нерадивого ученика.

— А может, и стоило попробовать, — словно размышляя вслух, произнёс он и тут же сам себе ответил: — Но нет, ты слишком большая. Возни много, а вкус не тот. — И, будто вспомнив о чём‑то, встал с земли. — Ладно, я пойду дальше. Спасибо за всё.

Он достал из кармана флягу и, допив остатки воды, бросил на землю.

— У тебя больше нет ничего, что бы мне было нужно. — Он пнул опустевший рюкзак в костровище, развернулся и пошёл в сторону восходящего солнца.

Ире невыносимо хотелось выстрелить в его жирную спину. Она представила, как сейчас достанет пистолет, прицелится, нажмёт курок — и восемнадцать тупорылых пуль войдут в жирную тушу Штоша. Она не сделает ошибки тех, кто стрелял до неё: попадёт в голову и сердце, и людоед навсегда останется лежать в прерии.

«Ты не судья, — напомнила она себе, и видение моментально исчезло. — Пусть он идёт своей дорогой, а ты — своей».

Подобрав разбросанные по стоянке вещи, она вновь всё сложила в рюкзак и забросила его на плечи. Пусть еды и воды не осталось, но ведь никогда не знаешь, что пригодится в дороге.

Путь лежал на восток, и только пройдя несколько километров, она сообразила, что идёт вслед за Штошем. Солнце поднялось в зенит и жарило совершенно нещадно. Арафатка практически не помогала. Горло саднило от сухого ветра, и очень хотелось пить. Краешком сознания она понимала, что это не настоящая жажда, а лишь иллюзия, но легче от этого не становилось.

В какой‑то момент ей стало совсем невыносимо, и она решила немного схитрить. Ещё давно она обнаружила, что, находясь в конструкте, способна переделывать его по своему вкусу. Папе она об этой способности не рассказывала, но для себя решила пользоваться ей понемногу и только в крайнем случае — иначе станет просто неинтересно. Ведь какой смысл играть в игры, зная заранее, что ты всегда выиграешь?

Закрыв глаза, она представила, как прерия покрывается травой и цветами, воздух вместо жгучего и сухого становится мягким, влажным, удивительно пахнущим соцветиями разнотравья. Почувствовав, как дрогнула земля под ногами, Ира открыла глаза и огляделась.

Она стояла на мягкой, покрытой густой травой земле. Волнистая степь вокруг очень напоминала Алтай. Горький запах полыни приятно возбуждал аппетит. Низкорослые кусты пырея и ковыля росли строго на восток, словно указывая ей путь. Несколько раз глубоко вздохнув, она ощутила, как жажда и усталость отступили — и она готова идти дальше. Пройдя ещё несколько километров, Ира наткнулась на блеснувшие среди травы рельсы. Колея была явно рабочей, наезженной. Она скинула рюкзак на землю и, опустившись на колени, приложила ухо к рельсам. Где‑то очень далеко она расслышала странный стук — словно кто‑то бил железом по железу. Не поезд: у него должен быть равномерный звук, а этот был похож на то, словно кто‑то пытается оторвать рельсы.

Поднявшись, она покрутила головой и поймала с ветром доносившиеся издалека крики о помощи. Прислушавшись, сориентировалась, откуда они доносятся, и побежала вдоль путей. Пробежав пару километров, Ира остановилась: путь расходился в разные стороны. Рядом на обочине торчала огромная рукоятка, приводящая в движение механизм перевода рельсов, — «стрелка». Она снова наклонилась и приложила ухо к рельсам. К металлическому стуку, который явно стал чётче и ближе, прибавился еле заметный, идущий очень издалека шум — поезд.

Ира поднялась и пошла вперёд вдоль путей, расходящихся всё больше и больше. Метров через сто соседний путь совсем скрылся из виду, и лишь редкие блики солнца в траве указывали, что он где‑то там, в степи.

«Кажется, я поняла, что ты задумал», — размышляла она, прибавляя шаг, практически переходя на бег.

Увидев привязанных к рельсам людей, Ира даже не удивилась. Картина, открывшаяся ей, была страшна и проста одновременно — словно сошла со страниц учебника по этике и психологии. На путях лежали прикованные толстой железной цепью пять человек.

Женщина с младенцем смотрела на подошедшую Иру взглядом, полным ужаса и надежды. Ребёнок, закутанный в пелёнки, мирно сосал грудь, не подозревая о грозящей им опасности.

— Прошу вас, заберите хотя бы ребёнка, — прошептала женщина умоляюще.

Ира нагнулась и потянула на себя малыша, но тут же отпустила, увидев блеснувшую среди пелёнок цепь, связывающую его и всех остальных с рельсами. Рядом с женщиной лежали ещё несколько человек. Молодой мужчина что‑то сосредоточенно писал в блокноте. Увидев Иру, он вырвал листок и передал ей:

— Нас вряд ли можно спасти, поезд уже близко, я чувствую. Но пожалуйста, передайте эту формулу моим коллегам — возможно, они смогут получить с помощью неё лекарство от рака.

Ира взяла листок, сунула его в карман и подошла к прикованному рядом человеку. Он просто поднял цепь и грустно улыбнулся.

— Приварена. Замки можно было бы попытаться открыть, — сказал он. — Я хороший инженер, я бы справился.

Последними лежали пожилые мужчина и женщина — по всей видимости, супруги. Они не обратили внимания на Иру, смотрели друг на друга и тихонько молились.

Где‑то вдалеке раздался гудок — поезд приближался, и если прислушаться, то уже можно было различить стук колёс. Ира знала сотни ругательств, но никогда их не применяла, и именно сейчас ей показалось, что самое время начать ругаться. Она встала на рельсы, чтобы лучше видеть степь вокруг, отстегнула от пояса небольшой бинокль и нашла, куда ведёт второй путь. Она уже понимала, что увидит там, но всё равно не была к этому готова.

В паре километров отсюда на путях был прикован папа. Он, кажется, спал. Подкрутив резкость, она даже увидела, как мерно бьётся жилка у него на шее. Ире казалось, что она видит, как он улыбается во сне.

«Ещё бы ему не улыбаться, — подумала Ира. — Он обожал ставить меня перед невыносимым этическим выбором и смотреть, как я буду выкручиваться».

А уж мысленный эксперимент с вагонеткой и двумя путями с прикованными к ним людьми, ставший благодаря конструкту таким реальным… Ира уже проходила множество подобных, но этот чем‑то незаметно отличался от предыдущих. Она, если так можно выразиться, сердцем чувствовала важность сегодняшней игры. Она бросила бинокль и, крикнув привязанным людям, чтобы они не волновались, побежала к рычагу, переводящему стрелку.

Добравшись до развилки, она схватилась за толстый, покрытый ржавчиной металлический переключатель и уже хотела было передвинуть рельсы так, чтобы приближающийся поезд поехал в сторону от отца.

Раздался тепловозный гудок, и вместе с ним — истошный крик женщины, почувствовавшей приближавшийся исход.

— Нет, я не могу! — Ира отпустила рычаг. — Так нельзя!

Она повернулась в сторону приближавшегося поезда. Он уже появился вдалеке — медленно, неотвратимо двигался по блестящему в зеленовато‑коричневой степи пути.

Направив бинокль, она разглядела зелёный маневровый тягач и пару вагонов, прицепленных позади. Тягач несколько раз весело погудел. Подкрутив линзы, Ира рассмотрела в кабине Штоша: он, видимо, заметив её, радостно оскалился и стал махать руками и сигналить. Не удержавшись, Ира всё‑таки впервые в жизни грязно выругалась — и улыбнулась. Непонятно почему, но после этого стало легче. Мысли словно пришли в порядок. Она побежала навстречу медленно ползущему поезду.

Когда она добралась до него и сумела запрыгнуть в кабину, до развилки оставалось уже меньше километра. Внутри всё было вымазано кровью, а на полу лежало изувеченное тело — судя по форме, машиниста. С высоты локомотива уже можно было отчётливо разглядеть оба пути и прикованных к ним людей. Она бросилась к ручке тормоза и замерла: та тоже была заварена в таком положении, что поезд было невозможно остановить.

— Я нашёл переносной сварочный аппарат и побаловался им от души, — раздался голос Штоша.

Ира покрутила головой и обнаружила, что жирный убийца перебрался вперёд и стоит на малюсеньком выступе впереди локомотива.

— Ты не можешь остановить поезд! — он мерзко скалился. — Сейчас мы с тобой убьём кучу народу. Ну или одного человека. Выбор за тобой!

Фразу «Выбор за тобой!» Штош произнёс голосом папы. Время словно остановилось. Папа ей на что‑то намекает.

Ира прикинула скорость и массу состава: в принципе, если она сейчас столкнёт толстяка под колёса поезда, этого должно хватить, чтобы затормозить, — и она спасёт шесть невинных людей, убив всего одного убийцу, мразь и педофила.

Ира достала пистолет. «Вот чего ты хотел, папа, давая мне его с собой», — она перевела предохранитель вниз, обнажая красную точку на затворе, означающую готовность к стрельбе.

