В начале был сон, и сон был кошмаром. Человек, которому снился сон, умирал. Смерть всегда страшна, но его смерть можно было бы назвать милосердной, если бы не одно: человек страстно, до безумия, хотел жить. Человек был молод, силён и зол. Зол на сковавший мир холод и на людей, чьи неподвижные тела видел повсюду. Злость удержала его на ногах, когда другие сдались, а жажда жизни толкнула вперёд. Сделав первый шаг, больше человек не останавливался. Как бы ему ни было трудно, больно и одиноко, человек продолжал идти и даже когда боги, не способные постичь его страстную, безудержную жажду жизни покинули его, человек продолжал жить.
Человек был настоящим бойцом. Дерзко глядя в белые глаза смерти, он упорно шёл вперёд. Шаг за шагом, пока тело подчинялось велению мозга; шаг за шагом, пока движение не поглотило его разум настолько, что он забыл себя в движении. Он продолжал движение даже тогда, когда одежда от мороза потрескалась и рассыпалась в прах, и даже когда метель содрала кожу с его тела. Он шёл, так и не заметив, что оставил позади и свет, и холод, и белоснежную вьюгу, он не заметил, как его окружила тьма. Он хотел жить. Несмотря ни на что, он не собирался сдаваться. Ничто не могло остановить его. Даже смерть отступила, пропуская в мир бессмертия его жажду жизни. Человек переступил границу, не заметив, что жизнь осталась позади.
Тьма приняла это мятежное создание, тьма изменила его до неузнаваемости. «Ты хочешь жить? – говорила она. – Тогда плати. Отдай мне себя. Отдай своё тело, отдай свою душу, отдай свою память, отдай мне всё, что в тебе есть. И тогда я позволю тебе остаться со мной. Человека не будет, но Ты будешь жить». Ненасытная чёрная тьма шептала сотней разных голосов, и он отдавал, он готов был отдавать, он хотел отдавать, и так, капля за каплей, он отдал всё. Человек вывернул наизнанку свою душу и досыта накормил тьму своей силой, своей отвагой и своей болью. Он доверху заполнил бескрайнюю бездну трупами потерянных родных и близких; он отдал ей всех, кого знал и кого помнил. Чувствуя облегчение, он делился с тьмой их страданием, их криками; он отдал ей страх обречённости и своё бескрайнее белое одиночество. Он отдал последний вздох умирающего человечества. Он почти растворился во тьме, но раствориться значило обрести покой, а покой – это совсем не то, чего он желал. Почему тьма не забрала его желание? Быть может, тьма достигла точки насыщения или просто захлебнулась необузданным желанием человека. Тьма перестала требовать. Она брезгливо отстранилась от бывшего человека, от опустошённого, потерявшего форму, горящего безумием сгустка желания, которое теперь даже не помнило, что так страстно желало.
Как долго продолжалась его сумасшедшая гонка? На этот вопрос не смогло бы дать ответ даже время. Потому что время – божество реальности. А над ним оно больше не имело власти, и для мира, в котором он теперь жил, время не имело значения. Вечность распахнула бывшему человеку свои объятия. Вечность. Когда безумие остановило свой бег, то, что раньше было человеком, назвало себя Вечностью. Потом оно стало Голодом. После – Жадностью. Внутри себя неизменно оставаясь Желанием, снаружи оно менялось и меняло имена. Оно было Любопытством, Страстью, Отчаянием, Злостью, Одиночеством, Осторожностью. Слова приходили извне вместе с пониманием.
Вечность впала в тихую, вечную дрёму, а Голод, поглощая всё, что попадалось на его пути, не чувствовал удовлетворения. Жадность пожирала себя изнутри и потому не имела смысла, Любопытство, всё сильнее разжигая Жадность, пробудило Страсть. Страсть не ведала покоя, она искала. Страсть была беспредметна, непонятна, но она стала идеальной спутницей вечного Желания. Бывший человек не пытался вспомнить чего так страстно желает, потому что не знал, что такое память. Он искал.
Медленно, очень медленно, вслед за бесконечными поисками пришло осознание того, что Страсти, не понимающей, что ищет, никогда этого не найти, никогда не достичь желаемого, а даже если оно будет рядом, Страсть этого не поймёт и никогда им не завладеет.
Тогда бывший человек взял себе новое имя. Он стал Отчаянием. Отчаяние бродило в поисках того, кто поможет ему с ответами. Оно говорило со всем, что встречалось на его пути, оно терпеливо стояло в ожидании ответа, даже если у его собеседника не было рта, чтоб ответить. Однажды поняв свою ошибку, оно стало спрашивать только у тех, кто мог говорить. Однако никто из Говорящих, как Отчаяние их назвало, ему не отвечал. Тогда Отчаяние решило, что выглядит как-то неправильно и сделало себя похожим на Говорящих.
