Я чувствовал тошнотворную вонь, словно стоял над трупом, который несколько дней пролежал под знойным солнцем. Вонь удушливой петлёй перехватила горло и не дала шанса просипеть:
– Обвал…
Стена мусора высотой в трёхэтажный дом рывком сдвинулась и рухнула на стоящего внизу человека. Он успел повернуться, ринулся в мою сторону и даже вскинул руку, будто я мог ухватить её на расстоянии десятка метров.
Как каток. Влажный каток, который состоял из мусорных отходов: кульки, различные коробки, ящики, яркие кляксы вещей.
Вместе с заваленным человеком закричал и я. Это помогло. Я подскочил на колченогом стуле. Он зашатался и попытался упасть. Я устало осел, пытаясь выровнять дыхание.
– Тихо, тихо, это просто сон, – проговорил я и постучал по левой половине груди.
Сердце, которое истерично бились под шерстяным свитером и рёбрами, недоверчиво стало затихать. Я постучал ещё несколько раз, пытаясь унять сердцебиение. Вроде помогло…
Себе же я врать не стал – не к добру мне снится этот завал. Каждый раз не к добру. Закемарил я за столом ещё засветло, а теперь за окном наползала чернота, намекая, что пора включить свет. Я слепо пошарил, наткнулся на книгу, чуть дальше на гранёный стакан с небольшим сколом, и наконец-то на керосинку. Щёлкнула зажигалка, язычок пламени осветил моё жильё. Небольшая коробка с залатанными стенами и жестяной крышей. Подле окна – стол, позади – кровать и тумбочка. Впереди скудная кухонная утварь и моё спасение во времена осенних холодов, старая буржуйка. Пора её топить, но дров маловато, и я экономил, как старый нищий. Хотя, так оно и есть, скоро разменяю седьмой десяток, а всё на помойке обитаю. Часы на стене снова остановились. Аномальная у нас местность, часы бунтуют, техника отказывается работать.
Вместе с дурным сном пришёл и дождь. Я почуял звуки капель, которые начали бить по жестяной крыше, грязное от времени стекло покрылось водной рябью. Тут же заломили колени, словно я прополз от помойки до самой столицы.
Я провёл рукой по лицу, стараясь скомкать паутину липкого сна, и тут снаружи затявкала собака. Далёко. Я накинул на плечи тёплый кожух и, пошаркав по деревянному полу, открыл дверь.
Холодный ветер ворвался в помещение, а вместе с ним и полиэтиленовый кулёк, который резво закружил у меня под ногами.
– Ну, ты точно лист осенний!
Да, я иногда разговариваю сам с собой. Долгая жизнь бобылём меняет человека, а звук пусть даже и собственного голоса помогает не сойти с ума.
Снова залаяла собака, потом в тёмном небе расцвела молния – толстая, кустистая, разломала помоечное небо на неравные части. Я вскинул руку, защищая глаза от вспышки.
Гром жахнул через секунду – вернее, два грома. Первый раскатисто пробежался поверху, да так, что жесть на крыше затрепетала, а вот второй… Более тихий, но злой. Раздался визг собаки.
– Выстрел… Теперь точно жди гостей.
Гостям я всегда рад. Но не тем, что приходят со стороны Ямы во время дождя.
Я прикрыл дверь и, стоя под небольшим козырьком, любовался свалкой. Именно сейчас, когда дождь начал смывать налёт серости, когда воздух наполнялся чистотой, именно в это время я любил свалку. Ровно на пять минут – и так до следующего дождя.
Свежий воздух защекотал мне ноздри, как аромат дорогого парфюма, радовал даже холодный ветер, который подло забирался под свитер.
– Живём… – выдохнул я.
Пять минут. После в канавах потечёт чёрная жидкость с резким запахом. Многометровые кучи мусора станут шаткими, сколькими. Поход по горам во время снегопада покажется детской прогулкой по сравнению с гулянием по дождливой помойке. Да и те же собаки, которых в нормальный день можно отогнать палкой, станут злыми и нервными…
Нет, только пять минут – и баста.
Дождь усиливался, и я перестал чуять собачий скулёж. Далёко ещё стрелкам до моей хибарки. Кого же нелёгкая погода ко мне занесёт? Кто стрелял? Пришлый? Скорее всего. Им лишь дай показать себя хозяином свалки, любят стрелять то в собак, то в чаёк. Постоянные жители свалки привыкли договариваться с ней и её обитателями.