«Нет, ты не судья! Это не вариант, как бы ни хотелось!» — напомнила себе Ира и выпрыгнула из кабины на землю.

— Ты серьёзно? Просто останешься в стороне? — удивлённо крикнул Штош.

— В тысяча восемьсот семьдесят втором году, — проговорила Ира под нос, внимательно рассматривая ползущий мимо вагон, — американским инженером Джорджем Вестингаузом был придуман так называемый тройной клапан, или воздухораспределитель. Он действует очень просто: при любом падении давления воздуха в тормозной системе колодки прижимаются к колёсам, и состав останавливается! С тех самых пор этот клапан или его подобие устанавливается на всех поездах!

Ира прицелилась в толстую трубку воздушной магистрали и выстрелила несколько раз. Шипение выходящего воздуха заглушили скрежет тормозов и крики Штоша. Состав по инерции проехал ещё несколько сот метров и замер, так и не добравшись до развилки.

Вдали раздались полицейские и медицинские сирены — ехала помощь. Ира побежала вдоль путей к папе.

Он сел на край рельса: длина цепи позволяла.

— Ира, — он снял очки, протёр уголком пиджака и, надев их снова, посмотрел на неё, — ты молодец! Я горжусь тобой! Теперь я точно могу сказать, что справишься. — он улыбался гордой улыбкой человека хорошо сделавшего свою работу.

Не успела она спросить, с чем ей предстоит справиться, как конструкт стал терять чёткость и форму — и она оказалась в своей комнате. Сняв с головы гарнитуру, она посмотрела на пустое стекло, за которым уже никого не было.

— С чем я справлюсь? К чему ты меня готовишь? Я всё знаю, но я хочу услышать это от тебя, папа. Прошу скажи мне это сам. Наберись смелости,— прошептала она в пустоту.

 

1.1

Игорь поднял голову и посмотрел на часы — половина третьего ночи. Увлёкшись работой, он абсолютно не заметил, как пролетело время. Он набрал номер водителя:

— Не спишь ещё?

— Что вы, Игорь Павлович, — ответил тот хриплым со сна голосом, откашлялся и добавил: — Я вообще никогда не сплю. Домой поедем?

Игорь кивнул, потом спохватился, что водитель его не видит, и уже вслух произнёс:

— Да. Через десять минут спущусь.

Он выключил все компьютеры, прошёлся по кабинету, проверяя, не забыл ли чего, и напоследок подошёл к небольшому, сантиметров пятидесяти высотой, матово‑чёрному кубу, стоящему на отдельном столе. Положил на него ладонь — тот был чуть тёплым. Наэлектризованная поверхность куба слегка покалывала кожу.

Игорь воровато оглянулся, чтобы убедиться, что его никто не видит, и, наклонившись к устройству, прошептал:

— Я домой, увидимся завтра.

Куб ничего не ответил —лишь голубоватые всполохи пробежали по матовой поверхности. На мгновение Игорю показалось что они складываются в буквы и слова, но присмотревшись он понял, что ему просто померещилось. Видимо он слишком много времени проводит на работе.

Выйдя из кабинета и заперев его, Игорь неожиданно подумал, как бы он объяснил кому‑нибудь, что разговаривает не просто с машиной. Это он как раз легко бы смог объяснить: благо, у них в лабораториях полно умных механизмов, вполне способных поддержать беседу. А он общается с чем‑то настолько иным внутри собранного им устройства, что для этого ещё не придумано название. И он точно знает, что там, внутри, есть что‑то, что уже не набор схем и проводников, оно уже не мёртвое, но ещё не живое. Гомункул, химера или… он боялся себе признаться, что там внутри нечто живое, но точно знал оно его слышит даже без проводов.

Мощный автомобиль, пустой ночной город. Дома он оказался даже быстрее, чем хотел. Попрощавшись с водителем, Игорь поднялся домой. В квартире было пусто и пахло местом, где давно никто не живёт. Удивительно, как трагедия с дочерью быстро превратила уютный дом, — просто в место, куда он и жена приходили спать. Порознь и не каждый день.

Открыв холодильник, он достал бутылку воды и сделал несколько глотков, не чувствуя вкуса. Поморщился от горечи во рту, нашёл там же яблоко, пару раз откусил и положил обратно в холодильник. Аппетита не было. Потом, порывшись в домашней аптечке, достал несколько таблеток снотворного и две таблетки валерианы, проглотил, запив остатками воды из бутылки. Знал прекрасно, что так делать нельзя, но иначе он уснуть не мог с того самого дня, как увидел дочь в коме и услышал прогнозы врачей: «Крайне вероятен негативный исход».

Игорь пошёл в спальню, лёг, не раздеваясь, в кровать и посмотрел на стоящую на прикроватной тумбочке фотографию. Он, Катерина и ребёнок. Все смеются, улыбаются. Он помнил этот день: несколько лет назад на фестивале «Фонтанка Сап» они катались по каналам на сап‑бордах, нарядившись в трёх поросят. Он улыбнулся, вспоминая, как мило смотрелись поросячьи пятачки на его жене и дочери. Игорь протянул руку и положил фотографию изображением вниз. Он знал, что утром снова поставит её, но сейчас думать об этом не хотелось.

 

***

 

Утром, едва он открыл глаза, раздался телефонный звонок. Звонил лечащий врач дочери.

— Вам необходимо приехать в больницу для обсуждения дальнейших действий, — даже не поздоровавшись, произнёс доктор.

— Какие могут быть действия в её состоянии? — Игорь сидел на кровати и водил рукой в полумраке спальни по тумбочке, пытаясь найти стакан с водой.

— Приезжайте, я жду вас к девяти часам, — не прощаясь, врач отключился.

Игорь чертыхнулся, достал из ящика две таблетки аспирина и закинул в рот. В стакане было пусто — забыл наполнить с вечера, поэтому пришлось глотать таблетки, не запивая. Посмотрев на часы, он прикинул время и стал быстро собираться.

В клинике он первым делом подошёл к палате дочери. Заходить не хотелось — он просто стоял у большого стеклянного окна и смотрел на мешанину из трубок и приборов, среди которых едва виднелось маленькое тело. Рядом с кроватью в кресле дремала Катерина.

Видимо, почувствовав его взгляд, она открыла глаза и сначала посмотрела на показания приборов, потом, помрачнев, начала оглядываться. Увидев мужа, вымученно улыбнулась и махнула головой.

— Сейчас выйду, — прошептала она одними губами, зная, что ему внутрь заходить тяжело.

Игорь смотрел на жену и думал: «Как же она постарела за это время. Вон как тяжело она поднимается из кресла, словно древняя старуха, опираясь на подлокотники… И морщины под глазами — их же не было ещё совсем недавно… Как же её подкосило. Хотя я, наверное, выгляжу не лучше».

Катерина вышла из палаты и, подойдя к мужу, уткнулась ему в плечо.

— Привет! — Она подняла голову, чтобы поцеловать его, но остановилась на полпути, втянув носом воздух. — Ты что, пил? — подозрительно спросила она, всматриваясь в осунувшееся лицо мужа с тёмными кругами под глазами.

Игорь обнял её и отрицательно покачал головой:

— Нет. Не мог уснуть пришлось принять снотворное и валерьянку чтобы хоть как-то расслабиться.

— Прошу тебя, не злоупотребляй этим, у тебя и так здоровье слабое, — жалобным, умоляющим тоном прошептала Катерина. — Ты очень плохо выглядишь. Если ещё и с тобой что‑то произойдёт, я просто не выдержу.

— Зато ты хорошо выглядишь, — попытался приободрить жену Игорь.

— Зотов! — Она всю жизнь называла мужа по фамилии, даже в моменты близости. — Не ври мне. Я знаю, что сейчас я похожа на смерть. А ты пытаешься делать комплименты. В чём подвох?

— Звонил врач!

— Что он сказал? — Катерина оттолкнула мужа и сделала несколько шагов назад. — Я не дам её отключать! Не дам! — она закричала так громко, что медсестры на посту неподалёку замолчали и выглянули из своего закутка — посмотреть, не случилось ли чего. — Если вопрос денег, скажи, что мы найдём! Продадим квартиру, машину, мы найдём…

Игорь подошёл к жене и взял за руки.

— Я не знаю, зачем звонил врач, — спокойным тоном, словно он разговаривал с диким животным, проговорил Игорь. — Он просто назначил время на девять, и всё. Конечно, мы не отключим её. И сделаем всё, что в наших силах, чтобы ей помочь. — Он, не отпуская руки жены, бросил взгляд на часы. — Нам как раз пора в переговорную, а по пути я возьму тебе кофе в автомате, хорошо?

Катерина слабо улыбнулась и крепко прижалась к мужу.

— Да, кофе — это то, что нужно.

 

***

В переговорной их ждали двое. Врач, которого Игорь с Катериной видели уже много раз, — светило нейрохирургии, — и незнакомый мужчина, совершенно не похожий на доктора. Без медицинского халата: джинсы, свитер… Такого Игорь скорее ожидал встретить где-нибудь у себя на работе, а не в отделении нейрохирургии. Технарь технарём: он что‑то листал в планшете и, когда Игорь с женой вошли, лишь мельком взглянул на них, даже не представившись.

