Утром на Сухой речке
В погожее апрельское утро солнышко выглянуло из-за взъерошенного ельником северного увала на две минуты раньше вчерашнего. Выглянуло, привычно лизнуло взявшийся нежной зеленцой ольховник, плеснуло оранжевой теплотой на стволы сосен и скатилось на празднично убранную подснежниками луговину. Было отчего спешить светилу. Не очень-то щедра уральская весна, а забот у него и в самом деле невпроворот. Скольких еще возродить, скольких укрепить, вырастить, в жизнь направить. И на все солнышка в обрез, еле хватает.
По соседству с луговиной, в зарослях пихтача, затаилась маленькая полянка с торчащими на ней обломышами прошлогодних пиканов. Солнце успело и туда заглянуть. Под его проворными лучами бурая шерсть, что дыбилась на горбатой спине лосихи, заблестела, словно подернулась лаком. Лосиха лежала на полянке у корневища. большой березы. Тяжелая голова ее сонно клонилась к земле, взгляд карих глаз был туманен, спокоен. И то ли от первого тепла взошедшего солнца, то ли от материнского счастья веки смежались. Подвижными были только уши лосихи. Неся бессменную вахту, они то вздрагивали, то медленно поворачивались в сторону лесных звуков.
В ногах лосихи неугомонно ерзала нескладная угловатая новорожденная лосюшка. Силясь удержать ускользающий сосок, лосюшка упрямо тыкалась в материнский живот носом, топталась на немощных, согнутых уголками коленцах и норовила вздыбиться, но еще слабые ноги подламывались, и ока валилась на бок, под брюхо матери. Однако беспомощность не приводила ее в отчаяние. Всему свой срок. Скоро, совсем скоро она все равно бы совладала со своей немощью, и все бы пошло как положено в лосиной семье.
Но вот голова лосихи вскинулась, уши насторожились, а расслабленное покоем тело мигом налилось силой. И лосюшка перестала буянить, замерла, подломив под себя нескладные ноги. Горбоносая голова ее слегка покачивалась. Для слабенькой, неокрепшей шейки она была непосильно тяжелой.
С покосов, что сбегали к речке с лесного увала, ясно слышались людские голоса. Веселые и звонкие, они звучали все ближе и вот уже выкатились на соседнюю луговину. Вскочив на ноги, лосиха внимательно смотрела на приближающихся людей. Ее охватил страх. Отбежав от кромки поляны, она нерешительно потопталась на месте, потом кинулась к лежащей в жухлой траве беспомощной дочери и так ковырнула ее мордой, что та чуть было не перевернулась на спину. Однако, подчиняясь велению матери, лосюшка засуетилась. Попыталась вскочить, но ноги вихлялись, и сна падала и падала. Наконец, все-таки поднялась. Пытаясь найти устойчивое положение, она сильно раскачивалась и часто переступала копытцами, но все же стояла. Мать нервничала. Она еще раз подтолкнула лосюшку мордой и, видимо, желая увлечь ее за собой, медленно двинулась к лесу. Но в это время голоса непрошеных гостей прозвучали совсем рядом, и лосиха не выдержала. Разом ускорив шаги, она скрылась в густых зарослях пихтача.
В отчаянной попытке последовать за матерью, маленькая лосюшка суматошно затопталась на месте, сунулась вперед, но ноги разъехались в стороны, подломились, и она, обессилев, повалилась на землю.
Гололобый мальчишка, опрометью выскочивший на полянку, замер и несколько мгновений, не шелохнувшись, растерянно взирал на лежащее перед ним странное существо. Но вот, придя в себя, парень лихо закинул кепку на голову, повернулся и заорал что есть мочи:
— Ре-бя-ята! Айда скорее сюда!
Кучей выскочила на поляну малышня. Стоя полукругом перед находкой, мальчишки и девчонки от внезапно охватившей их растерянности не могли проронить ни единого слова. Смотрели на живое чудо.
А парнишка уже освоился, пояснил:
— Лосенок это. Вишь, от матери отбился. Не бойтесь!
Он смело прикоснулся к ее угловатой спине ладонью. Ребята, как по команде, галдя и отталкивая друг друга, сейчас же окружили находку.
— Ой, парни, какой он хорошенький!
— Да это телочка, наверное. Ей холодно, глядите, как дрожит,— перебивая друг друга, галдели ребята.— Пропадет одна.
— Лешка! Давай возьмем ее в школу.
