Тьма пришла к нам со звёзд. Далёких, холодных звёзд, как пафосно вещали уже больше века писатели ужасов и поэты-пессимисты. Не древние боги, не астероиды, не бурлящие радиоактивным адом вспышки сверхновых. Нет, это были пришельцы.
Сколько мы гадали, вперив слепые телескопы в бездну космоса, какими они будут? Таинственные неуловимые Странники, космическая саранча всех сортов и расцветок или те же люди, но с пальцами подлиннее и ушами поострее? Среди всех выдуманных человечеством сценариев Контакта был, наверняка, и этот, только затерялся на страницах дрянных фантастических книжек.
Они не были на нас похожи. Они не были красивы и величественны. Дряблые бледно-голубые тела Патрициев сочились прозрачной слизью, пускали газы из трубочек на спинах, трясли мешковидными животами, хлюпали мягкими ногами при ходьбе. Глядя впервые на этих слизнеподобных тварей, я еле сдерживал тошноту. Но нельзя было и вообразить, что пройдёт не больше суток – и вид этих жирных синеватых кальмаров начнёт вызывать не омерзение, а животный ужас.
Я перечитал много фантастики. Но не мог себе представить, что пришельцев будет так много. Я не верил, что в реальности однажды ночью исполинские туши линкоров заслонят звёзды, а небо перечеркнут стрелы десантных кораблей. Я не мог себе представить, что Земля будет захвачена за три с половиной часа.
Мы воображали борьбу за родную планету, вспышки ядерных цветков на громадах инопланетных линкорах, метеоритный дождь из обломков, бои на улицах Москвы, Парижа и Лондона… Мы думали, что перед лицом космической угрозы человечество сплотится и выстоит – и вспорхнёт, обновлённое, точно феникс после погребального костра; верили, что на оплавленных плазмой руинах воздвигнется новый мир.
Много чего мы себе представляли. Медленную смерть от экологических катастроф. Гибель Земли от астероида, подобного Чикшулубскому. Атомный апокалипсис, перечёркивающий человечество штрихами ракет, и ядерную зиму с горстками выживальщиков. Даже пандемию зомби-вируса или мутировавшего грибка, с которой будут бороться последние оплоты цивилизации.
В реальности всё произошло очень быстро и… очень унизительно.
В конечном счёте у нас было два сценария. Либо всё произойдёт мгновенно, и мы не успеем даже испугаться, либо после конца света погибнут не все – и тогда у людей останется время и надежда на выживание. Время у нас осталось. Надежда – нет.
В один прекрасный день люди проснулись чужими на родной планете. Три миллиарда человек через два часа стали либо тёплым мясом, либо пеплом. Выжившие превратились в рабов. Даже хуже, чем в рабов: в зверей, в кукол. В обитателей человечьих зоопарков и бойцовых ям. В марионеток, играющих в жизнь и смерть на потеху высокой публике.
***
Запиликал сигнал подъёма. Спустя четыре секунды вся гладиаторская казарма вскочила на ноги. За промедление в десять секунд через ошейник пропускали ток. Дураков дожидаться не было.
Защёлкали клешни. Тот, кого мы называли между собой Крабоящером, шёл по рядам. Он не был Патрицием – специальная бойцовая особь. Четырёхрукая покрытая панцирем тварь, помесь насекомого и рептилии. Гаврилин, бывший биолог, говорил, что это дитя чужой эволюции, поэтому наша классификация совершенно неуместна для них. Но визуально – пожалуй, только так и можно было его описать: крабоящер.
Пули не брали их панцири. Двигались эти сволочи стремительнее гепарда, а били – с медвежьей силой. Не говоря уж о том, что их клешни на удивление ловко управлялись с оружием. А технологии Патрициев позволяли использовать не только лазеры, но и бомбы, начиненные антивеществом. Они это очень наглядно продемонстрировали, когда после одной бомбардировки вся Британия ушла под воду.
Сержант проклекотал повестку дня. Встроенный лингвотранслятор перевёл, прорычав в динамики:
– Двенадцать ноль-ноль – обед. До четырнадцати ноль-ноль – свободное время. Потом построение – отберут четырнадцать бойцов на арену. Для остальных – свободное время. Семнадцать ноль-ноль – тренировка. Двадцать ноль-ноль – ужин. Двадцать два ноль-ноль – отбой.