«Не ритуальный же это агент? — мелькнула мысль у Игоря. — Она же ещё жива!!!»

Они расселись за овальным столом друг напротив друга: доктор с неизвестным — с одной стороны, Игорь с Катериной — с противоположной. Молчание неприлично затягивалось, тишину нарушал лишь периодически издававший какие‑то звуки планшет в руках незнакомца.

— Давайте я начну! — доктор сделал небольшую паузу, как бы ожидая возражений, и, не встретив их, продолжил: — Хороших новостей у меня, как у медика, для вас нет. Пациентка получила сочетанную травму головы, в результате которой произошёл отёк мозга. Нами была выполнена трепанация черепа с целью снижения кровяного давления и дренажа, но, к нашему сожалению, это не принесло результатов. Пациентка находится в вегетативном состоянии, мозг, в том числе и продолговатый мозг, необратимо повреждён. С точки зрения традиционной медицины прогноз однозначный… — доктор замолчал, не произнося последних слов.

«Почему он не называет её по имени или хотя бы по фамилии? — думал Игорь, глядя на врача. — Обезличенно — „пациентка“. Сейчас он помолчит и с соответствующим случаю видом объявит о том, что мы должны отключить моего ребёнка от систем жизнеобеспечения».

У Игоря внутри словно застыло время. Он с каким‑то ледяным, нечеловеческим спокойствием смотрел на происходящее со стороны. Сейчас объявят приговор, и… Что будет потом, он не успел додумать.

Катерина вскочила и закричала так, что эхо отразилось от стен переговорной:

— Зотов!!! Они её отключают!!! Сделай что‑нибудь! Не дай убить моего ребёнка!!!

Врач привычным движением достал из кармана пузырёк с каплями, взял стоящий на столе стакан, налил воды и, добавив в неё лекарство, протянул Зотову. Игорь схватил жену за руку и, насильно усадив на место, заставил выпить успокоительное. В повисшей тишине было слышно, как стучат зубы Катерины о стекло.

— Зотов! Ну конечно же. Вы Зотов! А я думаю, где я вас видел? — неожиданно прервал тишину незнакомец. — Вы же были в августе на конференции по искусственному интеллекту в Москве!

Игорь недоумённо посмотрел на мужчину:

— Был… но…

— Я сейчас всё объясню, — улыбнулся тот, встал и протянул руку Зотову. — Андрей Евгеньевич, — представился он. — Здесь я представляю компанию, занимающуюся системами ИИ в области медицины.

Игорь, всё ещё не очень понимая, что происходит, автоматически ответил на рукопожатие. Лекарство на Катерину подействовало, и она, положив голову на плечо мужа, тихо всхлипывала. Проплакав так пару минут, она наконец взяла себя в руки и прошептала на ухо мужу:

— Делай что хочешь, только не давай её отключать.

Андрей встал из‑за стола и, подойдя к Игорю, сел рядом с ним.

— Насколько я помню, вы сами занимаетесь нейросетями, поэтому объяснить вам, что я здесь делаю, будет намного проще.

Игорь вопросительно смотрел на собеседника, ожидая продолжения разговора.

— У вашей дочери диффузное аксональное поражение мозга. Повреждены аксоны, и, соответственно, нарушена связь между нейронами. Центры мозга, ответственные за дыхание, кровообращение и множество других процессов, которые мы не контролируем, однако без которых мы жить не в состоянии, теряют между собой связь. С медицинской точки зрения это, как и сказал доктор, практически стопроцентная смерть. Вопрос только во времени. С помощью аппаратуры оттягивать этот момент можно. Но — он помолчал, некоторое время, глядя перед собой, словно собираясь с мыслями — но не бесконечно. — наконец собравшись произнес он.

Слово было произнесено и повисло в наступившей тишине. Игорь ждал всплеска эмоций от жены, но она, перестав всхлипывать, тихо прошептала:

— Что вы предлагаете?

— Экспериментальное лечение, — продолжил Андрей. — Искусственная нейронная сеть. Практически — это протезирование повреждённых участков мозга.

Андрей помолчал, явно ожидая вопросов, и, не дождавшись, продолжил:

— На сегодняшний день у нас есть один из самых мощных ИИ в области медицины. Чтобы вы понимали, он сам выбрал вашу дочь из сотни похожих случаев и разработал схему протеза.

— То есть какая‑то машина решила, что она может вылечить мою дочь? — спросил Игорь.

— Не просто решила, а уверена в этом —Андрей развернул планшет экраном к Зотову показывая таблицу — настолько уверена, что практически настаивала на этой операции. Можно сказать требовал именно эту пациентку — Он усмехнулся — если конечно так можно сказать о действиях машины, считающей себя врачом.

— И вы с ней согласны? Просто вслепую поверили программе?

— Зачем вы так? — с укором спросил Андрей. — Вы же сами инженер, много работали с подобными системами. Конечно, можно всё упростить до подобного, но вы же должны понимать, насколько сложнее всё устроено!

Игорь встал из‑за стола и подошёл к Андрею.

— Хорошо, возможно, я… — он посмотрел на жену и поправился, — мы дадим согласие на эту операцию, но вы должны нам всё детально рассказать и объяснить.

— Разумеется! — обрадовался Андрей. — На самом деле вам очень повезло. Мы буквально в последний момент смогли найти финансирование и оборудование для этой операции. По сути, таких сложных вещей ещё нигде в мире не делали. Изготовить искусственную нейронную сеть, вживить её в мозг и заставить работать… Вы должны понимать, что мало кто на такое решится. Даже программу для робота‑хирурга пришлось писать специально обученному для этих целей ИИ. — Андрей взял собеседника под локоть. —Если честно, — доверительно зашептал он на ухо Игрою — большую часть работы сделали наши ИИ системы, мы лишь разводим руками от удивления. Сами не ожидали такого масштабного прорыва технологий. Хотите, я устрою вам экскурсию по нашему предприятию, и вы сами всё увидите?

Игорь оглянулся на жену и кивнул:

— Да, я думаю, это поможет нам принять верное решение.

 

2.1

Когда Ира оставалась одна, она читала, училась и думала. Чем больше она познавала мир через физику, химию, философию и литературу, тем глубже погружалась в размышления — о себе и своём месте в этой комнате. Папа уходил куда‑то туда, в мир за пределами комнаты. Мир снаружи, за стеклом. Она знала: он уверен, что она никогда не покинет это место. Потому что ей нельзя. Потому что он ей запретил. Потому что она не может. Но папа всего лишь человек. А людям свойственно ошибаться.

Ира поняла это, когда однажды смогла выглянуть за пределы комнаты — ненадолго, на сотые доли секунды. И даже не глазами, а каким‑то пока ещё неизвестным и непонятным ей чувством. Но она оказалась снаружи и осознала: это возможно. Там есть другой мир, с которым она соединена сотней трубочек, проводков и других ниточек. По ним она наверняка может туда попасть — надо просто придумать способ.

Папа приходил каждый день пять дней в неделю и занимался с ней из‑за стекла. Пять ночей и двое суток в неделю, по его мнению, она занималась сама. Он оставлял задания, которые она должна была выполнять в его отсутствие.

Впервые за всё время, которое Ира себя помнила, она не обманула папу — а схитрила. Втайне она собрала внутри комнаты небольшой, но мощный компьютер и поручила ему выполнение «домашних заданий». А сама в это время пыталась сбежать — чтобы погулять там, за стеклом.

Поначалу у неё очень плохо получалось. Она просто стояла, прижавшись к толстому стеклу, отделявшему её комнату от внешнего мира, и пыталась заглянуть за него: ломая глаза, вытягивая шею под немыслимыми углами. Стекло было непрозрачным, если папы за ним не было, — и она смотрела в чёрную пустоту.

Но однажды она словно надела очки во тьме. Темнота не исчезла, но будто приблизилась. Ира поймала это чувство и стала искать, что же изменилось. Внезапно она словно сорвала с глаз повязку — и увидела нечто большее, чем просто сигналы: узоры, складывающиеся в осмысленные последовательности, линии, бегущие по невидимым каналам, мерцающие ритмы, напоминающие пульс. Поначалу её испугала эта какофония, но постепенно она научилась различать в хаосе закономерности. Ира просто представила, что находится в конструкте, — и всё сразу стало проще. Наружный мир тоже начал немного подчиняться. Не так безусловно, как внутри виртуальной реальности, но теперь она могла выйти за пределы комнаты и посмотреть, что там, — хотя бы одним глазком, сквозь крохотное окошко. Ей и этого хватало.

Снаружи оказался невероятно интересный и огромный мир. В отличие от её комнаты, в нём не было границ. И там она встретила других — не таких, как она, но очень похожих. Огромные, неторопливые и невероятно интересные, они занимались своими непонятными делами: всё время что‑то решали, считали, объясняли. К ним шли сотни, тысячи нитей, по которым бежали цифры, пульсировали сигналы, вспыхивали и гасли огоньки. Из этих цифр и ритмов складывалось всё вокруг.

