«И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя».
Откровение Иоанна Богослова (13.15)
Обтянутую багровой кожей стальную дверь с латунной полированной табличкой «Адвокат П. Г. Рубикс» сегодня открыл седой и лысоватый, словно побитый молью, старикан. Трёхцветный, похожий на ливрею халат нелепо топорщился вокруг его нескладного тела. Подобострастно-надменная улыбка застыла на одутловато-белом с красными прожилками лице.
— Могу я видеть Павла Германовича? Нам нужно обсудить… — начал объяснять ему Сергей.
Выпуклые жабьи глаза профессионально-оценивающим взглядом обшарили одежду посетителя.
— Хозяин спит! — брезгливо фыркнул старикан и рывком захлопнул дверь.
«Н‑да… — подумал Сергей. — А вид у меня, действительно, не блестящий! Что и говорить? Костюм помят, ворот рубашки засален… Забрызганный грязью плащ и широкополая шляпа смотрятся более чем странно. Особенно сейчас, в утренние часы…»
Впрочем, окажись на месте нового слуги женщина любого возраста, Сергей прошёл бы фейсконтроль без труда. За яркую красоту и атлетичную фигуру дамы прощают кавалерам ещё и не такую небрежность в одежде. Но о женщинах молодой человек давно уже не думал. С этим в его жизни было покончено.
Не то, чтобы Сергей вообще отказался от контактов с прекрасным полом. Просто, после того, как два года назад его предали две самые близкие женщины, сестра-погодка и гражданская жена, парень общался только с уличными проститутками. Секс по прейскуранту, плата по таксе… И никаких бесед по душам.
«Торчать в подъезде бессмысленно, — пересчитывая ботинками ступени, думал Сергей. — До булочной метнуться?.. Там телефон-автомат. Похоже, ещё рабочий… Нет, без толку! Мобильник наверняка отключен. Да, и стационарный тоже… Лучше — в парк. Погуляю полчасика. К одиннадцати Германыч по-любому проснётся… Вот, блин, невезуха! И надо же было, чтобы он именно вчера допоздна засиделся?! А Бориса уволил и нанял этого… Долбошлёпка!»
Так сами собой мысли Сергея соскользнули на нового слугу… Наглого, надменного, бесцеремонного. Парень вдруг явственно представил себе, как сжимает в руках его складчатую, будто у черепахи, шею. Как с приглушёнными хрипами из дергающегося тела вытекает пересидевшая в нём все сроки поганая лакейская душонка, а из побелевшего от ужаса рта вываливается распухший тёмно-синий язык…
Нет, стоп-стоп-стоп! Притормозив у окна, Сергей вытащил из кармана плоскую бутылочку-фляжку. И два коротких, обжигающих горло глотка вернули его разум из манящей, затягивающей в себя бездны. «Как всегда после дела… — мысленно усмехнулся парень. — Трудно вовремя переключиться!»
Дорожка, попетляв между деревьями, вывела Сергея Хромова к берегу пруда, прямо под палящие лучи не по-утреннему жаркого солнца. Здесь парень остановился, закрыл глаза и замер, пытаясь поймать мимолётные ускользающие ощущения. И в какой-то миг ему показалось, что зной струится уже не только с неба. Им пышет стена успевшей нагреться беседки, его источает бетонный настил площадки для игр, им напитана истёртая ногами асфальтовая дорожка, и даже грязно-зелёная вода, как кажется Сергею — тоже добавляет свою лепту. Возможно потому, что со стороны пруда сюда явственно доносится удушающий запах влажной плесени с примесью древеснотравяной гнили.
Неужели есть прогресс? Хорошо бы! А то они с учителем больше года на одном на месте топчутся. И уже начинает казаться, что целую вечность…
* * *
— Ты чего в такую рань заявился? — с притворным недовольством и затаённой надеждой в голосе ворчит Павел Германович. — До обеда подождать не мог?
— Извините, учитель! Но мне показалось, что… — Сергей многозначительно замолчал.
— Ладно, пошли в кабинет! Семён, ты нам больше не нужен.
