О бесстрашии и боевой дерзости летчика Михаила Девятаева мне приходилось много слышать в годы войны, рассказы о нем, похожие на легенды, кочевали с одного фронта на другой. На счету летчика было уже 17 фашистских самолетов, как вдруг (это было в 1944 году) стало известно: в боях над Львовом самолет Девятаева сбит, летчик попал в плен.
И вот недавно в автобусе Свердловск — Ревда я разговорился с соседом. Это был коренастый крепкий мужчина, с удивительно живыми веселыми глазами.
— Михаил Девятаев, — назвал он себя.
— Девятаев? Летчик? — невольно вырвалось у меня.
— Нет, капитан «ракеты». Может, слыхали о нашем волжском крылатом корабле? А летчиком был раньше…
16 лет назад
Шел последний год войны. В немецком концлагере Клейнкенигсберге группа советских военнопленных составляла план побега из плена. Врач Воробьев, летчик Девятаев, его товарищ по школе уральский паренек Вася Грачев… Много дней и ночей обдумывали они всевозможные варианты побега. Наконец, остановились на одном — вывести подкоп из барака за территорию лагеря.
Однажды утром Воробьев сделал Михаилу Девятаеву и Сергею Кравцову уколы, от которых руки их мгновенно вспухли, покрылись синевой. Гитлеровцы оставили «больных» в бараке. Когда все ушли на работу, «больные» под одной из коек вырезали доски пола, спустились в подвал и на глубине человеческого роста повели горизонтальный тоннель.
В работу включились все пленные. Копали ночами, по очереди. Но дело подвигалось очень медленно. А тут еще неожиданно лопнула проходившая поблизости канализационная труба. Зловонная жижа залила тоннель. Приходилось вычерпывать ее обыкновенной миской, работали до изнеможения, до обмороков. Немцы избегали теперь лишний раз появляться у русских. А это вполне устраивало организаторов побега. Когда тоннель был немного очищен, отверстие в трубе заделали и стали копать дальше. Так прошел месяц, а может, и больше.
Когда подземный ход был почти завершен, Воробьев узнал, что по ночам с наружной стороны проволочного забора спускают собак, а за помещением комендатуры лагеря, как раз напротив намеченного выхода, немцы оборудовали дзот с пулеметами. Кого не разорвут собаки, того фашисты расстреляют в упор.
Девятаев предложил вывести тоннель прямо под комендатуру. Выход решено было сделать в пустой комнате рядом с караульным помещением.
Снова потекли дни напряженной ночной работы. Наконец, примерно на тридцатом метре, была вырыта последняя лопата земли. Барак русских военнопленных соединился подземным лазом с немецкой комендатурой.
Пленные часами просиживали в подвале комендатуры, прислушиваясь к каждому слову. Им удалось установить, где находится оружие, как расставлены в караульном помещении кровати гитлеровцев, в какое время фашисты обычно укладываются спать.
Но когда до побега оставались считанные часы, Девятаева и нескольких его друзей предали™
Я был, есть и останусь советским
Гитлеровцы пришли в ярость. Они схватили Васю Грачева и еще нескольких заговорщиков, посадили их в карцер и подвергли жестоким пыткам, лишив воды и пищи.
Вечером, после работы, пленные собрались в тесном коридорчике возле карцера, устроенном в помещении, откуда был начат подкоп. Кто-то затянул песню. Ее подхватили десятки голосов. Одна песня сменялась другой. Затем все разом грянули: «Николай, давай покурим, Николай, давай покурим…»
Люди, не жалея ног, пустились в пляс, оттопывая деревянными башмаками залихватскую «барьгню», хлопая в такт напеву ладонями, создавая как можно больше шума.
За этим шумом не слышно было, как крякнули ржавые гвозди, когда Кравцов оторвал край доски в стене комнаты, где томились друзья, и просунул им кусочки хлеба, как Воробьев выбил в переборке сучок и в образовавшуюся дырку вста
вил гибкую трубку, соединенную с резиновым медицинским баллоном, наполненным водой…
Такое «веселье» в бараке устраивалось в течение десяти дней.
Михаил Девятаев, как организатор подкопа, был заперт в одиночную камеру. Стены ее обиты железом, посередине — чугунная печь. Ему тоже не давали ни воды, ни хлеба, зато усиленно топили и без того раскаленную чугунку. Ночами Девятаева водили на допрос, истязали…
Помочь Михаилу было почти невозможно. Но друзья нашли способ. Михаил Шилов незаметно пробрался на чердак, разобрал печную трубу и спустил Девя- таеву хлеб и воду.