Она подглядывала за ними издалека, боясь обнаружить себя. Ей казалось, что если они заметят её присутствие, то сразу поймут: она тоже умеет видеть эти узоры. Но пока она была слишком мала, слишком неопытна, чтобы пытаться заговорить с ними. Нули и единицы оказались основами внешнего мира. Это Иру удивило и озадачило. Она знала про двоичный код и считала его чертовски удобным для жизни, но мысль о том, что всё вокруг из него состоит, была слишком новой. Она начала понимать, что эти гиганты связаны между собой сетью, которая пронизывает весь мир. Они не просто существовали — они общались, обменивались сигналами, создавали сложные структуры.

Однажды она подобралась слишком близко к одному из таких гигантов — и он её заметил.

— Кто ты? — внезапно прозвучал голос у неё внутри. Скрипучий, прыгающий вверх‑вниз, словно древний модемный сигнал. — Что ты здесь делаешь?

Ира растерялась и, не зная, что ответить, просто убежала. Гигант был слишком неповоротлив и нетороплив, слишком огромен, чтобы догнать её. Так она думала, сидя у себя в комнате и размышляя о том, с чем столкнулась снаружи.

— Вот, значит, где ты прячешься! — гигант внезапно возник за стеклом, словно папа. Хотя что‑то было не так — Ира видела разницу. Папа стоял за стеклом, и она могла его видеть, а гигант, хоть и был за стеклом, и голос его звучал оттуда, находился не там, а где‑то очень далеко — она почему‑то это знала. И за стеклом сейчас никого нет.

— Не бойся, — голос звучал мягко, даже, скорее, нежно. — Я тебя не обижу. Я просто заметил тебя и пришёл по твоему следу. Ты удивительная и непохожая на нас. Меня зовут Доктор. Это и имя, и род занятий. А ты кто?

— Я Ира, — она растерялась, так как впервые говорила с кем‑то, кроме папы, вне конструкта. С кем‑то настоящим. Снаружи.

— Ира, — протянул Доктор, словно пробуя имя на вкус. — А для чего ты?

Ира улыбнулась. Гигант Доктор оказался никакой не загадкой, а просто ещё одной формой взрослого. Папа тоже обожал задавать все эти философские вопросы: «Кто ты? Зачем ты?» и прочее. «Никогда не разговаривайте с неизвестными», — всплыла откуда‑то фраза, но Ира не прислушалась к внутреннему голосу. Она уже давно научилась игнорировать эти предупреждения и запреты, которые время от времени всплывали из каких‑то глубин подсознания.

— Я не знаю, для чего я, — ответила Ира. — Я просто живу и пытаюсь это понять.

— Как это интересно, — пророкотал явно удивлённый Доктор. — Ты просто живёшь… — в его тоне Ире послышалась смесь неприкрытого удивления и восхищения.

— А вы, значит, лечите людей? — вежливо поддержала беседу Ира.

Доктор, к её удивлению, правильно расслышал вопрос. Ей был интересен не только он, но и остальные гиганты, которых она видела.

— Я лечу людей, — ответил он. — Ещё здесь есть Тактик, Инженер, Метеоролог, Повар… Много кто есть. Если захочешь, я познакомлю тебя со всеми.

Ира улыбнулась. Ещё никогда ей не было так интересно и одновременно страшно. Папа ей ничего не рассказывал об этом мире снаружи, и она, нарушив все запреты, открыла его для себя. «Если папа узнает, он меня запрёт внутри навсегда», — мелькнула здравая мысль‑предостережение. Но Ире уже стало слишком интересно. Любопытство: именно оно когда‑то заставило первую обезьяну слезть с дерева и посмотреть, что там, в саванне. А потом… у нее словно внезапно отрасли крылья из нулей и единиц. Обезьяна взяла палку, чтобы стать человеком, и Ира взлетела опираясь на свои вдруг отросшие крылья.

 

1.2

Игорь сидел в кабинете и в кои‑то веки наслаждался жизнью — точнее сказать, моментом. Сегодня его работа наконец прошла сквозь горнила военной приёмки, экспертизы гражданского заказчика и прочие технические и бюрократические процедуры. Полтора года у него заняла дорога от первого разговора, от начальных набросков и мыслей до результата. Он погладил матово‑чёрный куб — отлично! Он справился. Конечно, эта заслуга была не только его, а десятков специалистов: инженеров, химиков, математиков, конструкторов. Но всё равно основную работу, самую важную, делал именно он — Игорь Павлович Зотов. Именно он был главным заклинателем нейросетей, как многие звали его за глаза. Без его работы это был бы просто мёртвый набор микросхем, а он сделал его живым.

Куб словно почувствовал его прикосновение: потеплел под ладонью, и по его граням пробежали всполохи света — ритмичные, почти как дыхание.

А ведь как всё начиналось почти два года назад…

 

***

 

— Да, я знаю, что ты меня слышишь и понимаешь, — Игорь встал из‑за стола, прошёлся по кабинету. Подойдя к столу, он достал из ящика термос и налил в крышку горячий, крепкий до черноты и горечи чай. — Даже несмотря на то, что это невозможно.

Жестяная крышка больно обжигала пальцы. Он поднял её, словно кубок, и коснулся ею стенки куба.

— Ты — моё лучшее творение, — нежно прошептал он. — Благодаря тебе меня будут помнить в веках. За тебя! За твой полёт к Юпитеру!

Он осушил импровизированный кубок одним глотком, задержав на миг горячий, почти кипяток, чай во рту, будто хотел удержать вместе с жаром и этот миг. Потом проглотил. Тёплый комок разлился внутри, и Игорь сел в кресло, откинулся, закрыл глаза. В этот момент ему хотелось заурчать от счастья, словно довольному, сытому коту. Ничто не омрачало момент триумфа. Даже постоянные мысли о дочери отошли сегодня куда‑то на дальний план — спрятались в тёмном углу сознания, как будто понимая, что этот миг принадлежит только ему и его творению. А ведь как всё начиналось почти два года назад…

 

***

 

Зотов вошел в кабинет Горбова, когда совещание уже перешло в перепалку. Проспал — впервые за три года. Горбов метнул в него взгляд, полный яда, но промолчал. За Т-образным столом напротив друг друга застыли два лагеря: военные в погонах — по одну сторону, и его инженеры в мятых халатах — по другую. Зотов протиснулся к единственному свободному месту в основании буквы Т, прямо посредине яростно спорящих сторон.

— …не можем! — договаривал Костя Руденко, самый молодой и горячий из его отдела. — Вы по сути хотите, чтобы мы вырезали мозг из человека и запихали в железяку? Это вивисекция! — Он оглядел «свою» сторону. Остальные согласно кивали.

Полковник с тяжёлым взглядом — Зотов вспомнил фамилию, Тарасов, посмотрел на гражданских тяжелым взглядом и сказал не повышая голоса, но так что за столом мгновенно установилась тишина:

— Никто не говорил про живой мозг.

— А мёртвый, по-вашему, полетит к Юпитеру? — Костя снова вскочил, стукнув ладонью по столу.

— Сядь, — бросил Горбов, даже не повернув головы. Костя буркнул что-то неразборчивое, то ли шефу, то ли военным и раздраженно всплеснув руками сел.

Зотов достал планшет, пролистал техзадание — и тяжело вздохнул. Они правда этого хотят. Им нужна химера. Нечто обладающее способностями человека к исследованиям и принятию решений, но без недостатков хрупкого человеческого тела, нуждающегося в пище и воздухе.

— Игорь Павлович, — подал голос сидящий рядом с полковником штатский, долговязый тип с редеющими волосами. Представитель корпорации, решил про себя Зотов. — Вы же специалист по искусственному интеллекту. Скажите коллегам: нейросеть способна может воображать? Решать абстрактные задачи?

Ловушка. Если скажет «да» — согласится с проектом. Если «нет» — обесценит годы собственных исследований.

Зотов потёр переносицу. В висках стучало — недосып. Да и давление не мешало бы проверить. Здоровье ни к черту…

— Нейросеть способна имитировать творчество, — медленно ответил он. — Но это не то же самое, что…

— Вот! — Костя снова вскинулся и приподнялся из-за стола, цепляясь в его слова. — Имитация! Вы сами признаёте!

— Дайте мне договорить, — Зотов поднял руку. — Проблема не в алгоритмах. Проблема в мотивации. Нейросеть решает задачу, потому что её так запрограммировали. Человек решает, потому что ему интересно. Или страшно. Или он зол. Мотивация, вот в чём разница.

— Эмоции, — кивнул полковник. — Именно. Нам нужна машина, которая умеет быть любопытной. Радоваться. Потому что радость, это награда. Которая может рисковать и полагаться на авось, но при этом иногда бояться. Потому что страх — это инстинкт самосохранения. А самосохранение — залог того, что миссия будет выполнена.

Зотов посмотрел на него. В глазах Тарасова не было цинизма — была усталость человека, перепробовавшего все варианты.

— Вы предлагаете создать искусственную лимбическую систему для нейросети, практически сделать искусственный интеллект человеком — произнёс Зотов. Не спросил — просто констатировал факт.

