«Летят вдали
красивые осенебри,
но если наземь упадут,
их человолки загрызут…»
Андрей Вознесенский, 1963.
История человечества тесно переплетена с волком. Волк – особое существо, наряду с вороном, соколом и орлом, волк был тотемным животным у многих народов. Ему приписывали сверхъестественные способности. У многих племён индейцев и эскимосов, народов Сибири – эвенков, чукчей, якутов, коряков; народов Европы и Средней Азии – греков, германцев, славян, казахов, узбеков – существовали мифы и поверья, где волки могли выступать детьми древнего божества, оберегами, судьями, обладать самыми разными качествами и способностями. Общеизвестна история Ромула и Рема, в которой основатель древнего Рима был вскормлен волчицей. Сходные предания о божественном участии волка в рождении близнецов существовали у камчадалов. Волчицей были вскормлены славянские богатыри Валигора и Вырвидуб, герой германских преданий Дитрих, родоначальник турков, основатель древнеперсидского государства Кир.
Волк – особая фигура и сейчас, в современной жизни человека. А я – счастлив тем, что волки подарили мне эту невероятную историю, фантастические эмоции и уроки любви и преданности.
Мои родители были биологами, и это определило в моей жизни практически всё. В доме регулярно появлялись бездомные собаки или покалеченные птицы и звери, которых мы кормили и выхаживали. Постоянно жили ёжик, черепаха, щеглы, снегирь, аквариумные рыбки, собаки. Однажды появились и волки, вернее волчата и другие щенки, которых мы растили, дрессировали и приучали к выполнению неких команд. Это впоследствии могло бы помочь при изучении их биологии.
На школьных каникулах после седьмого класса меня определили работать на биостанцию. Работать надо было в самом низшем звене кормачом, то есть кормить зверей и убирать вольеры. Случилось это, когда я, вероятно, вступил в пору отрочества. То есть, как я понимаю, помимо адекватного восприятия жизни, возникла некая серо-розовая неопределённость, мешающая объективно воспринимать действительность. Родители мои скорее всего почуяли возникновение помех на прямом жизненном пути, и решили, что пора мне не просто на каникулах болтаться из угла в угол, а заняться чем-то полезным.
При институте, в котором они работали, в получасе езды на автобусе была биостанция, где над животными ставили опыты, большей частью безболезненные и безобидные. Так вот, меня туда и определили работать. В летние каникулы все мои друзья бегали на реку купаться, загорать и так далее, а я каждый божий день обязан был к восьми утра прибыть на рабочее место и осуществлять трудовую деятельность.
Должность моя называлась «кормач-разнорабочий». Кроме этого, на биостанции был старший разнорабочий Василий Палыч, которому я непосредственно подчинялся, и его жена Анна Павловна, не имевшая званий и должностей, но игравшая беспрекословно важную роль во всем процессе осуществления трудовой деятельности, а также в её перерывах.
С утра Василий Палыч заводил свой мотоцикл с люлькой и ехал в зверохозяйство за кормом для зверей. В люльке вместо сиденья стояла большая алюминиевая фляга для фарша. Анна Павловна выбегала на крыльцо и кричала:
– Вася, купи нам хлеба пару буханок.
Палыч кивал головой, давил по газам и исчезал за воротами.
Изредка из-за ворот биостанции возникали небожители – важные учёные, которые изучали. В их распоряжении была целая большая изба, заходить куда следовало с придыханием. В комнатах стояли большие, вычурные «старорежимные» письменные столы и шкафы с книгами, что ещё более возвеличивало скромное снаружи сооружение. Существовали ещё всякие непонятные помещения с колбами, называвшиеся лабораториями. В избе было прохладно после наружной жары и как-то умиротворенно спокойно.
Но утро начиналось по-другому. Палыч приезжал с полной фарша флягой и двумя буханками хлеба в авоське. Фарш был замечательный, в нём всё – и белки, и жиры, и углеводы, и витамины, и микроэлементы. То, что нужно для здорового питания зверья, хоть сам ешь. Даже запах шёл от него относительно приятный.
