2
На Хорошевской горке было катанье Девки, парни, даже пожилые мужики громоздились на санки и неслись к пруду с хохотом и криками. Санки налетали друг на дружку, люди барахтались в снегу и веселились еще пуще. Без удержу.
Качали старики седыми головами: не к добру. Мыслимое ли дело, чтоб мастеровые и работные устраивали игрища, словно какие-нибудь господа. Никогда такого не было.
Пробовал дед Киндей Глушко урезонить хоть бы внука Андрона — куда там!
— Посторонись, дед,— кричал Андрон, пролетая на санках мимо. — Ау-у!..
Совсем без стыда ведет себя женатый мужик, как дите малое.
Потоптался Киндей у горы, плюнул, пошел в земскую избу. Тоже новшество: раньше была мирская, теперь — земская.
— Слышь-ко, Анисим, — увидев Крюкова, сказал он сердито.— Чтой-то все посбесились, а? Отвечай мне, раз ты голова теперь.
Анисим покосился:
— Нас двое голов. Вон Семен Салаутин
Семен усмехнулся.
— Присаживайся, Киндей Фомич, гостем будешь.
— Я-то сяду, — сказал тот, кряхтя и опускаясь на лавку: девятый десяток по земле дохаживал, намаялся.— Слышь-ко, не к добру такое. Все куролесите… А вот команду пришлют — думали об этом?
— То-то, что думаем,— нахмурился Крюков. Вздохнул тяжело. Непривычно было думать,
— Авось не пришлют, — сказал Салаутин. — А не то — и с командой сладим…
С тех пор, как взбунтовались работные, изменился Семен неузнаваемо. Был он всегда незаметным, не перечил начальству, ходил ссутулясь. В разговорах отмалчивался. А тут вдруг откуда что взялось. Распрямился мужик, ум оказал недюжинный. С Анисимом Крюковым пришлись — два сапога пара. Один — умудренный старостью и потому осторожный: и так и этак повернет, прежде чем сделает, и уж сделает — не ошибется. Второй — молодой и напористый, но и тоже сдуру шагу не ступит, если сам не домыслит — посоветуется. Слушать — горазд, не заносится. За то и выбран вместе с Крюковым старостой.
Попервой, когда нарек сход обоих головами,— жутко стало. Не от царей власть, не от Демидовых — от работных. Прежнего старосту, Никона Брызгалова, из мирской избы за лихоимство и подлости выбили, закрыли под запор в холодную.
К добру ли все, к лиху?
После многих криков и споров на сходах решено было слать в Екатеринбург великому князю Вяземскому прошение с изложением своей нуждишки. Сочинительством прошения и занимались Анисим с Семеном, когда пришел Киндей Глушко.
— Может, Киндей Фомич, подскажешь нам что-либо? Не додумали чего? — спросил Салаутин.
Дед стукнул палкой о пол.
— Скажу! — проговорил тонким голосом. — Уж я скажу-у… От роду такого не было, чтоб бунтовали против царицы-матушки. Мыслимое дело! Покоритесь, супостаты! Просите прощения за разбой! Ждать надо милостивого указа терпеливо, не бунтовать!
— Мы и ждем, — сказал Крюков.
— А ружья, пушку вон приволокли — пош-то? Слышь-ко, это как?
— Конторские-то стреляли.— сказал Семен,— трех человек побили.
— А вы покоритесь, побросайте ружья.
— Приедет князь Вяземский — побросаем,— твердо сказал Семен.— А Мирону Попову нет нашей веры, не будет и покорности.
— Али в каторгу захотели?
— А мы не в каторге? Эх, дед! Хуже той каторги каторга демидовская…
— Покоритесь! — еще раз сказал Киндей Фомич. — Смирите гордыню, не одних себя загубите. Али сирот, вдов плодить вам охота? На моей памяти взбунтовались дворовые князя Бо- гучарова — и сколько ж их побили! — мать пресвятая богородица! Слава господу, у меня хватило ума сидеть тихо-мирно, покеда Демидов не купил. И живу!..
— Ну, вот что, дед,— сказал Семен, приподнимаясь. Ноздри его подрагивали, по щекам пошли пятна.— Вот что… Не по чину мне так говорить, но уж сильно осердил ты меня. Иди отсюда подобру-поздорову, иди, пожалуй… Сами разберемся.
Киндей Фомич поднялся, надел шапку.
— Я пойду… пойду! Однако вы помните мое слово!
Он сердито повернулся и уже в дверях сказал:
― Игрища играют… веселые ходят… Быть беде!
После его ухода в земской избе долго молчали. Даже писчик Сенька Булавин не скрипел больше пером и только с испугом поглядывал на старост.
Наконец Анисим провел рукой по бороде, поднялся.
— Пиши, Сенька, — сурово проговорил он. — Пиши: перво, не желаем быть в крепи у Демидова, понеже отцы наши отданы были одному туленину Никите, а внука его Никиту мы не признаем… Так, Семен?
Сенька заскрипел пером.