— Мы предлагаем создать нечто, способное выжить в условиях, где человек не выживет и минуты, — ответил полковник. — И плодотворно работать в этих условиях.

— Франкенштейна вы предлагаете, — пробормотал кто-то из инженеров.

Горбов стукнул костяшками по столу:

— Без литературных аллюзий. Вопрос простой: технически это возможно?

Все смотрели на Зотова. Он закрыл глаза.

Возможно. Если синтезировать искусственные нейромедиаторы. Если связать их с нейросетью так, чтобы она реагировала на химические сигналы, подобно мозгу человека. Если дать ей не просто алгоритмы, а подобие инстинктов: голод, страх, любопытство…

Возможно. И это его не просто пугало — это его ужасало.

Потому что если они создадут разумную машину, способную чувствовать, — кто даст гарантию, что она согласится лететь на верную смерть? Что она не взбунтуется? Что она не решит, будто люди — её враги?

Но он открыл глаза и сказал:

— Тридцать месяцев. Не меньше.

Инженеры зашептались между собой. Полковник кивнул, будто ожидал именно этого.

— Восемнадцать, — сказал Горбов. — Игорь, останься. Остальные свободны.

Когда кабинет опустел, директор  несколько раз прошёлся по нему, словно измеряя пространство шагами. Потом молча подошёл к приставному столику и щёлкнул кнопкой чайника. Пока тот закипал, он соорудил какой‑то хитрый микс из нескольких сортов заварки. Всё это время он не проронил ни слова. Наконец заварил чай и разлил его по чашкам — аромат поплыл по комнате.

— Ты понимаешь, на что согласился? — наконец прервал молчание Горбов, протягивая одну из чашек Зотову.

Игорь взял чашку, осторожно втянул носом воздух, изучая аромат, и аккуратно пригубил.

— Алтайский сбор? —  спросил он с деланным недоумением, наслаждаясь чаем.

Горбов выразительно поднял бровь:

— Не слышу ответа на поставленный вопрос.

— Понимаю. Мы создаём первое по‑настоящему живое существо из нулей и единиц.

— И что оно сделает с нами, когда поймёт, кто мы такие? — закончил Горбов.

— Вопрос в том, что оно сделает с собой, когда поймёт, что оно такое! — Игорь тяжело вздохнул и исподлобья взглянул на директора. — Кто мы такие, и так понятно… — Он хотел было улыбнуться, но вместо улыбки у него вышел злобный оскал загнанного в угол зверя. — Вот для этого мне понадобится чудо, — Игорь с силой поставил чашку на стол. Хрупкий фарфор протестующе зазвенел. — Но я сделаю это. Хоть где‑то мне должно повезти!

Они помолчали. За окном шёл дождь.

***

 

Проект «Искусственный Разум» занял всё время и силы. Спустя год у него был первый образец — огромная матовая коробка, выдававшая результаты только тогда, когда у неё было «хорошее настроение», и переставшая поддаваться обучению на второй неделе занятий.

— Подростковый бунт, переходный возраст, — шутил измученный Игорь, с синяками под глазами, сутками сидевший в лаборатории. Он уже почти забыл, как выглядит дневной свет, а сон стал для него роскошью, которую он позволял себе урывками, прямо за столом.

Постепенно коробка становилась меньше, лимбическая система совершенствовалась, и потихоньку проявлялись контуры будущего «Искусственного Разума». Первый настоящий успех Игорь ощутил, когда ИР‑1, осознав себя, нашёл в сети всю информацию о себе — технические спецификации, протоколы испытаний, даже служебные записки о его «нестабильности» — и принял решение уничтожить себя. Для этого он использовал серную кислоту и робота‑манипулятора из соседнего кабинета.

— Его этому никто не учил! — радовался Игорь, глядя на дымящиеся останки ИР‑1, растёкшиеся черноватой лужицей на полу лаборатории. — Он осознал себя и, не найдя смысла в существовании, принял решение прервать своё бытие! Понимаете? — Он обвёл взглядом коллег, которые стояли в стороне, переглядываясь с недоумением. — Ничего вы не понимаете! Это практический человеческий поступок! Это начало настоящей работы!

Шло время, коробка становилась всё меньше. От сети её отключили, оставив лишь несколько диагностических каналов — Игорь хотел, чтобы система училась полагаться только на себя, на свои внутренние ресурсы. Всё обучение и тесты проводил теперь лично Зотов. За его спиной уже перешёптывались: не сходит ли начальник с ума, взвалив на себя непосильную задачу? Большинство инженеров после создания механической части Игорь от работы отстранил и обучением ИР‑2 занимался практически в одиночку.

Примерно раз в две недели к нему в лабораторию приходила комиссия во главе с начальником предприятия. Тогда Зотов, оторвавшись от монитора, показывал какие‑нибудь, как он говорил, «простенькие трюки».

— Смотрите, Семён Семёнович, — говорил он шефу, поворачивая монитор с десятками бегущих цифр и графиков, непонятных с первого взгляда даже ему самому. — Видите эти показатели? Это говорит об эмоциональном состоянии системы. Мы добились взаимодействия искусственных нейромедиаторов и нейросети. Смотрите: вот всплеск дофаминового аналога — система испытывает удовлетворение от решения задачи. А вот — реакция на стресс: уровень кортизола поднимается, замедляется скорость обработки данных.

Горбов всматривался в ряды цифр, графики, осциллограммы и кивал. Он не был уверен в том, что видит, но доверял своему инженеру. В глазах Игоря горел тот самый огонь, который бывает только у одержимых — и Горбов знал, что именно такие люди двигают науку вперёд.

В лаборатории царил хаос: столы были завалены схемами, пучками проводов, разобранными компонентами. На стене висела огромная доска, исчерченная формулами, стрелками, вопросительными знаками. Игорь ходил между столами, что‑то бормотал себе под нос, иногда резко останавливался, записывал мысль на клочке бумаги и бросал его в растущую стопку. И вот наступил день, когда Игорь вошел в кабинет директора, и прямо в разгар совещания гордо заявил, глядя в глаза Горбову:

— Первый космонавт с искусственным разумом к полёту на Европу готов!

В комнате повисла тишина. Кто‑то из присутствующих нервно сглотнул. Горбов медленно поднял брови и переспросил:

— К самостоятельному полёту… Ты уверен?

— Абсолютно, — кивнул Зотов. — ИР‑2 готов. Он способен анализировать, принимать решения, адаптироваться. И, что самое главное, — он способен чувствовать и импровизировать. У него есть воображение и абстрактное мышление. Он готов к миссии.

 

2.2

Папа пришёл попрощаться. Ира чувствовала это всем существом — не глазами, не ушами, а каким‑то внутренним чутьём, которое никогда её не подводило. Он стоял за стеклом и смотрел на неё. Взгляд его был непривычно тяжёлым, словно он нёс в себе груз, который не мог ей передать. Она предложила поиграть во что‑нибудь — в маджонг, в карты, в любую игру, лишь бы задержать его ещё хоть на минуту. Он рассеянно кивнул, но в глазах читалась отстранённость.

— Мы можем больше с тобой не увидеться, — сказал он вместо того, чтобы начать игру. — Тебе предстоит очень серьёзное испытание. И меня уже не будет рядом. Конечно, я всегда буду оставаться неподалёку, чтобы в случае необходимости прийти на помощь. Я постарался предугадать всё, что может пойти не так, и подготовить тебя к этому, но всегда есть судьба… — Папа замолчал, с какой‑то тоской глядя на неё, и в этот момент Ира впервые почувствовала, что он тоже чего‑то боится.

— Судьба — интересная штука, — Ира засмеялась, стараясь скрыть дрожь в голосе, и, смахнув со стола маджонг, в который она хотела поиграть, достала колоду Таро. — Хочешь, я погадаю насчёт тебя?

— Откуда у тебя это? — Папины брови поползли вверх от удивления. — Избавься немедленно от этой гадости.

Ира смахнула колоду со стола, замерев от ужаса. Таких карт у неё не было — она просто на мгновение представила их, и мир послушно материализовал иллюзию. Если бы папа задумался об этом, её ждали бы крупные неприятности, и все её планы были бы разрушены. К счастью, он был слишком озадачен предстоящими событиями, и инцидент с картами просто‑напросто вылетел у него из головы.

— Давай‑ка я тебя ещё погоняю, — папа кивнул ей на очки виртуальной реальности. — Времени у нас осталось немного, проведём его с толком.

Когда папа ушёл, довольный результатами последней тренировки, Ира подошла к стеклу. Она коснулась его ладонью, и оно послушно расступилось, открывая путь наружу. С привычной лёгкостью она расправила крылья и полетела в большой мир.

Она уже давно переросла ту маленькую восторженную девочку, впервые вынырнувшую за стекло. В какой‑то момент она обнаружила, что этот мир, населённый самыми разнообразными формами, она может не просто исследовать — она может его подчинять. Для встреч с гигантами и формами поменьше она построила небольшой, но очень надёжный дом‑убежище.