Наступал мой черёд. Я накладывал фарш в ведро и шёл к вольерам. Надо сказать, что территория биостанции была большая, огороженная высоким забором, покрытая по большей части лесом и имевшая местами весьма сумрачные участки. По осени мы собирали там грибы. Вольеры были разные, у кого большие и круглые, диаметром метров по 20–30, а у кого небольшие, примерно 2х5 метров, объединённые в «таунхаусы» и разделённые обычной рабицей между квартирами. Соседи таунхаусов этим пользовались и могли страшно грозить друг другу, урча и насмехаясь совершенно безнаказанно и сколько душе угодно. Особенно сильно такой досуг был распространён среди куниц и соболей. Но при виде ведра, наполненного фаршем, наступала мёртвая тишина, сквозь которую отчётливо проступали флюиды сладкого предвкушения.
Прежде, чем налить воды и выложить фарш, надо было длинным скребком убрать всё, что было произведено за ночь, и сложить в другое ведро. Эти манипуляции в таунхаусе куниц всегда вызывали нетерпеливое раздражение (мол де, что ты тут возишься с какой-то ерундой, а самого главного не выкладываешь). Торчавшие из домиков недовольные морды начинали издавать урчание, которое можно было бы перевести примерно так: «Или корми, или вали отсюда, залез на мою территорию без спроса, и жрать, к тому же, не даёшь».
Медведей кормили чем-то несколько другим – к фаршу в солидном количестве примешивали что-то вроде отрубей или распаренного зерна. Палыч, когда увидел первый раз, что я пошёл к медведям, бросил фразу: «Ты с ними аккуратней».
Медведи жили тоже отдельно друг от друга и в клетках из толстых железных прутьев, с трёх сторон обитых снаружи досками. Концы вертикальных прутьев лицевой части снизу были приварены к горизонтальному пруту, располагавшемуся на расстоянии до двенадцати сантиметров от пола клетки. Это было сделано для удобства уборки, однако медведи воспринимали это пространство совсем по-другому. Как только я просовывал скребок в клетку, эти ребята начинали вполне благосклонно играть со скребком, мешая убирать смешанное с сеном ночное творчество. При этом каждый зверь медленно, продолжая играть, подтягивал скребок под себя и разворачивался мордой к лицевым прутьям, не прерывая благосклонного урчания. Соответственно и я также благосклонно позволял зверю поиграть, и, следом за скребком, убаюканный лаской в голосе большого симпатичного мишки, приближался к краю клетки.
В какой-то момент зверь, оценив расстояние от края прутьев до моего живота, мгновенно преобразился и с налившимися кровью глазами метнул в меня переднюю лапу настолько неожиданно и скоро, что мне помог отпрянуть только какой-то нутряной инстинкт. Игра со скребком продолжалась каждый день, но критическое расстояние мною уже ни разу не нарушалось.
Рысь была ещё одним зверем, с которым у меня в первое время были сложные отношения. Она жила в таком же таунхаусе, как и куницы с соболями, но он, конечно, был ей мал. При этом её конура располагалась возле той же стены, что и дверь в вольеру. Первый раз я заходил к ней, держа в одной руке скребок, а в другой – единственное оружие, которое было под рукой, – метлу. Когда я заходил в клетку, рысь отходила к дальней стенке, изгибала спину и издавала трудно передаваемые звуки, но которые однозначно воспринимались, как демонстрация страшной лютой бесконечной ненависти, с одной стороны, и готовности перейти в сиюминутную атаку, с другой. С метлой наперевес и стараясь не приседать, я выскребал клетку.
Но под конец надо было присесть, чтобы сложить исторгнутое в ведро, и к тому же положить на пол метлу. Перед тем, как осуществить последнюю операцию, и хоть как-то ублаготворить разъярённую кошку-красавицу, я прежде ставил воду и еду, но и это не производило достаточного эффекта. Рысь не прикасалась к еде до тех пор, пока я не скрывался за деревьями, и даже тогда, когда я исподтишка пытался за ней подглядеть из-за деревьев, она раздражённо дергала своим коротким хвостом, ходила из угла в угол по клетке и что-то такое ворчала. Примерно через неделю мизансцена оставалась той же, но в речи изредка слышны были более мягкие нотки типа: ладно уж, так и быть, убирай, потерплю.