Эх, главное, чтобы не Юрца прибило к моей хижине. Крепкий мужичок, младше меня на два десятка лет. Кажется, в черепной коробке мысли нормальные бродить должны, а он всё про деньги и водку думает. Кем был в прошлой жизни? Не принято у нас об этом говорить, до боли в челюсти не принято…
Хотя Юрца нашим и считать-то нельзя: залётная птица, как чайки, что облюбовали свалку. Так же и он, налётами кормится, обирает кого может, «решает дела», как он сам привык выражаться.
Ветер начал затихать, а вот дождь встал стеной, серебристые нити словно сшивали неровную поверхность свалки с тёмным небом. Потому я, когда очнулся от кошмара и решил, что настал вечер. Теперь же понял: обманула погода. Не сезоны, а всё вперемешку. Должен уже привыкнуть, погода меняется быстротечно, за полчаса такие тучи нагоняет, что кажется, сверху положили крышку гроба.
Грохнуло.
– А это гвозди забивают, – пробормотал я. Постучал по груди. Сердечко успокоилось. И тут на дорожке появились гости.
Молодого я узнал, хотя встречал не часто. Он подволакивал ногу, тащил за плечами туристический рюкзак. Светлая куртка с капюшоном скрывала лицо, лишь куцая бородка виднелась. Вот странно, с каждым годом газету читаю всё с большим трудом, а вот вдаль вижу всё чётче и чётче.
Мишка Хромоножка. Пацан, уже год ползал по свалке. Иногда забредал, иногда приносил что-то ценное.
В этот раз он вёл к моей хижине крепкого мужика. Тот двигался налегке, но позади молодого Мишки. Я недовольно поморщился – пускать впереди себя пацана, словно смертника по минному полю… отдаёт нехорошим душком. Или зря наговариваю? Вдруг Мишка сам решил подработать проводником?
– Дед Пантелей, принимай гостей! – звонко проорал Мишка.
Они медленно и неотвратимо, как туча, подступили к моей хижинке.
Второй, спрятав сигарету в кулаке от нитей дождя, выпустил дым.
– Да, Пантелей, доставай стаканы и закуску, дела решать будем.
– Собаку в такую погоду не выгонишь, а гостей тем более. – Я открыл дверь, приглашая зайти, – это ты, Юра, стрелял в собак? Из чего?
Юрец ухмыльнулся. Неприятное у него лицо. Вроде и шрам не уродует, и черты правильные, а вот какая-то асимметрия. Словно он одновременно пытается улыбнуться и плюнуть.
– Собакам – собачья смерть, – произнёс он и вломился в мой дом как к себе, даже не стряхнув грязь с высоких берец.
– Дед Пантелей, помощь нужна, – произнёс Миша. – Пустите погреться?
– Угу, дай попить, а то так есть хочется, что переночевать негде, – угрюмо пошутил я, – ноги вытирай…
– Конечно, я традиции чту, – произнёс хромой.
Бородка русая и клочками не придавала Мишани ни лишних годков, ни солидности. Глаза живые, серые, а вот нос уныло нависал над верхней губой. Сколько же тебе лет? Чуть больше совершеннолетия?
Я, перед тем как зайти крайним, вытер подошвы о старый коврик, стряхнул капли дождя и пробурчал:
– Чего на Свалке боишься – то и случается… Вот какой был шанс, что ливень принесёт вместе с мусором и Юрца? Ладно, не выгонять же их, не по совести это, посидят, переночуют – и вольному воля.
В моей хижине уже наводили порядок. Юрец, оставляя мокрые следы, развесил мокрую курточку и примостился на колченогом стуле. При свете керосинки черты его лица заострились, он стал походить на голодного волка, который долго бежит вдоль красных тряпок.
– Пантелей, я Хромоножке так и сказал: Пантелей нормальный мужик, примет нас и поможет! – громко воскликнул он. – Давай, растапливай свою печку, а я пока на стол накрою!
Я посмотрел в зеркало с трещинками, похожими на паутинку. Рыжие волосы, лысина и морщины. Хотя, на вид мне больше шестидесяти не дашь, зато запал молодецкий давно пропал. Или это мудрость проявляется? Раньше-то за следы на полу, да за не вытертые ноги после хождения по отходам взял бы за шкирку и вытолкал под дождь. А по молодости мог ещё и кромкой полоснуть, чтобы этот Юрец дорогу сюда забыл навечно…
– Так, Мишаня, давай мне рюкзак и быстрей разжигай! Проклятая свалка… Весь мир теперь смердит! Как вы тут живёте? Вонища, как в сортире, говно к штиблетам пристаёт, пройти нельзя… А эти кучи… Проклятый мир! Мы сегодня коляску обнаружили, а там кукла – ну как настоящая! Я толкнул коляску, а кукла как заорёт – мама! Мишаня чуть в штаны не наложил с переÐ