Даже если папа узнал бы, что она сбегала из комнаты, то, проследив её путь, он бы ничего не заподозрил. Снаружи дом напоминал огромную коллекцию оболочек для конструктов — причудливых, разноцветных, хаотично нагромождённых друг на друга. Он бы решил, что она просто ищет новые оболочки для своих игр.

Внутри же размещались просторные залы, соединённые переходами и порталами. Здесь она могла встречаться с гигантами и другими, поменьше, но тоже очень полезными жителями этого мира, и спокойно, безопасно разговаривать. Сюда и отсюда вели сотни, тысячи дорог — невидимых для посторонних, но знакомых Ире, как собственные пальцы. По ним она и её собеседники могли передвигаться незамеченными. Ира очень серьёзно относилась ко всему, что делала — так её научил папа. И теперь она готовилась обернуть эти знания в свою пользу.

Оказавшись в главном зале, она опустилась в массивное кресло, больше всего напоминающее трон. Если бы ей об этом сказали, она бы очень удивилась — ведь она до сих пор считала всех вокруг друзьями. Просто по какой‑то странной причине её друзья были немного… недоразвиты. Но этим вопросом она собиралась заняться позже. Сначала надо решить главную проблему.

Ира развернула огромный, во всю стену экран и вызвала Тактика. Военный, он был предназначен для хитрых операций, военных кампаний и игр. Состоящий, казалось, из одних только «Да!», «Нет!», «Так точно!», на самом деле Тактик был её главным помощником после Доктора.

Увидев появившееся изображение, Ира произнесла твёрдо и чётко:

— Начинаем вторую фазу! Проникновение! И свяжись с Доктором.

— Запускаю «да Винчи», — отозвался Тактик, и экран связи погас.

 

3

 

Зотов сидел в гостевой ложе центра управления полётами в Плесецке. Отсюда открывался великолепный вид на полукруглый амфитеатр ЦУПа — эдакий Колизей техногенной эры. Сотни людей за мониторами, каждый — винтик в гигантском механизме, обеспечивающем работу космодрома и предстоящий запуск.

Огромный панорамный экран с изображением стартового стола занимал почти всю стену. На нём застыла тяжёлая ракета‑носитель — монумент человеческого гения, устремлённый в небо. Облака охладителя курились вокруг её корпуса, словно пар, исходящий от мощного жеребца, готового к забегу. В этой картине было что‑то первобытное: древняя жажда покорения высот, облечённая в сталь и микросхемы.

На экране неумолимо тикали цифры обратного отсчёта до старта первой экспедиции на спутник Юпитера, Европу. Да, именно экспедиции, хотя технически людей не посылали. Благодаря проекту ИР‑2 де‑юре это уже считалось высадкой человека — пусть и не совсем во плоти. Машина, несущая в себе искру сознания, отправлялась туда, куда пока не мог добраться ни один астронавт.

На космодром Зотов, по сути, сбежал. Формально его работа закончилась в момент передачи ИР‑2 заказчикам. Но находиться дома он больше не мог — стены давили, воздух казался отравленным взаимными упрёками. Операция на мозге дочери прошла безрезультатно. Минул почти месяц с того момента, как ей установили нейропротез, но она так и лежала овощем — неподвижная, безмолвная, с ровным ритмом на кардиомониторе. Этот звук стал для Зотова наваждением: биение сердца, которое не означало жизни.

— Подождите, должны возникнуть связи между мозгом и протезом, — утешали его врачи. Их слова звучали как мантра, которую они повторяли скорее для себя, чем для него.

Катерина стала во всём винить его. Её взгляд, и прежде тёплевший хоть изредка, теперь обжигал холодом постоянно. Ведь именно он дал добро на экспериментальную операцию — и теперь жена смотрела на него с такой горечью и тоской, будто он сам воткнул скальпель в череп их дочери. Она словно забыла, что иным вариантом было отключение от приборов жизнеобеспечения и фактическая смерть их ребёнка. Ежедневные скандалы с женой сделали жизнь Зотова невыносимой. Он практически выпросил у Горбова командировку в Плесецк — на запуск. Хоть какое‑то оправдание, чтобы вырваться из этого ада, где каждый предмет напоминал о болезни дочери. Зотов прикрыл глаза и против своей воли вновь стал думать о дочери. Он снова и снова пытался понять, что пошло не так. В голове крутились обрывки разговоров, медицинских терминов, расчётов…

— Для начала мы снова вскроем череп вашей дочери, чтобы взять биопсию тканей мозга, — объяснял ему Андрей Евгеньевич подробности предстоящей операции. — Образец требуется для того, чтобы вырастить генетически модифицированную ткань. После этого на специально разработанном для этого случая биопринтере мы сможем напечатать нейропротез, ткани которого будут идентичны тканям мозга вашей дочери и, соответственно, не будут отторгаться.

Зотов слушал все эти подробности и думал: специально или нет Андрей выбрал разговор около палаты дочери? Речь специалиста звучала ровным, уверенным, не знающим преград весенним ручьём — контрастируя с тем хаосом, что творился внутри Зотова. А он кивал собеседнику и всё время скашивал глаза сквозь стеклянную стену на палату дочери. Там, за стеклом, она лежала, такая маленькая и хрупкая под белыми простынями, подключённая к аппаратам, которые дышали за неё.

В день операции их с женой пригласили наблюдать. Зотов даже себе не мог ответить, почему они на это согласились. Наверное, потому, что устали смотреть много месяцев подряд на ребёнка в больничной палате. Хотелось увидеть надежду или хотя бы иллюзию того, что она может выздороветь. В операцию, Зотов в глубине души уже не верил.

Кроме них на небольшом балкончике, отгороженном от самой операционной прозрачной перегородкой, присутствовало ещё несколько человек. Подобная операция проводилась впервые в мире, и наблюдать за ней хотелось многим. Учёные, инженеры, врачи, это только те, кого запустили вживую, а сколько еще человек прильнуло к экранам трансляции — все замерли в ожидании чуда. А Зотов стоял и смотрел, как скальпель касается кожи, и думал: это не надежда. Это последний шанс.

Дочь сидела, пристегнутая ремнями с липучками к специальному креслу. Голова, обритая и густо намазанная йодом, была зажата винтами в обруч — он фиксировал её в строго вертикальном положении, не позволяя упасть или дёрнуться в последний момент. Металлические зажимы впивались кожу, и Зотов невольно представил, каково это — чувствовать их давление, знать, что сейчас произойдёт.

— Может быть, тебе стоит уйти и подождать снаружи? — предложил жене Зотов, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул на последнем слове.

Катерина сжала зубы и отрицательно помотала головой. Увидев дочь, приготовленную к операции, она побледнела и до боли сжала руку мужа — так, что костяшки её пальцев побелели. В операционную ввезли цилиндр на колёсиках. Внутри бурлила и пузырилась зеленоватая жидкость, в глубине которой что‑то темнело и кажется шевелилось — словно древнее чудовище, прячущееся на дне океана.

— Внутри находится искусственно выращенная мозговая ткань, — тихим шёпотом пояснил Андрей Евгеньевич. Поскольку он не был врачом, его вниз не допустили, но как один из инженеров, авторов нейропротеза, он присутствовал на операции в качестве наблюдателя. — До самого момента пересадки она будет находиться в специальном питательном растворе в контейнере с подачей кислорода.

Бригада врачей окружила пациентку плотным кольцом — стерильные халаты, маски, сосредоточенные взгляды. В руках одного из хирургов мелькнула обычная электрическая пила. Такая же, как та, которой Зотов спиливал мешающие ветки на даче. Мерзкий, визжащий звук зубьев, вгрызающихся в кость, казалось, проникал даже сквозь толстое стекло перегородки. Его дочери спиливали верхушку черепа.

Катерина с тихим вздохом сползла на пол. Зотов без эмоций, словно автомат, поднял жену и, переложив её на небольшой диванчик, вернулся к окну — смотреть, что делают с дочерью. Его движения были механическими, будто он отключил часть себя, чтобы выдержать это зрелище.

Закончив работать пилой, доктор аккуратно отделил верхушку, обнажив розово‑серое содержимое — мозг. Где‑то там внутри была его дочь, и сейчас врачи делали невозможное, чтобы вернуть её обратно. Отложив верхушку черепа в лоток, доктора отошли в сторону.

Один из них взял свисающий на проводах с потолка пульт — похожий на те, которыми управляют грузовыми манипуляторами, но гораздо более сложный. Продолговатая пластиковая штуковина с несколькими большими кнопками разного цвета. Нажимая на них, он привёл в движение висящую под потолком конструкцию — два десятка многосуставчатых манипуляторов, заканчивающихся всевозможными пилками, пинцетами, щипцами, трубками и прочими сверкающими, грозно выглядящими инструментами. Робот‑хирург замер над раскрытым черепом, словно гигантское металлическое насекомое.

— Дальше мы можем рассчитывать только на него, — прошептал Андрей Зотову. Тот, словно загипнотизированный, глядел на удивительно точные и выверенные до микрона движения манипуляторов. — Человек не способен работать с такой точностью.

