Пролог
В один из субботних вечеров, когда я только что пришел с работы, настойчиво зазвонил телефон. В трубке раздался негромкий, усталый голос ответственного секретаря нашей газеты Моргунова: дежурство по субботам всегда раздражало его. Но в тот вечер Моргунов заговорил со мной прямо-таки сердито:
— Весьма уважаемый персонаж утверждает, что ты немедленно выедешь в Железногорск.
— На Карганач?! С какой стати? И что там еще за персонаж?— Я отлично знал, что ≪персонажами≫ Моргунов называет лишь очень беспокойных людей.
— Сами разбирайтесь в своих шуточках,— ворчал секретарь.— Быстров звонил. Передал он для тебя телефонограмму. Ни черта я в ней не понимаю.
— Телефонограмма от Быстрова? Так это же превосходно!.. Прочтите хоть строчку!
— Изволь. ≪Гремящие широты — ерунда. Петровский десант продолжается. А меридиан, выходит, есть!≫
…Через минуту, наскоро снарядив дорожный чемодан, я был уже на улице. Мне повезло: подвернулось такси. Моргунов безропотно подписал командировочное удостоверение в Железногорск.
Николай Быстров когда-то работал в нашей газете очеркистом. Он был на восемь-девять лет старше меня. Всем нравились в нем широта натуры, завидная легкость, с которой он обычно расправлялся даже с самыми сложными темами, и врожденная любовь к необыкновенному, оригинальному, если хотите — экзотическому.
На письменном столе у Быстрова, рядом с законченной гильзой артиллерийского снаряда, виднелся осколок от египетской пирамиды, статуэтка буддийского идола с невероятно длинными ушами, миниатюрная модель Эйфелевой башни. На полу серебрилась шкура белого медведя. А на книжном шкафу, упираясь мачтами в потолок, красовался маленький клипер с угрожающе черными парусами.
Хозяин неподражаемо умел рассказывать о дальних странствиях, которых в ≪послужном списке его≫ было много.
Я всегда с удовольствием слушал Николая. Увлекаясь, он нередко читал свои юношеские стихи.
Беду мы встречаем тараном
И спорим с ненастной судьбой,
Гремящих широт капитаны
С распахнутой настежь душой.
— Почему ты бросил писать стихи?—допытывался я. Он усмехался в ответ на это и назидательным тоном отвечал:
— Нет уж, простите, довольно с меня поэзии. Поищите и вы меридиан романтики. Где-нибудь на острове Пасхи или в созвездии Гончих Псов… А мы легендам отбой протрубили.
Когда я уезжал на Украину, мы торжественно поклялись писать друг другу. Но, как это всегда случается, переписка свелась к поздравительным телеграммам.
Через два года я возвратился в Андреевск.
Николай Быстров в нашей газете уже не работал. Он уехал в Железногорск. Там в непролазной тайге, у подножья древней горы Карганач, строился гигантский руднообогатительный комбинат. Со всей страны съехалась на стройку боевая, жадная до горячей работы молодежь. Быстров, оказывается, взялся редактировать железногорскую многотиражку. Я написал ему несколько писем, но ни на одно не получил ответа. И вот Николай вдруг напомнил о себе.
В телефонограмме друга меня несколько смутили не гремящие широты и отыскавшийся, наконец, меридиан, а упоминание о Петровском десанте. Откуда он знает о нем? Даже на Украине пока еще малоизвестна история этой дерзкой боевой операции.
Сам я услыхал о подвиге моряков лишь перед отъездом на Урал, в тот день, когда на пять —шесть часов остановился в городе Петровске-на-Буге. Мне рассказал о десантниках седой старик-бородач, сторож картинной галереи. Встретились мы с ним у памятника героям-морякам…
С железногорского вокзала я направился к двухэтажному зданию школы, где, как мне сообщили, обосновалась редакция многотиражной газеты ≪Строитель≫.
— Быстров? — Заспанный дежурный глянул в окно, словно хотел удостовериться, действительно ли на улице уже вечер, и, заразительно зевнув, нацарапал огрызком карандаша на старой гранке какой-то адрес.— Быстров там. Только начали. Открывают.
— Чего открывают?—изумился я.
— Музей открывают.
Адрес, нацарапанный дежурным на гранке, привел меня почему-то к общежитию монтажников.