Слуга поклонился и отошел в сторону. Сергей занял его место за спиной Павла Германовича и покатил инвалидное кресло учителя в «святая святых» этой громадной квартиры — куда не только обычным гостям, но и работающим в доме слугам, входить было строжайше запрещено — в личный кабинет хозяина.
Впрочем, кабинетом оно только называлось… Это было огромное, площадью больше ста квадратных метров, помещение, каждый из углов которого концентрировал в себе инструменты и атрибутику одного из хозяйских увлечений. В зависимости от направления взгляда, оно могло показаться и тренажёрным залом спортсмена, и мастерской писателя, и историко-археологической библиотекой, и даже лабораторией алхимика.
На стенах и квадратных колоннах в несколько рядов располагались репродукции картин, фотографии глиняных и деревянных табличек, берестяных грамот и папирусов. На свободных местах полосами, а то и целыми простынями, висели скреплённые степлером копии страниц старинных манускриптов. Кое-где прямо на стеклообоях чёрным и красным маркером были нарисованы сансары и пентаграммы, германские руны и китайские иероглифы.
Из картин Сергей помнил только «Чёрный квадрат», «Чёрную сотню» и «Чёрный передел», среди табличек узнавал лишь шумерские, а большая часть остальной коллекции сливалась перед его глазами в единое пугающе-неясное целое, категорически отказываясь разделяться на доступные пониманию составляющие. Такими же чужими казались Сергею и большинство украшавших обои таинственных символов.
В научном оборудовании парень понимал ещё меньше, а потому уютно чувствовал себя лишь среди тренажёров спортивного уголка, да рядом с массивным рабочим столом, за которым они с Павлом Германовичем устраивали совещания, а иногда и просто беседовали «за жизнь».
Стол этот устрашающими размерами напоминал вставшего на колени слона. Архаичный дубово‑кожаный верх гиганта скрывал вполне современную электронную начинку. Благодаря ей адвокат Рубикс, не покидая удобного кресла, мог управлять практически всеми электронными и механическими устройствами, которые имелись в комнате.
Был у стола и ещё один секрет: при нажатии определённой комбинации клавиш из правой его ножки выдвигался искусно скрытый пластиковый контейнер, и прямо в руку сидящего в хозяйском кресле человека утыкалась рукоять полностью снаряжённого Глока‑19. Причём, патрон уже был в стволе, оставалось лишь снять пистолет с предохранителя.
Пощёлкав клавишами ноутбука, Павел Германович дождался, пока автоматика наглухо закроет шторы, создав в комнате тёмно-серый сумрак.
— Ну, пробуй! — кивнул он в сторону стоящих у стола весов. — О делах позже расскажешь. Вижу ведь же — не терпится…
Сергей встал на платформу и затаил дыхание. Учитель щёлкнул последним тумблером, повернув до положения «вертикально» планки жалюзи. Теперь в темноте было видно только табло на платформе.
— Девяносто семь и двести сорок шесть граммов, — прочитал Павел Германович. — Посмотрим, что при свете…
Жалюзи уехали вверх. Шторы раздвинулись.
— Девяносто семь четыреста двадцать четыре, — грустно произнёс Сергей. — Разрыв массы: сто семьдесят восемь граммов. Всё как в прошлый раз. Значит, идея только казалась хорошей…
— А что хоть за мысль была?
— Вы новости ещё не смотрели?
— Погоди, сейчас яндекс открою! Что искать-то?
— Бандитская разборка, промзона у платформы Моссельмаш.
— Так, так… А‑а‑а, вот: на пустыре у заброшенного складского комплекса… Двадцать семь трупов! Все твои?
— Больше половины, — вздохнул устроившийся на гостевом стуле Сергей. — И всё зря! А я‑то думал, вот оно: зло, которое и не зло вовсе! Город родной от бандитов зачистил… Казалось, прямое попадание: «… доброе дело, но злыми руками»! А в результате?..
— Ладно, не переживай! — лукаво усмехнулся Павел Германович. — Всё у нас будет… Со временем. Кстати, я ночью новый перевод формулы закончил. Хочешь послушать?
Сергей устало кивнул. Формула. Это значит — в стихах. Опять в стихах, снова в стихах. Может, им стоит хоть раз взять за основу прозаический вариант, и не пытаться его зарифмовать. Впрочем, резоны у