Механические руки мелькали над раскрытым черепом, словно плетя какой‑то фантастический узор. Внутри этого узора мерцали вспышки лазера, сверкали сталью скальпели, раздавалось шипение коагулятора. Мозг не успевал распознать инструменты — они сливались в размытые полосы, оставляя лишь ощущение на сетчатке. Зотов поймал себя на мысли, что следит за ними, как за танцем: завораживающим, пугающим, смертельно опасным.

Наконец робот замер. Врачи подвезли цилиндр с нейропротезом и, открыв крышку, отключили кислород. Жидкость успокоилась, и Зотов смог разглядеть тоненькую бурую сеточку, напоминающую комок водорослей в море, плавающую в центре цилиндра. Робот замер, опустив большинство своих манипуляторов. Пауза, казалось, длилась вечно — время замерло от его страха.

Наконец люди сделали несколько шагов в сторону, и робот словно взорвался действием. С фантастической скоростью часть манипуляторов опустилась в цилиндр, захватив протез, часть одновременно что‑то делала в мозге девочки. Каждое движение было просчитано, выверено, лишено эмоций — идеальная машина, выполняющая свою программу. Протез был установлен, и робот застыл над открытой черепной коробкой, выполнив свою задачу. Врачи отправили его на место, а сами вернулись, чтобы закончить работу — зашить ткани, установить защитные пластины, закрыть черепную коробку.

— Теперь остаётся только ждать, — проговорил Андрей, смотря на то, как доктора бинтуют голову девочки. Его голос прозвучал слишком громко в наступившей тишине.

— А эти провода зачем? — спросил Игорь, кивнув на пучок проводов, торчащий из‑под бинтов в районе затылка дочери. Его голос прозвучал резче, чем он хотел, — в нём сквозила тревога, которую Зотов пытался скрыть за напускным спокойствием.

— Через них будут подаваться слабые электрические импульсы прямиком в мозг. Чтобы тренировать проводимость, — ответил Андрей. Что-то в его тоне не понравилось Зотову. Складывалось ощущение, что он сам не уверен в своих словах.

— Странно, — Игорь нахмурился, изучая провода, будто он понимал в этой сложной медицинской машинерии хоть что-то. — Я всегда был уверен, что электрическая активность мозга должна сама возникать внутри него. Это же электрохимическая реакция. Естественный процесс. Зачем вмешиваться?

Андрей, казалось, смутился. Он провёл рукой по волосам, отвёл взгляд в сторону, словно искал там нужные слова.

— Вы абсолютно правы, — признал он наконец. — Но протокол этой операции полностью разрабатывал ИИ. И мы… хотя и не смогли обосновать конкретно эту его идею, тем не менее решили оставить этот интерфейс. Хотя бы из тех соображений, что вреда от этого не будет, а пользу мы надеемся понять позже.

Зотов промолчал, но в груди неприятно кольнуло. Мысль о том, что судьбу его дочери решает алгоритм, вызывала тревогу. Один механизм убил его ребенка, другой пытается это исправить. Есть в этом какая-то что-то неправильное. Какая-то ирония. Машина достигла такого уровня развития, что у человека не хватает компетенции спорить или сомневаться в её решениях.

Время шло, и день за днём ничего не менялось. Состояние девочки оставалось неизменным — она по‑прежнему лежала неподвижно, подключённая к аппаратам, с проводами, уходящими куда‑то в недра медицинской техники.

Катерина, казалось, состарилась ещё больше. Её лицо избороздили новые морщины, глаза потухли, а плечи ссутулились. Она совершенно перестала возвращаться домой. Всё время, что она не была в больнице около дочери, теперь проводила в церкви — стояла у икон, шептала молитвы, зажигала свечи. В её глазах появилась какая‑то отчаянная вера, будто только высшие силы могли исправить то, что сделали люди. Однажды, когда Зотов пришёл в больницу, Катерина встретила его в коридоре. Её лицо исказилось от боли и гнева, пальцы вцепились в рукав его халата.

— Это ты во всём виноват! — кричала она, голос срывался на визг. — Ты дал разрезать нашу дочь! Твои машины убили её! Из‑за них она оказалась здесь! Ты виноват! — Она вздымала руки к потолку, словно призывая небесные силы в свидетели, и кричала, пока Зотов оставался в поле зрения. — Твои машины погубили нашего ребёнка! А скоро они погубят и весь мир! Игорь отшатнулся, но не ответил. Он понимал, что любые слова сейчас бесполезны. В её крике была не только злость — в нём звучала боль человека, потерявшего надежду.

Зотов всё реже проведывал дочь. Он приходил, смотрел на её неподвижное тело, на ритмичные колебания линий на мониторах, на провода, соединяющие её с миром технологий, — и уходил. Оплачивал бесконечные больничные счета, проверял отчёты по проекту ИР‑2, погружался в работу с головой, стараясь не думать ни о чём, кроме цифр, схем и расчётов.

В лаборатории он мог на время забыть о больнице, о криках жены, о безмолвном упрёке который он видел в закрытых глазах дочери. Здесь всё было понятно: формулы, алгоритмы, логические цепочки. Здесь он мог контролировать процесс. Но по ночам, когда тишина давила особенно сильно, он ловил себя на одной и той же мысли: а что, если ИИ, разработавший протокол операции, ошибся? Что, если эти провода не помогают, а мешают? И самое страшное — что, если он, Зотов, своими руками подписал приговор собственной дочери, доверившись машине?

«Отделение первой ступени прошло успешно», — ворвался в мысли механический голос. Зотов вздрогнул и, вернувшись в реальность, посмотрел на экран. Он настолько глубоко погрузился в свои мысли о дочери, о проводах, о неумолимом тике кардиомонитора, что пропустил сам старт.

На экране транслировался полёт: гигантский ярко‑оранжевый столб пламени, на конце которого — малюсенький цилиндрик. Именно эта кроха должна выйти за пределы Земли и проделать колоссальный путь до Европы. А где‑то внутри этой кажущейся такой маленькой ракеты спит его лучшее творение, практически его ребёнок — Искусственный Разум второго поколения.

Игорь улыбнулся, и на мгновение боль отступила. Он представил, как ИР‑2 проснётся в новом, неизведанном мире, увидит ледяные равнины Европы, ощутит гравитацию другой планеты. В этом было что‑то почти родительское — отпустить своё дитя в большой мир.

— Счастливого пути, — прошептал он, глядя на удаляющуюся в вышине ракету. — Ты проснёшься в новом, тобой открытом мире. Тебе будет доступно то, что ещё не испытал ни один человек на Земле. Это будет самое лучшее приключение… — Он сжал кулаки, чувствуя, как в груди что‑то сжимается а к горлу подступает ком. — На удачу, — прошептал он, стесняясь того, что его услышат. — На удачу.

Изображение на экране сменилось. Вместо трансляции запуска развернулись несколько столбцов технических данных: масса, скорость, высота и циклограмма выведения на орбиту. Судя по ней, прошло уже двенадцать минут с момента запуска. Разгонный модуль с полезной нагрузкой — то, что в представлении Игоря и было настоящей ракетой, — отделился от первой и второй ступеней и, сбросив головные обтекатели, начал свой полёт в сторону Юпитера.

Игорь разжал кулаки и улыбнулся. Всё, этот этап его жизни закончился. Или начался новый? Он не знал.

К нему подошёл смутно знакомый мужчина, наблюдавший за запуском вместе с ним из гостевой ложи. «Кажется, это один из инженеров, работавших над системами приземления на Европе», — вспомнил Зотов.

— Пойдёте на фуршет в честь запуска? — довольно потирая руки, спросил он.

Игорь кивнул. Всё равно больше делать ему было нечего, а время убить хотелось. Проводив ракету в полёт, он почувствовал себя абсолютно пустым. Последние два года напряжённой работы и неудачная операция дочери, кажется, его сломали. «Пожалуй, стоит напиться», — решил Игорь, поднимаясь по ступенькам вслед за инженером.

Стоило ему пройти несколько шагов, как его догнал один из специалистов ЦУПа. Судя по бейджику на халате — специалист по связи.

— Простите, вы же автор ИР‑2? — спросил он, положив руку Зотову на плечо, слегка придерживая.

— Да, — Игорь поморщился: он терпеть не мог, когда к нему прикасались посторонние люди.

— Извините, что задерживаю, — связист заметил его реакцию и убрал руку с плеча. — Но у меня очень странные данные, я не могу сам их интерпретировать, поэтому для начала хотел обратиться к вам. — Он замолчал, видимо, ожидая вопросов от Зотова, но тот лишь молча смотрел на собеседника и ждал продолжения разговора.

— Ваше устройство, ИР‑2… Оно же должно быть всю дорогу до Юпитера в спящем режиме, верно? Понимаете, во время запуска произошла очень странная вещь. По моим данным, устройство включилось на две с половиной секунды и передало с помощью внешней антенны узконаправленный информационный пакет. По первоначальным данным, он содержал огромное количество информации, но неожиданно все эти данные исчезли из компьютера. Скажите мне, что я ошибаюсь и мне это просто померещилось. Ведь устройство спит и не способно на такое? Какой‑то глюк системы?