— Она же ходить еще не умеет,
— А мы понесем. Носилки сделаем…
Так вот — пожалели лосюшку, а не подумали, что уносят ее из родного дома. От самых Семеновых покосов до деревни Бродовки моталась она, раскачиваясь из стороны в сторону, на самодельных носилках. Перед ее широко раскрытыми глазами, то опускаясь, то высоко вздымаясь к чистому голубому небу, словно кланяясь ей и прощаясь, все шагал и шагал навстречу пестроголовый лесной вершинник. Несмотря на поздний утренний час, в лесу все еще раздавались птичьи голоса. Но тонули они в неумолчном ребячьем гомоне. Среди громких возгласов настойчивее других слов раздавалось звонкое имя: «Зинка, Зинка!».
И уж, конечно, не горластой ватаге и даже не ее смышленому предводителю не пришла тогда в голову мысль: куда подевалась Зинкина мать?
А лосиха шла за ребятами. Шла сбивчиво, нервно. Не приближаясь слишком к шумной процессии, она то в нерешительности топталась на месте, укрывшись зарослями пихтача, то, высоко вскинув голову, неожиданно смело бросалась следом, чтобы тут же с размашистой рыси сбиться на шаг и в новом приливе неуемного страха замереть на месте.
Необоримый, лютый страх перед человеком был сильнее всего на свете.
Среди людей
У речки Бродовки что ни место — везде брод. Бежит она по галечнику широко, размашисто, в сто струй и нигде себе поуброднее места не вымыла. Только в конце деревеньки чуть поглубже, потому что сбежалась она здесь в одну бойкую шиверу. Шумит между двумя взлобками, лопочет, сердится от того, что ей тесно стало. А все равно мелко. Здесь даже дорожке, что вывернулась из деревенской улицы и скатилась к речушке, и той никакого места не надо. Перемахнула вброд, прорезала клином бугор и прямо мимо Федоровой усадьбы укатила в лес. Словом, ни пешему, ни конному эта речушка не помеха, потому люди и назвали ее Бродовкой. А вслед за речушкой, очевидно, и деревне такое же название присвоили.
Федорова усадебка хоть и стоит за речкой, на отшибе, а тоже относится к бродовскому колхозу. Ну, а то, что оторвалась она от деревенских улочек, от большого хлопотного хозяйства, так это только по причине склонностей Федора к делам и занятиям, требующим тишины и уединения. Ничего не поделаешь. Большой пасеке без образцовой чистоты, без надлежащего порядка и покоя обойтись невозможно. Да и для егерской службы, возложенной на Федора, такая уединенность только на пользу. Что толку, если каждый егерский помысел, каждый лесной поход будет известен людям? Разве так в лесу сбережешь порядок, браконьеру дорогу заступишь?
Хозяйство у Федора немаленькое, а усадебка аккуратная и большой не кажется. На переднем плане изба с голубыми резными наличниками, тремя оконцами смотрит на бегущую от Бродовки дорожку. По левую от нее сторону, на зеленой полянке, выстроились крашеные домики пчелиного городка, а на задах у них, прижавшись к лесу, высится мшанник. По правую сторону от избы — крытый тесом дворик с завозней да огород, ушедший грядками к лесу. И все, А вокруг всего этого из елового сухостойного карандашника ершится ладный заборчик.
Много хлопотных дел у Федора. Особенно в погожую весеннюю пору. Что в лесу, что на пасеке — одинаково. Знай успевай поворачиваться. А тут еще одна нежданная забота навалилась. Прибежала из бродовской школы учительница и прямо с порога взахлеб:
— Беда у нас, Федор Андреич, лосюшка погибает. Три дня назад ее ребятишки из леса притащили От матери она отбилась. Решили спасти, выкормить, а она пищи не принимает. Что делать, не знаем. Жалко ее очень. Совсем плохая стала. А ребята ее уже и Зинкой назвали! — Выложила все разом, стоит, на Федора с надеждой глядит, моргает.
«Ну, что же, история ясней некуда.— Федор молчит, думает — А ты-то куда глядела, милая. Сама, видно, как дите неразумное. Эх, учителка ты учителка!»
Снял белый халат, учительнице табурет пододвинул.
— Да вы садитесь, не волнуйтесь… Три дня назад, говорите, как ваши спасатели из леса зверюшку-то выкрали? Выкрали, выкрали, чего уж там! Ну ладно, три дня, Нина Ивановна, срок большой. Теперь нам лосиху не сыскать, да она и сама уже, наверное, свое дите не ищет. Одним словом, в лес везти — только мучить. В город — тоже без пользы. Значит, надо пробовать самим выходить. Пойдемте, поглядим на вашу пленницу…
Не прошло и двух часов, как на Бродовке под колесами под