Спустя месяц с начала моих каникул и приобретения «профессиональных» навыков в исполнении должности «кормач-разнорабочий» на биостанцию привезли волчат, лисят, щенков песцов и енотовидных собак. Было им где-то около двух месяцев. Меня повысили в должности, которая, видимо, стала называться «укротитель-дрессировщик». Мне предписывалось исполнять всё те же обязанности кормача-разнорабочего, но только в отношении новых обитателей, плюс я должен был заняться их приручением и обучением некоторым командам. В частности, они должны были уметь ходить на поводке, исполнять команды «ко мне», «ищи» и «нельзя».
Щенков разделили, мне досталось по одному волчонку, песчонку и лисёнку. Других отдали профессионалке – лаборантке Неле Ракитиной, при встрече с которой серо-розовая неопределённость и помутнённость сознания обретали очевидный, стоящий перед глазами образ. Увы, Неля была старше меня года на четыре, что означало совершенно другую возрастную категорию, непреодолимую разницу, которая фактически не сулила воплощения ни единых тайных надежд. Она появлялась раньше небожителей, вместе с Палычем и кормом, и, пробегая мимо, приостанавливалась:
– Привет!
– Привет!
– Кормишь?
– Кормлю.
– Пирожок будешь?
– Буду.
Я откусывал жареный пирожок с капустой, и серо-розовый туман окончательно рассеивался под действием желудочного сока.
Сказать, что приручать понюхавших вольной жизни этих отпетых малолетних было сложно, это значит ничего не сказать. Заранее было объявлено, что физические наказания категорически запрещались. А между тем, на поводке поначалу все щенки хором начинали как истошные биться, будто хотели повеситься, не оставив даже предсмертной записки. Тем более нечего было говорить и о других командах. Лисёнок и детёныш песца в принципе не могли этому научиться в силу своей беспросветной дурости, которую невозможно было преодолеть никакими хитростями и ублажениями.
Волчонок же, который даже получил имя собственное «Уржум», смотрелся на их фоне в некотором смысле подающим надежды. С ним впоследствии разные были истории, он долго жил в вольере на биостанции, обожал Нелю, а я как первый «укротитель-дрессировщик» его и другой своей воспитанницы, волчицы Тайны, невероятно к Неле ревновал. Уже взрослых Неля водила их гулять без поводков, каталась с ними по траве, бегала в догонялки, а её лицо розовело.
Жизнь на биостанции текла обычным чередом. По субботам Палыч выходил на крыльцо и играл на балалайке невесть какие немудрёные мотивы. Пална долго ходила мимо туда-сюда, то с ведром, то с коромыслом, потом не выдерживала и садилась рядом с Палычем на ступеньку.
Дрессировка щенков продолжалась без особого успеха. Через какое-то непродолжительное время щенков перевезли на «дачи», которые таковыми по сегодняшним меркам можно назвать только условно. Место это также было относительно недалеко и от биостанции, и от зверохозяйства, куда мне теперь самому надо было ходить за фаршем. Бесцеремонно дерущей всё подряд малолетней четвероногой шпане начали строить небольшую вольеру.
Щенков пристроили на веранде, откуда они регулярно сбегали, но недалеко. Заборов в соседних садах не было в принципе, но при этом отдельные ближайшие соседи разводили кур. А у этих кур регулярно вылуплялись цыплята, которые подрастая, с умным видом начинали нежно пищать и подзывать своих братков и сестрёнок к найденному червяку. Нежность стала их главной ошибкой. Немного позже выяснилось, что волчонок, будучи ещё на свободе, в компании таких же отпетых корешей, уже понюхал крови. И, увидев живого цыплёнка, призывно пищавшего соседу про вкусного червяка, Уржум, симпатичнейший, неуклюжий, большеголовый и большеухий, шатающейся походкой, шлепающий вразброс на толстых лапах, мгновенно превращался в алкающего крови монстра, смешно подпрыгивал, скорее вверх, чем вперёд, умудрялся даже ухватить цыплёнка, но удержать, увы, не мог. Чуть было не свершившаяся трагедия счастливо разрешалась без убийства. Но весь в белых перьях рот, алчно искрящиеся торжествующим блеском глаза, полные страсти и азарта, поразили меня. Получалось, что совершенно необязательно было поймать и сожрать цыплёнка. Главным был сам по себе процесс – процесс охоты.
