Прочный, поистине вечный памятник поставил себе при жизни Игнатий Калашников. Все, что ни есть в нашем селе каменного — фундаменты, завозни, кладовые, подвалы, водокачки, силосные башни и траншеи, — все хранит тепло его рук, следы ударов его кайла, линии, намеченные точным глазом мастера.
Каменолом… Странное и необъяснимое это чувство—привязанность к своему делу. Казалось бы, как можно с душой и любовью ломать камни и ворочать ломом тяжеленные плиты? Не случайно же Сизифу избрали боги в наказание изнурительнейшую и однообразнейшую работу — катать камень.
И тем не менее, Игнат любит свое дело. Даже тоскует по нему. Мало того, Калашниковы испокон веку каменоломами были и передавали кайло из поколения к поколению, словно монарший скипетр. Вниз по речке, а косогоре над Мишкиной мельницей, еще и по сей день видны полузаросшие орты, завалившиеся забои, в которых когда-то трудился отец Игната — Карпей Калашников. Именно забои, а не карьеры, потому что Карпей любил, по странной прихоти, добывать камень не открытым способом, а в своеобразной пещере, которая сообщалась с внешним миром только небольшим лазом. Работал он при фонаре и обычно один. Хотя вообще-то его нелюдимым назвать было никак нельзя. Карпей тянулся к новым людям, к неизведанным краям. У него, высокого, кряжистого, широкоскулого, с жидкой, как у всех Калашниковых, азиатской бородкой, была душа настоящего землепроходца. В молодости, «шляясь» по золотым приискам, он добирался пешком до самой Олекмы, за многие тысячи верст. Правда, не озолотился. Вернулся, говорят, в одних портках, которые точнее было назвать ветошью.
Игнатий во многом похож на отца. Такой же рослый, рыжий, широкий в кости. С такой же жидкой бородкой и серовато-синими глазами. Та же недюжинная сила потомственного каменолома. В молодости Игнат поднимал одним махом колокол в четырнадцать пудов и четырнадцать фунтов весом, который долго лежал в колхозной пожарке, пока не угодил в утиль.
Игнатий и теперь довольно крепок, хотя отсчитывает седьмой десяток. Поныне не оставляет он своего каменоломного ремесла. О некоторых «тайнах» его дела, известных мне, попытаюсь рассказать.
Прежде всего — как ищут камень. В общем, довольно просто. На старых косогорах, среди жесткой травы, выступает на поверхность «турфа» — каменный рухляк, щебенка, которые и служат сигналом: ищи здесь! Однако далеко не всякий найденный камень годится в дело. Чтобы найти настоящий, Игнатий обычно простукивает косогор ломом. Если камень не ценный, «слабый», то лом пробивает его или же стучит по нему глухо, как по дереву. Настоящий же, крепкий камень на постукивание отзовется характерным звоном, понятным опытному уху мастера.
Камень найден — можно приступать к разработке. Набор инструментов каменолома несложен: кувалда, кайло, лом, железный клин, лопата, ну, и тачка. (Иное дело у каменотеса: шпунты, кияни, бучарды, пунчеты, скарпели. Одни названия чего стоят!)
Перед тем как брать камень, нужно оголить его, очистить от земли. Неумелый работник не придаст этому большого значения. Откроет небольшое оконце, лишь бы показалась плита, и начнет бить сплеча до седьмого пота, пока не бросит кувалду, вконец обессиленный. Невдомек ему, что пласты, огромные каменные слои, бывают нередко по пять-шесть метров в поперечнике, а тумбы, каменные чурбаны подчас такой же высоты.
А мастер не пожалеет времени, как бы он ни спешил, раскроет пласт до последней щелки, вычистит каждую трещину и только потом прикинет, как и где бить. Если это плита, то он приподнимает ее без особых усилий ломом, подложит осторожно камень и лишь тогда начнет дробить. Однако, когда нужно у плиты отрезать край ровно, «под лицевой», то он уложит камень на мягкую землю и так ловко стукнет, где нужно, что кромка станет как после алмаза. Иначе можешь плиту разбить в щебень.
Если это тумба, то и к ней можно подступиться, хотя и выглядит она непрошибаемой. У тумбы сбоку бывают послойные щелки. Наставляй в них железный клин и бей. А уж коли она действительно цельная, как отлитая, начинай «раскрой» с углов, неправда — все равно поддастся! Конечно, в этом случае желаемой формы камень получить трудно. Ну, что ж! Под фундамент для «забутовки» пойдет за милую душу. Булыжник — тоже в строительстве уважаемый материал.