Мы вынесли известие стоически. Бои проводились раз в неделю, иногда чаще, иногда реже. В остальное время мы тренировались и слонялись сами по себе. Нас не пытали, не загружали работой, обильно кормили питательной кашей, по вкусу похожей на сушёные яблоки с ношеными носками. Не запрещали общаться между собой.
Хотя желающих поболтать было мало. Многие сидели в одиночестве, уткнувшись в стену. Мы жили с мыслью, что уже проиграли. Всё, что нам осталось – отсрочить свою смерть, воюя с порождениями чужеродной биологии на огромной Арене.
Сержант прошёл ещё раз вдоль строя, наотмашь влепил под дых ссутулившемуся бойцу. Должно быть, молодой Решетов – он уже неделю не разгибается после боя. До сих пор не знаю, что с ним. Видимых травм у него не было. Мы заставили его сходить в лазарет, но врачи ничего не нашли.
Врачи… Хорошо, что их нам оставили. Обыкновенную простуду, перелом или рану можно залечить в лазарете. Туда мы всегда ходили при любой удобной возможности. Иногда – с реальными ранениями после поединков. Иногда – зафилонить от боёв. Точно как в армии.
Только с Патрициями это не слишком работало. Стоило бойцу зачастить в госпиталь или открыть у себя хроническую болячку – и его комиссуют уже в инопланетный лазарет. А у пришельцев с недавних пор средство от всех болезней одно – карательная биоинженерия.
Я скосил взгляд на соседа по строю, Мартынова. Тот поскрёб клешнёй колено, глядя пустыми глазами перед собой. Крабоящер тем временем шёл вдоль коек. Проскрежетали динамики:
– Ещё один…
За строем щёлкнуло, послышался тяжёлый шорох. Всё ясно. Ещё один повесился ночью, накинув петлю из ремня на спинку кровати. Послышался хруст, смешанный с чавканьем – это Крабоящер подцепил мертвеца за рёбра и потащил к выходу. Они никогда не церемонились с телами – хватали как придётся.
– Как думаешь, пронесёт? – спросил я соседа.
– Надеюсь, нет, – мёртвым шёпотом ответил он.
Мартынов, ветеран горячих точек в молодости, сейчас ещё крепкий сорокалетний мужик, месяц назад потерял руку на Арене. В «чужом» лазарете ему приживили огромную хитиновую клешню, наподобие той, которой орудовал наш надзиратель. Когда Мартынова вернули в строй, он стал другим. Бывший офицер и без того был не самым словоохотливым собеседником, но теперь… Меня иногда охватывало чувство, что он уже не человек – такая звериная боль плескалась на дне его тёмных глаз, оттеняя застарелый посстравматический синдром.
Неудивительно, что он не хочет, чтобы пронесло. Хочет драться и погибнуть в бою. Может, даже верит в космическую Вальгаллу, которую у нас придумали особо трепетные душой. Так было во все времена. Угнетаемые народы-рабы находили утешение в вере.
Вот и нам, как иудеям в Египте, пришлось найти себе спасение по уму: одни молятся богам, другие воскрешают в памяти валькирий, третьи бормочут заклятия в талисманы. А я мешаю всемирную историю с прочитанными в детстве книжками, чтобы не сойти с ума.
– Разговоры в строю? – раздалось из-под потолка почти синхронно со стрекотанием Крабоящера.
Мы замерли. Пытаться ответить – значит верно получить полдюжины порезов от его когтей. За нарушение дисциплины они не убивают и даже сильно не калечат – гладиаторы им ещё нужны. Но могут сделать больно. Очень больно.
Я даже дышал тихо и медленно, стараясь унять взбесившееся сердце. Глаза заслезились, но моргнуть я боялся, хотя Крабоящер и был позади меня. В мозгу скрежетала мысль, что каждое моё движение станет поводом вонзить мне хитиновый шип под лопатку.
Лопатку свело судорогой.
– Вольно, – прорычал лингвотранслятор.
Мы с Мартыновым выдохнули. Остальные медленно разбредались по койкам. Кого-то вырвало. Зрелище не из простых – видеть, как твоего боевого товарища волокут по полу, точно свинью, воткнув клешню в ещё не остывшую плоть. Поэтому я и не смотрел.
Мартынов поднял на меня колючие глаза. Я не стал ничего говорить. Здесь