— И дале: подушную подать мы отрабатывать согласные, а что сверх того, то из воли…
— Так! — сказал Семен —И еще: без должной оплаты заводские работы отправлять не будем. Пиши, Сенька: желаем получить надбавку, и на то ждем вашей милости, а сколько вы положите, на то мы и согласные… Али не соглашаться? — повернулся он к Анисиму.— Пущай сразу добавляет по две копейки, и все дело. А?
Анисим подумал.
— Пущай сколько положит. Тут дело тонкое… не озлился бы сразу.
— Ну, добро…
Сенька писал: «Понеже плата у нас скудная и мизерная, для пропитания отнюдь негодная, то мы, нижайшие, в те заводские демидовские высокотягчайшие несноснонетерпимые и тираномучительные работы идтить не имеем, о чем покорнейше и требуем…»
Семен восхищенно вертел головой:
— И откуда у тебя, Сенька, берется? Знать, не даром Мирон тебе житья не давал, чуял…
Всем миром снаряжали гонца к великому князю Вяземскому.
Беглый солдат Алексей Делаков занедужил. То ли простыл, пока нес к проруби грузное тело Грязного, то ли последние силы иссякли. Била солдата жестокая лихорадка, кровоточили раны на спине.
Лежал Делаков в избе Анисима Крюкова, потому как возле самой этой избы упал в беспамятстве, когда возвращался от проруби.
Увидев чужого человека, Анисим попервоначалу рассердился. Но Мавра рассказала, как он избавил Гликерью от напасти, и Анисим задумался.
— Пущай живет,— сказал наконец.
Глядя на солдата, поскреб в бороде.
— Что ж он… сам заступился за тебя? — спросил Гликерью.
— Сам, батюшка. Жалко ему, наверно, стало.
Быть — Ишь ты… жалкт,— проговорил Анисимь
Он еще раз поглядел на солдата и пошел к двери. Уже с порога проворчал: — Так вы его… это… лечите…
— Лечим, батюшка, — сказала Гликерья, обрадовавшись, что отец не стал перечить.
Алексею отгородили закуток в углу возле окна. Мавра настаивала сушеные травы и отпаивала ими солдата. Гликерья помогала ей.
Первые три дня все боялись, что солдат отдаст богу душу. Особенно плохо ему стало на вторую ночь: в груди все так и клокотало, он задыхался и постоянно просил пить. Все домашние сбились с ног, Мавра бранилась и на солдата, и на Гликерью, и на сноху Ефимью.
Вся эта беготня и сутолока вывела из терпенья Анисима. Он слез с полатей.
— Что у вас тут за содом? — спросил женщин грозно.— Так вы его и вовсе в могилу сведете!
Подошел к Алексею, пощупал лоб.
— Браги ему дайте! — распорядился Анисим.— Да с медом, пущай прогреется.
— И-и, батюшки! — замахала руками Мавра.— Окстись! Кто же лихорадку брагой выгоняет? Я вот ему односторонки да малинки настояла… А брагу — нельзя! Сгорит!
— Дайте! — сердито прикрикнул Анисим, зыркнув глазами. — Неча травками его потчевать, брага солдату — первое дело.
Принесли браги с медом. Неизвестно, что помогло, брага ли, просто ли солдат живучий оказался, только к утру ему полегчало.
— А я об чем говорил? — сказал Анисим. Хмыкнул: — Ишь! А они — травками…
Подошел к Алексею. Лицо его заострилось, почернело.
— Жив, солдат? — спросил Анисим.
— Живу, кажись,— прошептал тот.
— Ну, ладно. Живи.— Посмотрел на стоявшую рядом склянку с брагой, поднял, разлил в кружки.— Ну-ко, чтоб совсем на ноги стал… Приму грех на душу.
Чокнулись, выпили.
— Так-то, паря,— сказал Анисим, вытирая бороду.— Поправляйся!
Когда он вышел, Алексей взглянул на Гликерью.
— Батя у тебя… серьезный мужик.— Он слабо улыбнулся.— А матушка — ребенок, хоть и кажется сердитой…
Гликерья зарделась от удовольствия.
Алексей сморщил лоб.
— Это ты меня в избу-то втащила? — спросил он. Протянул худую руку, коснулся пальцев Гликерьи.— Спасибо тебе и твоим всем…
Гликерья потупилась.
— Не за что. Я… я… это я должна…
— Что ж, ищут меня? — спросил Алексей внезапно с беспокойством. Он попробовал приподняться. — А? Ищут?
Гликерья сорвалась с табуретки.
— Ты лежи, лежи! — проговорила она.— Тебе нельзя вставать. Никто тебя не ищет.
— Как же — никто?
— Тут… приказчиков побили, в завод идти не хотят… Воли добиваются,— проговорила Гликерья. — Некому тебя искать, лежи.
Алексей прислонился к стенке.
— Кто побил? Кто добивается воли?
— Да заводские наши, господи боже!..— рассердилась Гликерья. — Ложись сейчас же!
Глядя на девушку, Алексей усмехнулся и опустился на подушку.
— Ну, так…
Он замолчал. Обоим вдруг почему-то сделалось неловко. Гликерья отвернулась и затере