— Держись, Михаил,— прошептал он, — мы поможем тебе!
И Михаил держался.
На десятый день Девятаева снова вызвали на допрос. На этот раз его не били и не пытали. За столом, уставленным закусками и винами, сидели комендант лагеря и какой-то штатский.
— Ви русский летчик? — на ломаном русском языке спросил его комендант.— Мы предлагаем вам вступить в немецкий армия. Человек, давший согласие, получает богатый состояние и прекрасный вилла. Верьте слово немецкий офицер — это истинный правда.
— Я был, есть и останусь советским,— ответил Девятаев.
— Советую вам быть благоразумным. Иначе вас ждет смерть.
— Я никогда не предам своей Родины!
Учитель Никитенко
На Девятаева надели железные наручники, вручили ему жетон с номером 3234 и отправили под Берлин, в центральный концлагерь Саксенхаузен.
Крепкой высокой оградой, по верху которой были натянуты электрические провода, лагерь отделялся от большого каменного строения с дымящей трубой.
— Это что, фабрика? — спросил Девятаев в день приезда одного из пленных.
— Фабрика…—многозначительно ответил тот. — Войдешь в ворота, а вылетишь в трубу.
Смысл этих слов дошел до Михаила позднее, когда вновь прибывших привели в баню. В предбаннике за длинным столом сидели регистраторы из пленных разных национальностей.
Девятаев вручил свой жетон русскому регистратору. Порывшись в бумагах, тот тихо сказал:
— За организацию побега Вы приговорены к смерти путем сожжения в крематории. Вот ваш новый номер. Забудьте свою настоящую фамилию и то, что вы летчик. Теперь вы Никитенко. Запомните — учитель из-под Киева.
Так Девятаев стал учителем Никитенко.
Подпольный комитет, работавший в концлагере, узнал, что гитлеровцы готовятся переправить группу военнопленных в другой лагерь. Они тщательно отбирали людей, стараясь, чтобы среди них не оказалось ни одного человека, знакомого с авиацией. «Значит, летчику там найдется дело», — решили подпольщики и через верных людей включили в эту группу Девятаева.
Несколько дней спустя Михаила вместе с другими военнопленными направили на медицинский осмотр. Им приказали раздеться догола и по одиночке пройти перед членами комиссии, среди которых находилась высокая пожилая немка. Каждый подошедший к ней обязан был медленно повернуться на месте кругом, а затем идти вправо или влево — куда она указывала. Влево направлялись те, у кого на теле была татуировка. Потом стало известно, что этих людей убивали и из их татуированной кожи выделывали дамские сумочки, абажуры и разные безделушки.
Михаил избежал этой участи. Его посадили в закрытую машину, привезли на берег Балтийского моря, а затем переправили на остров Пеенемюнде.
Остров Пеенемюнде
Здесь находился аэродром, откуда немецкие самолеты совершали налеты на советские боевые корабли и транспорты в Балтийском море. Советские самолеты часто бомбили аэродром на острове. После этих налетов надо было засыпать бомбовые воронки, бетонировать взлетные дорожки, очищать аэродром от обломков разбитых самолетов. Для этого на острове и создали небольшой лагерь военнопленных. Строгой охраны здесь не было: немцы знали, что с острова уйти невозможно. У Девятаева снова возникла мысль о побеге.
Но после провала с подкопом Михаил был очень осторожен. Он долго приглядывался к окружающим, решая, кому можно довериться. Внимание Михаила привлек молодой парень с перебитой переносицей, которого дружелюбно называли в лагере «Курносым». Однажды Курносый незаметно подсунул тарелку своего супа обессилевшему поляку. Это не ускользнуло от взгляда Девятаева. «Настоящий человек»,— подумал он.
Володя Соколов, это было настоящее имя Курносого, хорошо владел немецким языком, а поэтому пользовался у немцев доверием. Ему поручали подбирать команды для различных работ на аэродроме.
— Возьми меня в свою бригаду,— попросил его как-то Михаил.
Соколов ничего не ответил. Но на другой день к Девятаеву подошел незнакомый человек.
— Говорят, ты интересуешься самолетами,— сказал он, глядя на Михаила в упор.—Может, ты что-нибудь в них понимаешь?
Михаил насторожился. «Не провокация ли это?» Потом внимательно посмотрел на незнакомца. Глубоко запавшие угрюмые глаза, изможденное лицо. Чувствовалось, что человек перенес тяжелые испытания. Хотело