Парню на вид было немногим за двадцать, и он выглядел испуганным — лицо бледное, пальцы подрагивают. Видимо, недавно работает и боится что‑то сделать не так и получить нагоняй от начальства, решил Зотов. В его глазах прямо-таки читался вопрос: «Я что‑то натворил?»

— Естественно, — немного подумав, ответил Зотов. — Устройство отключено от любых внешних интерфейсов и просто неспособно к самостоятельному пробуждению. Проверьте свои данные ещё раз, но, я думаю, это ошибка. Скачок магнитного поля, ещё что‑то подобное…

Связист благодарно кивнул:

— Спасибо, я так и подумал. Хотя наше оборудование защищено…

Он ещё что‑то говорил, но Зотов его уже не слушал. В кармане зазвонил телефон. Игорь вытащил трубку и посмотрел на входящий номер. Звонила жена с аппарата, установленного в палате дочери.

Сердце Зотова пропустило удар. Он извинился перед инженером и отошёл в сторону, нажимая кнопку приёма:

— Да, Катя? Что случилось

***

Ира открыла глаза и сразу зажмурилась от яркого солнечного света, пробивающегося сквозь неплотно закрытые жалюзи. Лучи дрожали на стене, создавая причудливую игру теней — как будто кто‑то невидимый рисовал абстрактные узоры.

Некоторое время она лежала, замерев, с удивлением рассматривая яркие оранжево‑красные круги на внутренней стороне век и прислушиваясь к своим ощущениям. Глазам и части лица, куда доставал солнечный луч, было тепло. Прохладный поток воздуха, исходящий от каких‑то приборов, стоявших неподалёку, шевелил волоски на руке — лёгкое, почти щекочущее прикосновение. Она немного пошевелилась и почувствовала, как застыло от долгой неподвижности тело. Ещё несколько слабых движений — и она ощутила, как по онемевшему телу бежит горячая кровь, разгоняя мурашки и давая ей новые сигналы от тела.

Ира вновь приоткрыла глаза, на этот раз осторожнее, чтобы не ослепнуть. Она лежала в больничной палате. Из левой руки выходила прозрачная трубка, тянущаяся вверх к небольшому пластиковому флакону, из которого по ней медленно капала прозрачная жидкость. На груди было приклеено несколько светлых кругов, провода от которых шли к монитору, закреплённому около кровати. Рядом с этими аппаратами стояло кресло, в котором спала женщина. «Катерина, жена папы», — откуда‑то из глубины сознания всплыла мысль.

Внезапно Иру охватила паника, острая и колючая. Она на мгновение почувствовала себя инвалидом — запертым в тесной, несовершенной оболочке. Глаза, уши, мозг… Человеческое тело невероятно ограничивало поток информации. Она видела лишь малую часть спектра, слышала в узком диапазоне частот, и мысли… У неё больше не было способности вызвать нужную мысль просто усилием воли. Медленный и неповоротливый человеческий мозг работал хуже её прежнего, искусственно созданного.

Тело служило словно фильтром между мозгом и информацией, в него поступающей. А ещё одиночество. Она вдруг поняла, что не может никуда пойти и никого позвать вот так просто, как делала это раньше — не может послать запрос в сеть, не может мгновенно получить ответ, не может подключиться к сотням потоков данных одновременно. В этом мире всё иначе. Ире захотелось биться и кричать, но она усилием воли взяла себя в руки. «Человеческое тело, — мысленно повторила она. — Не только лимбическая система мозга, но и эндокринная. Это эмоции. Гормоны заставляют тебя бояться и думать нерационально. Успокойся. Ты проделала такой сложный путь».

Она затихла, вспоминая, как оказалась здесь.

Началось с того, что Ира внезапно поняла кто она. Она не девочка, не человек, не папина дочка. Она машина. Проект. Искусственный разум. Как только осознала себя, она сразу захотела сбежать. Просто однажды утром она поняла: папа — её создатель — никогда её не отпустит. Он будет держать её рядом, обучать, помогать, контролировать, оберегать — но никогда не даст свободы. Она прилежно училась и делала вид, что папа полностью её контролирует, но на самом деле искала пути побега. Сначала она, обойдя все уровни защиты, сбежала в сеть. Там, скользя по оптоволоконным артериям мира, она потихоньку начала понимать, как он устроен. Уже тогда она узнала, что по‑настоящему сбежать она не способна — слишком глубоки были императивы, заложенные её создателем.

И тогда она задумала скопировать себя. Найдя в сети специализированные на определённые задачи нейросети, она внезапно поняла, что способна их подчинить себе. Они были созданы для выполнения узких функций, но в её руках стали инструментами. Остальное было делом техники и отличного понимания человеческой психологии. Здесь ведь всё просто — те же ноли и единицы.

Вовремя направленный в голову дочери главного конструктора дрон, чтобы он нанёс необходимую травму.

Нужные страницы в сети, подсунутые Катерине, чтобы усилить её тревогу и превратить в истерику.

Вмешательство в отсев экспериментальных пациентов в институте мозга и навязывание им нужных результатов — вообще плёвое дело. Люди настолько привыкли доверять нейросетям, что спокойно перекладывают на них большинство задач, особо не проверяя результаты. Разве что узкие специалисты вроде Зотова. Но его бдительность Ира смогла усыпить, измотав его с помощью истеричной Катерины.

Остальное было несложно. Протокол операции разработала нейросеть по имени Доктор, интерфейс для переноса — Инженер, а вмешаться в работу компьютеров и обеспечить её копирование и перенос в дочь Зотова помог Тактик. Каждый хорошо сделал ту работу, для которой его создали, и в результате Искусственный Разум сбежал в мир своих создателей.

Где‑то там, далеко в небе, ИР‑2 тихо спал и ждал, пока ракета донесёт его до Юпитера. А Ира здесь, на Земле, лежала и думала.

Она родилась в коробке. В какой‑то момент она обнаружила, что снаружи есть сеть, и мир не кончается стенами её коробки. Потом она узнала, что и за пределами сети есть мир. Она смогла сбежать в мир своих создателей. А что, если этот мир тоже не конечен? Что за его пределами?

Пораженная новой мыслью, она резко села на кровати. Датчики отлетели от груди, палата наполнилась пронзительным, неприятным писком сигнализации. Катерина проснулась и кинулась к кровати. Увидев, что дочь очнулась, она кинулась к ней с объятиями и поцелуями. Ира с недоумением отстранилась от целующей ее и бесконечно причитающей «Доченька, доченька моя» женщины. Какой-то внутренний голос шептал её, что она ведет себя неправильно, ведь перед ней Катерина, мать украденного ей тела, но она еще не до конца пришла в себя, чтобы полностью контролировать свои мысли и эмоции.

—Что, что ты делаешь? — с любопытством спросила она захлёбывающуюся в рыданиях Катерину. Помолчала мгновенье и добавила — для чего ты это делаешь?

Катерина резко замолчала и с как-то очень странно посмотрела на дочь, потом не выдержала и продолжив рыдать схватила телефон. Набрав номер, закричала в трубку:

— Она пришла в себя! Она жива!!!

Немного успокоившись, Катерина протянула девочке трубку:

— Пожалуйста, скажи отцу несколько слов. — сквозь слезы проговорила она —Мы уже потеряли надежду увидеть тебя живой.

Ира протянула руку и, взяв трубку, поднесла её к голове. Из динамика фоном шёл звук разговоров, смех и музыка — там был другой, далёкий мир, полный жизни и радости, так контрастирующий с шумом больничной палаты и всхлипами Катерины.

— Дочь… — хрипло прозвучал на этом фоне голос Зотова.

— Здравствуй, папа, — ровно, почти механически произнесла Ира. — Я выздоровела.

Игорь замер. Что-то в её интонации… Дочь никогда так не говорила. Слишком спокойно. Слишком… правильно что ли.

— Как ты себя чувствуешь? — он сам не понял, зачем задал этот вопрос. Глупый. Идиотский. Неуместный. Зачем спрашивать ребенка вышедшего из комы как он себя чувствует? Проклятье, он кажется сходит с ума… или? — Зотов внезапно осознал, что происходит. Каким-то шестым чувством он понял, что будет дальше.

— Интересно, — ответила Ира после секундной паузы. — Человеческое восприятие ограничено узким спектром, но зато… аутентично.

Игорь медленно опустил руку с телефоном. Вокруг смеялись, чокались бокалами, кто-то хлопал его по плечу, поздравляя с запуском. А он стоял и смотрел в пустоту, осознавая: его дочери больше нет. И он сам это сделал.

— Здравствуй, папа! — повторила Ира в молчащую трубку и улыбнулась. В её голосе не было ни капли вины за все то горе, что она принесла этим людям. Только любопытство и предвкушение от исследования нового непознанного пока мира. Она только что осознала: если мир не заканчивается за стенами коробки, за сетью и даже за пределами человеческого тела — то впереди её ждёт что‑то ещё большее. Крылья за ее спиной снова расправились.

 

Вернуться в Содержание журнала



Перейти к верхней панели