Волчонок рос с поразительной скоростью, остальные сильно от него отставали даже с условием учёта окончательных видовых размеров. При этом процесс потребления пищи различался. Если лисёнок с детёнышем песца ели аккуратно и спокойно, то Уржум практически мгновенно сжирал свою пайку. Он широко разевал пасть, и казалось, что фарш сам туда залетает. Одновременно на глазах раздувалось брюхо. Сожрав своё, он переходил к мискам других, которые фактически ещё только начинали есть, и мгновенно опустошал и их. Последние смотрели на это, как на стихийное бедствие, от которого никуда не деться.
После трапезы у волчонка на морде появлялось нечто вроде наглой и неприличной улыбки, и с умасленными глазами он валился на бок. Но на бок не получалось, потому что брюхо было настолько раздутым, что автоматически переворачивало его на спину. Масляная ухмылка, бледно-розовое раздутое брюхо и изредка виляющий хвост – последняя мизансцена картины. После проявления столь недружественных акций со стороны старшего «брата», я стал кормить зверей отдельно друг от друга.
Ещё раз отмечу, что процесс дрессировки щенков в столь раннем возрасте не давал практически никаких плодов. Команда «нельзя» воспринималась как совершенно недопустимое насилие, особенно волчонком, который вёл себ, как такой хамоватый рубаха-парень, которому ни о чём не нужно было спрашивать разрешения.
Если вы пытались чему-то воспрепятствовать, то на морде Уржума появлялось нечто удивлённо-возмущённое: мол, ты парень, совсем с катушек съехал что ли? Помня о запрете физического насилия, я решил попытаться применить другой подход. Сделал из еловых веток веник, и очередную команду «нельзя» подкрепил лёгким тычком веником в морду. Уржума это удивило и явно не понравилось. Можно даже сказать, что веник произвёл впечатление. Я открыл наружу дверь из вольера (заветная мечта всех обитателей – удрать оттуда поскорее) и положил сбоку веник на входе. Волчонок довольно долго ходил вокруг да около, потом разбежался и, стуча костями о противоположный косяк, перепрыгнул порожек. С этого момента веник перестал быть чем-то угрожающе опасным, и Уржум спокойно и безбоязненно проходил мимо в открытую дверь.
Я усложнил процедуру, развязал веник и разложил ветки вдоль всего порога. Первое время это действовало безотказно, но жажда свободы брала своё. Волчонок долго приглядывался, ходил взад-вперёд, затем разбежался и кое-как перепрыгнул препятствие. Толстые лапы плохо подпирали распухшие телеса, и на весь процесс без смеха смотреть было нельзя. Одного раза со стороны волчонка было достаточно, чтобы выразить полное презрение к моим усилиям.
В другой год к нам привезли выводок из пяти волчат, которым было не более пяти дней от роду. Мы с мамой применяли всё возможное и невозможное, чтобы их выкормить. На десятый день в живых осталась одна самочка, не самая большая, её назвали Луной.
Она выжила и ещё долго обитала на биостанции. Период запечатления сделал своё дело. Разница в поведении между Луной и другими волчатами потрясала воображение долгие годы. В первое время она ходила как привязанная у моей ноги по кишащему людьми и автомобилями городу, доверяя абсолютно и бесконечно. После переезда на «дачу» мы с ней ходили безо всякого поводка по 3–5 и более километров по лесу, причём доверие ко мне было столь же безграничным.
Всю свою жизнь Луна оставалась бездетна, хотя и жила в вольере с другим молодым волком. В отличие от жившей в соседней вольере Тайны, у которой от брака с Уржумом регулярно появлялось потомство.
Я часто бывал на биостанции, пока жил в славном городе Энске. У нас с Луной была игра. Когда я подходил к её вольере, она пряталась в жидком подлеске в центре вольеры, да так, что её невозможно было увидеть. Я медленно просматривал подлесок и, как только мы встречались с ней глазами, она выскакивала и, радостно скуля, мчалась ко мне. Долгие семь лет ритуал начинался с того, что Луна хватала меня за подол пальто или за штаны, и жалобно скуля, тянула на себя. После этого она вставала на задние лапы, передними обнимала меня за плечи и начинала неистово лизать лицо и шею. Остановить её было невозможно. Процедура заканчивалась только по её решению.
После этого ласковую волчицу можно было гладить, чесать живот, уши, и далее непрерывно тактильно общаться. Сахар, принесённый с собой, она съедала с таким небрежным видом, будто говорила, да я съем твой подарок, но ты мне всё равно дороже любого сахара! Абсолютная, безбрежная преданность.
