Очерк подросткового быта
Начиная в отделе молодежных проблем собирать подростковый жаргон, мы, конечно, предполагали, что этот жаргон поможет, понять образ жизни той части ребят, которая не стремится к телекамерам «12-го этажа», не горит желанием исповедываться перед взрослым миром. Мы догадывались, что выйдем на болячки, которые еще ждут от общества обеззараживающего прикосновения пинцетом ли, просто смоченной в зеленке ватой, что выйдем на опухоли, в которых юноши и девушки еще не видят зловещих метастазов. Словом, эпиграфом к этой работе могло послужить перефразированное «СКАЖИ, и я скажу, кто ты!»
К тому времени, когда мы углубились в филологические изыскания, в жизни подростков многих городов выявились опасные тенденции. Наши эмпирические наблюдения за ростом подростковой преступности подтвердила недавно опубликованная статистика. Но не столь количественный скачок преступлений тревожил, сколь их качественные изменения. На примере Казани многие увидели, что подростковая преступность напрямую связана с уголовным миром. «ЛитеОчерк подросткового быта ратурная газета» опубликовала статью Ю. Щекочихина «Экстремальная модель», в которой делается однозначный вывод людей, осведомленных в «казанском феномене»: «…Причина явления… в длительном замалчивании организованной и профессиональной преступности, которая тем временем НАЧАЛА ВОСПРОИЗВОДИТЬ СЕБЕ ПОДОБНЫХ в молодежной среде». Эксперты «Л Г» сделали вывод, что Казань — не исключение, а лишь экстремальная модель того явления, которое наблюдается по всей стране. Модель показывает: если в наличии молодежное волнение, если периодически повторяются крупные драки — район на район, и смысл этих драк в контролировании денежных поборов,— значит, логичнее всего предположить, что в подобных драках и подобных поборах прежде всего заинтересованы преступники-профессионалы.
Правда, экспертами «ЛГ» оговаривалось, что «сейчас в группировках растут тяжкие преступления корыстной направленности (рэкет, вымогательство, картежные игры,., фарцовка) », тем самым не исключались полностью и иные модели, но все же акцент сделан на территориальных «княжеских уделах подростков», на крупных драках, и этот акцент внес определенную дезинформацию в общественное мнение.
А если город не сотрясают подростковые войны? Если казанская модель не накладывается на существующую в другом городе реальность — что это значит? Мир и благодать? «В Багдаде все спокойно»? Нет, это может значить, что работает иная модель, и для воспроизводства себе подобных преступниками выбран иной вариант. Но как его разгадать, если он, как несозревший чирей, еще не взорвался казанским гноем? Ждать, когда созреет, когда проявится?
Вот здесь, надеялись мы, должна помочь палочка-выручалочка под названием «жаргон». У подростков конкретное мышление. Отсюда и жаргонное творчество, и жаргонное самообучение направлено, как правило, на конкретные, реально существующие явления.
Уверен, казанский взрыв жестокости и насилия можно было бы предсказать, обрати взрослые внимание на многочисленные термины — «горох», «шелуха», «скорлупа», «коробки», «кусты» и т. д.,— которые щедро разбросаны сейчас по газетно-журнальным страницам, посвященным столице Татарии. В этих жаргонных речениях ясно просвечивают ответы на вопросы: какова структура группировок? соподчинение? кто лидеры? какова степень ориентации на уголовную романтику? каковы ценности? — на любой вопрос есть ответ.
Может, когда-нибудь группы специалистов, занимающихся подростковой преступностью, да и просто подростковым самочувствием, пополнятся филологами-«жаргонистами». Ибо зачастую сленг — это горячечный бред тяжело больного мальчика. И этот бред может помочь поставить диагноз, помочь исцелению.
Казанского мальчика упустили (кто ответит за погибших там детей?). Теперь не упустить бы свердловского.
Если вы помните наш прошлогодний «Диалог-клуб» (№ 11, 88), экспресс-анализ криминогенной ситуации в Свердловске показал, что территориальные войны для свердловских ребят не играют решающей роли, хотя предпосылки (подростковая топонимика, редкие стычки меж районами и т. д.) есть. Что это значит? — что свердловский народ особый (уральская закалка?), и преступный мир не желает вербовать его в свои ряды? Наивно надеяться на уникальность свердловчан. Это может означать, что мы пошли иным путем.