Когда же после выборки образуется траншея, камень доставать легче. Вокруг стоят как бы три стены, сложенные природой. Каменолом снимает с них слой земли и начинает пласт за пластом выламывать камень, дробить его соответственно назначению.
Игнатий обычно работает в открытых карьерах, но иногда углубляется в гору, вслед за слоем, образуя своего рода тоннель. Подобная разработка бывает легче тем, что меньше приходится откидывать земли, но зато при ней каменолом испытывает больше неудобств в движениях, и кроме того, — над ним висит постоянная опасность обвала, тем более, что обычно никаких крепей не делается.
Обвалы случались раньше и у Игнатия. Но за долгие годы работы мастер приноровился к ним. По словам каменолома, земля «сказывает» сама. Если чуть запорошило, посыпалось, — уходи подобру-поздорову, садись в надежном месте и кури, пока потолок не рухнет. Опаснее с камнем. Тот не скажет. Недаром же говорится: молчаливый, как камень. Видишь, что навис, не надейся на его смиренное поведение, лезь и убирай сразу, не то ухнет — моргнуть не успеешь.
Игнатий работает в каменоломне не только летом, но и зимой. Чтобы заранее «загнать» тепло, делает он с осени своеобразный сарай, то есть закрывает карьер крышей, обычно — соломенной, присыпая ее сверху землей. Особенной теплоты, правда, не бывает (камни на морозе «накаляются» и даже в оттепели держат низкую температуру), но все же, что ни говори, крыша над головой — великое дело.
Одевается Игнатий просто: шапка, фуфайка, брюки с двойными наколенниками (и все равно — на неделю, не больше), катанки, на руках — голички, кожаные рукавицы без подкладки. Шахтерской каски с лампочкой на лбу у него нет, освещает свою «горницу» обыкновенным керосиновым фонарем «летучая мышь».
Как и у отца когда-то, у Игнатия в каменоломне — чистота, порядок, аккуратность. Дело, конечно, не только в красоте, а прежде всего в удобстве и в безопасности. Игнатий за всю свою жизнь брал камень и вниз по речке, где трудился раньше его отец, и на урочище Мещанка, и под сопкой ( у нас это сочетание произносят как единое слово — подсопка). Последние годы работает исключительно под сопкой, которая находится километрах в десяти от села. Каждый день ходит или даже ездить на работу при таком расстоянии мало резона, поэтому Игнатий ломает камень «с ночевой». Закладывает в телегу лошадку, берет инструмент, запас хлеба, лука, яиц, молока — и отправляется на неделю-другую. Живет рядом с каменоломней в землянке, которую делает сам. Обогревается железной печью.
Люди случаются в этой стороне довольно редко. Разве что иногда заглянет пастух, которому наскучило одиночество. Спутает коня в лощинке, присядет, спустив ноги в карьер, на каменной стене, выкурит две-три папироски, поговорит о том, о сем, отведет душу — и снова ногу в стремя да к табуну.
Но Игнат — человек бывалый. Ему часто и подолгу приходилось жить одному, и если не излечился он окончательно от скуки одиночества, то, во всяком случае, привык к ней настолько, что почти не ощущает ее. Да и просто трудно наше время почувствовать себя оторванным от мира. Слишком часто он напоминает о себе. То машина протарахтит по дороге, сотрясая густой березник, то самолет прогудит над сопкой, выбросив в небо белую ленту. А поднимись чуть повыше на гору, то и вовсе перед тобой предстанет весь мир, как на ладони, обжитый людьми. С вершины видно не только Таскино, но и другие окрестные села: Кидрино — в низине, под бором, Кочергино — на берегу стеклянной Тубы, Мурино— в зеленых садах, и даже Курагино, синеющее за цепью крутых косогоров.
Когда-то во все эти села скрипучие подводы увозили камень, извлеченный Игнатом из недр. Теперь же все чаще стал отказывать он соседям. Не справляется. Силы помаленьку иссякают, да и своему колхозу год от году все больше нужен ценный строительный камень.
Житье под сопкой неплохое. И черемша здесь растет, и ягода разная, и грузди, и охота есть, вот только нет поблизости хорошего ключа с питьевой водой. Правда, Игнатий нашел оригинальный выход. У подошвы сопки, в лесной тени, установил он, в аккурат напротив неглубокого овражка, огромную воронкообразную плиту, найденную в карьере. После дождя в ней, как в чаше, накапливается вода. Когда она отстоится, то бывает светла настолько, что вполне годится для умывания, а при случае и для питья. По крайней мере, лошадь эту чашу выпивает одним духом.
Кстати, о форме камней. Описанная чаша — далеко не единственное чудо каменоломни. Игнатий рассказывает, что в молодости, еще работая вниз по ре