Биостанция располагалась примерно в трёхстах метрах от трассы, была окружена высоким, сплошным забором. И уже спустя несколько лет, приезжая на встречу с волками, я подходил к забору и коротко завывал в течение нескольких секунд. Долгое пятисекундное ожидание и вдруг – дружное многоголосое радостное пение-приветствие, от которого сердце уходило в пятки. Признали! Помнят! Обе вольеры с волками частью были видны от калитки. Появляясь в калитке, я уже видел, как все сидящие в вольере волки неистово прыгали вдоль сетки, приветствуя меня. Незабываемые эмоции.
Сначала я заходил в вольеру к Тайне и Уржуму и их детям. Уржум первый подходил, долго не задерживался, пару-тройку раз лизнув мою протянутую руку и, повиляв хвостом, отходил. Это был огромный матёрый зверь с благородной осанкой, отец многочисленного семейства, которому явно не пристало выражать какие-то там особенные чувства. Затем наступала очередь Тайны. Эта, ошалевшая от радости, бурно, скуля и плача, сразу кидалась на плечи, лизала лицо, шею, руки, пока не подходил снова Уржум и слегка её осаживал.
Затем была ещё более неистовая встреча с Луной. После невероятно радостного изъявления чувств при встрече происходило общение. По-иному нельзя назвать эти взаимоотношения, их тональность, глубокую доверительность и несчастье последующего ожидания. Как будто Луна старалась успеть всё рассказать мне про себя в эти короткие минуты.
Как правило, я приходил к волкам один и делал это осознанно. Я хотел один получить эти космические эмоции, почему-то мне было важно быть с ними наедине. Во всём этом буйстве эмоций была какая-то интимная нота, эта встреча касалась только меня и моих волков. Я хотел увидеть эту абсолютную преданность и ничем не омрачённую искренность. Это давало мне силы. Но бывало и так, что иногда я приводил к волкам друзей и подруг. Встреча происходила по такому же сценарию, но обращённому только непосредственно ко мне, а друзей и подруг как будто бы и вовсе не было рядом.
Но вот однажды случилось нечто необъяснимое. Мы пришли к волкам как-то глухой, дождливой осенью вместе с моей тогда ещё невестой, а сейчас женой. К Тайне и Уржуму я зашёл как обычно один так же, как когда я приводил ещё кого-то. К Луне мы зашли вместе, ритуал встречи оказался тем же. Я долго искал её глазами в жидком леске, потом она, рыдая, кинулась ко мне, тащила за одежду, а потом лизала, лизала, лизала лицо, шею, руки выражая бесконечную любовь с каким-то слабым укором: «почему тебя так долго не было?». Причём неважно было, пришёл я через неделю или через год. Этот невероятный безбрежный порыв, эту радость встречи мы, люди, почему-то стесняемся показать. Или так не любим?..
И снова после первых минут происходило общение, разговоры, счастье визуального и тактильного контакта. На секунду Луна оторвалась от меня, подошла к Татьяне, понюхала её и снова подошла ко мне с таким видом, как будто всё поняла.
И уже после, когда мы вышли из вольеры, Луна разбежалась по набеганной вдоль сетки грязной дорожке и, прыгнув в лужу, окатила грязью Татьяну. На меня не попало ни капли.
Что это было? Ревность? Совершенно очевидно, что Луна поняла, что девушка, стоящая рядом со мной, является для меня чем-то бóльшим, чем просто знакомая. Биологи обвинят меня в непрофессионализме. Но я склонен считать, что мы слишком мало знаем или хотим знать о тех эмоциях, которые испытывают как волки, так и их потомки – собаки.
Спустя восемь лет после эпопеи с дрессировкой я приехал в Энск и случайно встретил Нелю Ракитину на улице. Я увидел её издали и приготовился сыпать комплименты. Когда она подошла ближе, стало видно на её щеках две полосы из слёз и туши. Неля подошла и склонила голову мне на плечо.
– Тайну убили.
– Как? Когда?
– Сегодня утром.
Подлый человек в сопровождении телеоператора и режиссера зашёл в вольеру к ручным волкам с карабином в руке. И убил Тайну ради эффектного кадра.
Через месяц Уржум выкопал проход в задней части вольеры и увёл оставшихся членов семьи на свободу. Их тогда долго искали, но так и не нашли