В начале февраля этого года в редакции раздалось несколько тревожных звонков от девочек: «Правда, что наши свердловские каталы ездили в Казань и проиграли там в карты всех свердловских девушек, их невинность? Правда, что казанские лидеры теперь здесь, и девушкам на улице лучше не появляться?» Оказалось, неправда. По крайней мере, местная печать так разъяснила. Но обратим внимание на факт сравнения Казани и Свердловска. Да, сами слухи — скорее всего чуть овзросленный вариант детских страшных историй, но не будем забывать, что любое мифотворчество подростков ограничено конкретностью их мышления. Значит, подростки знают силу, которая реально сопоставима с преступным казанским миром. Впрочем, она уже обозначена, уже прозвучало сленговое «каталы». Но начнем по порядку.
1.
Начнем, пожалуй, с денег. В нашем словаре это одно из самых крупных «гнезд». Наряду с объяснимыми «музыкой» и «сексом». Существуют .общие обозначения понятия «деньги»: бумага, филки, лавэ, фишки, бабки, башли, изящно-пренебрежительное «мусор». Виртуозно представлено различие по достоинству купюр. Рубль — это рябчик, рваный, кожаный (если речь идет о металлическом рубле), фэрц. 5 рублей— петрофан, петровский. 10 рублей — дэкан, чир, чирик. 25 — угол (т. е. четверть сотни). Можно было бы допустить такое разнообразие обозначений наличием у ребят суммы «на карманные расходы», если бы не дальнейшее продолжение ряда… 100 рублей — катя (от устар. «катеринка»), стоха, стоит, стольник. 1000 рублей — косарь, тонна, штука. Миллион — лимон. Активное хождение этих слов не объяснить наличными, не у каждого же папочка — «лимонщик». Что же тогда это: навязчивые грезы, мечта о «лимонном» Эльдорадо? И так, и не так. Не будем забегать вперед.
Все человечество делится для того подростка, о котором мы рассказываем и речь которого так тщательно фиксируем, на две категории людей — денежных и безденежных. Первая категория обозначена каскадом неторопливых синонимов. Хрустящий дядя. (Он звенит и хрустит.) Полный чайник. Лох с реальными. На последнее слово можно обратить внимание: знающие английский язык поймут, что лох — это простодушный, простодыра. Этому типу предстоит сыграть в нашем повествовании немалую роль. Безденежные люди обозначены не менее выразительно. Нулевой чувак. (Пустой, как барабан.) Они нам с подростком-творцом жаргона не интересны.
Количество денег обозначается красноречивой парой антонимов. С одной стороны — крупняк, то есть большие деньги. С другой стороны — слёзы.
Не случайно, ох, не случайно такое внимание к деньгам… Наш подросток обувается в пошитые «Ураллаптем», простите, «Уралобувыо» сапоги, а вспоминает «бундовские колеса» своего друга. А заодно — и его финский плащ, купленный в «лесу», то есть на «толкучке», считай за бесценок — 200 рублей… Наш подросток месит сапогами весеннюю грязь свердловских улиц, подходит к киоску, обиженно смотрит на кустарную черно-белую фотографию Игоря Саруханова ценою в 1 рубль 60 копеек… Допрашивает невозмутимую продавщицу ЦУМа, куда подевались недорогие компактные кассеты, спешит по указанному ею адресу… В ближайшей грамзаписи видит обилие этих кассет с броскими ярлычками: «Водопад им. В. Кикабидзе», «Ласковый май», «Кабинет» и «Наутилус Помпилиус», но видит и отрезвляющие ценники… Наш подросток бормочет: «Нормально это, нет? Мы жили богато, но нас обокрали!» — и идет дальше. В кармане позвякивают «фартинги» — мелочь. Можно купить мороженое, но такому крупному человеку — такому качку, шайбе, пилораме семь на восемь — жевать на улице мороженое… Картинная галерея. Еще вчера взрослый билет стоил здесь 30 копеек, а сегодня уже 50… Самоокупаемость и хозрасчет. Билет для учащихся ПТУ ему по карману, но он забыл в общежитии свой «ученический»… Он стоит на плотнике, над загаженной Исетью, и