— Где музей?—спросил я у порывистой девушки в нарядной вязаной кофточке и светлой косынке. Девушка посмотрела на меня и, рассмеявшись, ответила:
— Давайте — за мной!
Мы поднялись на второй этаж общежития и остановились у распахнутых дверей красного уголка. В большой светлой комнате мест свободных не было. Девчата и ребята внимательно слушали крутоплечего, смуглолицего парня.
Говорил он с едва уловимым украинским акцентом, и при этом слегка щурил серые глаза, будто вглядывался в даль. Что-то в его лице сразу же показалось мне необычным. То ли выражение глаз, то ли бронзовая кожа.
Лампочка хорошо освещала лишь небольшой круг в центре комнаты. Так что парень все время находился как бы в тени. Четко выделялась только его белая рубашка с небрежно распахнутым воротом. Но вот оратор сделал шаг вперед. На лицо его упал свет. И я увидел, что лицо парня покрыто темными пятнами и мелкими рубцами, какие остаются обычно после ожогов.
— Пусть это будет наш музей!—взволнованно говорил он.—Чтобы рассказывал не про мамонтов и всяких там ящеров с хвостами, а про людей, про их дела. На самое почетное место положим, хлопцы, кусок железняка. Верно? А рядом с ним — пригоршню первого концентрата!
В это время меня потеснил высокий светловолосый юноша в черно-белом свитере, что сидел на нем, как добротная стальная кольчуга. Юноша переступил порог, огляделся и остановился рядом с моей провожатой. Он что-то шепнул ей. Девушка отрицательно покачала головой. И тогда юноша тяжелой походкой двинулся к выходу. На его лине я тоже успел заметить следы ожогов.
— Николай Алексеевич,—продолжал тем временем выступающий.— А ведь подшивку ≪Строителя≫ мы без голосования в наш музей возьмем! Хоть и не египетский это папирус, но все ж таки, с какого боку ни глянь,— история…
Только тут я сообразил, что речь идет о Николае, о Кольке Быстрове!
— Спасибо, ребята!—Николай поднялся.— Слушаю я вас и думаю о том, что правильно вы разговариваете с историей. Даже завидно мне стало…—Он закашлялся, махнул рукой и смущенно сел на место.
— Чудесный, должно быть, парень?—тихо проговорил я, косясь на искроглазую девушку, которая все еще стояла рядом со мной.— И говорить умеет. Кто он?
— Не знаете? Это же Бойко! — Девушка, комкая в руке косынку, покачала укоризненно головой. — Монтажник. Бригада —лучшая на стройке.
— А это — музею, от нашей бригады. От верхолазов…— Бойко подошел к стене, отдернул темную волнистую штору. И все увидели небольшую картину. На ней был изображен сварщик, скрепляющий на головокружительной высоте строительную арматуру. Ветер растрепал волосы, выбившиеся из-под кепки, вздул парусом робу на спине. А паренек знай себе работает и улыбается широко раскинувшимся внизу далям, солнцу, бескрайнему таежному простору. Молодой, симпатичный паренек с поразительно знакомым лицом…
Я пристально вгляделся в его черты, и другая картина отчетливо встала у меня перед глазами.
…Далеко от Урала, на всхолмленном берегу Буга, у самого порта с его бесчисленными доками и отполированными водой причалами высится гранитный монумент — памятник героям минувшей войны. Здесь сражалась морская пехота. Здесь родилась суровая слава Петровского десанта.
На пьедестале —три моряка-черноморца. Пуля ранила одного из них. Он привстал на колено и, собрав последние силы, вскинул автомат. Рядом грозно поднимается над бруствером окопа молодой парнишка-матрос в изорванной тельняшке. Бессильно повисла его левая рука, но в правой он крепко сжимает гранату. Особенно запечатлелся мне гигант в распахнутом бушлате. Смерть уже смотрела ему в глаза. Огонь бушевал у его ног. А он стоял гордо, стоял потому, что в руках у него было знамя.
На матовых гранях постамента, как строки героических стихов, ровными золотыми буквами выбиты имена пятидесяти пяти гвардейцев, штурмовавших в сорок четвертом году этот легендарный рубеж.
Я вспомнил монумент героям Петровского десанта, потому что электросварщик, изображенный на картине, как две капли воды, был похож на того матроса, что навечно встал со знаменем в