Только дав Говорящим имя, оно увидело, как их много. Они встречались повсюду: смотрело ли Отчаяние на пустыню, океан, бесконечно далёкие звёзды, оно везде видело Говорящих. Вот только, как бы долго оно ни спрашивало, никто не отвечал. Все говорили между собой и смотрели в пространство, будто Отчаяние было прозрачным.
Однако то, что раньше было человеком, не умело сдаваться. Превратив Отчаяние в Злость, гримасу вежливости в оскал ненависти, она продолжила свои поиски, но теперь она не мучилась от того, что у поисков не было цели. Злости цель не нужна, она сама создала себе цель – Злость нашла себя в уничтожении. Злость отрастила клыки, чтобы впиваться в беззащитную плоть и когти, чтобы рвать её на части, но она ненавидела столь многое, и чтобы уничтожить всё, она отрастила большие белые крылья. Сияющий белый привлекал её как неизбежность. От головы до пят Злость оделась в белое. Взмахнув крыльями, Злость поднялась над миром и увидела, что на самом деле мир не один. Злость распознала великое множество миров, но из-за того, что все их связывало пока ещё непонятое Злостью сходство, она назвала все их одним именем – Мир.
Злость сделала себя свободной, и отныне ничто не могло остановить её движения, и она пошла против. Против всего. Сметая все преграды на своём пути, Злость кричала: «Я здесь! Заметь меня! Узнай меня!», но Миры оставались глухи и немы. Были Миры, и была Злость. Они существовали отдельно друг от друга, в параллельных плоскостях, и не было точки, в которой они могли бы соприкоснуться. Тогда Злость утратила смысл существования и стала Одиночеством.
Одиночество сложило крылья, но не оставило поиски, не требуя больше ответов, оно вдумчиво разглядывало всё, мимо чего проходило. Одиночество не нуждалось во внимании и в утешении и всё же ему стало легко, когда оно осознало устройство своей Вселенной и в то же время грустно от того, что кроме него никто этого не понимал. Каждый Говорящий был замкнут в скорлупе собственного Мира. Каждый думал лишь о себе. Каждый видел лишь себя. Только Одиночество видело каждого по отдельности и всех вместе, слышало их голоса, невидимым вторгалось в их бессмысленные крошечные мирки. Одиночество могло бы сменить имя и стать Наблюдением или Исследованием или даже Богом, потому что в каком-то моменте Одиночество осознало не только свою уникальность, но и бесконечное могущество, но ему нравилось быть Одиночеством.
Постепенно Одиночеству понравилось наблюдать вечную битву постоянства с изменчивостью, разрушения с возрождением. Оно с упоением наблюдало за тем, как Миры рассыпались в прах и возрождались из пустоты. Изредка Одиночеству что-то нравилось настолько, что оно протягивало к этому руку, желая удержать рядом с собой, но его прикосновения убивали. Тогда Одиночество расправило крылья и обратило свой взор вниз, во тьму, туда, откуда подгоняемая Любопытством, пришла Страсть.
Спускаясь всё глубже и глубже, меняя всё вокруг и изменяясь само, Одиночество пристально вглядывалось в сгущающуюся тьму. То, что давным-давно забыло, что являлось человеком, не понимало, почему чёрная бездна так сильно манит его. Что-то в ней было. Что-то без чего оно больше не могло двигаться вперёд. Одиночество расправило крылья и бросилось к своей цели. Чем глубже опускалось Одиночество, тем меньше оно встречало Говорящих. То, что обитало в преддверии чертогов тьмы, было другим. Оно не говорило. Оно жевало, хрустело, разрывало, и оно не умирало от лёгкого прикосновения. Чтобы беспрепятственно продвигаться дальше, Одиночеству пришлось вернуть свои острые клыки, длинные когти и белые одежды убийцы. Но даже теперь Одиночество не сменило имя. Потому что привыкло или думало, что привыкло.
Одиночество подобралось так близко, что ему открылась прозрачная глубина бездонной тьмы и её едва заметное дыхание. А ещё Одиночество услышало голос. Очень-очень далёкий, очень тихий голос. Тьма говорила с ним, и что-то внутри Одиночества отзывалось острой сжимающей болью на звук этого голоса. Голос звал. «Иди ко мне», – говорил голос. «Иди, иди ко мне», – повторял голос снова и снова. Кто-то заметил его, кто-то говорил с ним, кто-то звал его! Вырвавшееся на мгновение Отчаяние зарыдало от счастья, Злость презрительно хмыкнула, Жадность рвалась вперёд, но правила устанавливало Одиночество. Холодное рассудительное Одиночество, успокоив вспыхнувшее Желание, хорошо обдумав и проанализировав накопленные наблюдения, сменило имя на Осторожность. Тьма тут же всколыхнулась и закричала:
– Это неверное имя, приди ко мне, я открою тебе твоё настоящее имя.
– Что ты возьмёшь за моё имя? – спросила Осторожность.
– Тебя, – ответила тьма.
– В таком случае я останусь без имени. Прощай! – сказала