Звать меня Михаил. Шизофренией и прочими признаками сумасшествия не страдаю, однако, замечу: мне глубоко начхать на ваше неверие и абсолютно «по барабану», сочтёте вы мою историю выдумкой, фантазией или бредом выжившего из ума старика. Важно, что я сам знаю: да, действительно, я вдруг вернулся в доброе советское время, оболганное горбачевскими перестройщиками и ельцинскими беспредельщиками, обозванное ими застоем А никакого застоя, смею вас заверить, не было. Ни в экономике, ни в культурной жизни, ни в духовной, ни в материальной. Мне 83 года и я хорошо помню, как бесплатно в те годы получали жилье, образование, каких успехов добивалась страна в своём послевоенном развитии. Всего не перечислить, но главными достижениями были строительство новых городов, гидроэлектростанций, железных дорог, судов и самолётов, освоение целинных земель, полёты в космос, создание самой мощной армии и флота. 226 подводных атомоходов и сотни дизельных подлодок бороздили моря и океаны и никто не смел тогда тявкать на СССР подобно нынешним западно-европейским шавкам. Никто из нас в советское время и подумать не мог, что распадётся Советский Союз, на смену советской власти придёт шайка олигархов-миллиардеров, выходцев их криминальных группировок, депутатов-дерьмократов, громко именующих себя слугами народа, патриотами Отечества, а по существу обыкновенными грабителями народа, захватившими государственные предприятия, сколотившими баснословные состояния на продаже нефти, газа, угля, леса, полезных ископаемых и других общенациональных богатств великой страны. В так называемое застойное время так много всего было настроено, создано, что воротилы от бизнеса, узаконенные жулики, воруют миллиардами и никак не могут всё разворовать. Но, как говорится, что случилось, то случилось, и сейчас только и остаётся, что вспоминать с болью в сердце об утраченном, вздыхать и неоднократно повторять: «Эх, вернуться бы в старое доброе время, в застой тот, когда при зарплате в 200 рублей буханка белого хлеба стоила 20 копеек, а литр молока 15 копеек, когда все продукты были натуральными, без вредных добавок и уж если купил колбасу, так то была колбаса! Хочу вернуться в советское время, в застой!» Конечно, и тогда были недостатки, пресловутый дефицит практически во всём.. Но когда спрашивали моё мнение о прежней жизни и нынешней, я неизменно отвечал: «Хочу вернуться в Советский Союз, в застой!». Так говорил, пока и в самом деле не оказался в путах этого самого «застоя», не смог высвободиться из них, пришлось заново прожить долгую, но, по существу, короткую жизнь.
Однако, я слишком отвлёкся в своих размышлениях от невероятной, с вашей точки зрения, истории, приключившейся со мной в один из июньских дней. На день рождения внук Андрей подарил мне японский спиннинг, коробку блестящих блёсен и я ни свет, ни заря, накачал на пустынном берегу бескрайнего камышового озера резиновую лодку и в нетерпеливом ожидании рыбалки подналёг на вёсла. По правде говоря, уйти на рыбалку в ранний час было поводом сбежать из дому после ссоры с вспыльчивой женой, из-за всяких пустяков набрасывающейся на меня с оскорблениями и упрёками. Вот и вечером словно с цепи сорвалась, обвинив меня в том, что я плохо, по её мнению, вымыл после себя чайную чашку. И дело здесь не только в несносном характере супруги, а потому, что не любит она меня, чего никогда не скрывала и неоднократно повторяла: «Дура, я дура, что за тебя замуж пошла! Говорили мне люди, да я не послушала, а теперь ничего не изменишь, назад не воротишь». Я же после такого признания, напротив, полагал, что всё изменить никогда не поздно, но решиться на развод, бросить детей и покинуть нелюбящую меня женщину никак не мог. К тому же, как сказано в Библии, всякая жена послана Богом, а, стало быть, не тешь себя надеждами на лучшую спутницу в жизни, неси свой крест до конца. И всё же я часто подумывал: «Эх, вернуться бы в прошлое, в застой тот и начать всё сначала! Я бы женился на другой, кроткой и ласковой девушке, а такие были у меня!» Но Бог послал мне красавицу с голубыми глазами – озёрами, в которых я утонул больше, чем на полвека. Как призналась она, вышла за меня замуж назло какому-то парню. А я любил её и безмолвно сносил её обидные слова в мой адрес, старательно трудился из всех сил для неё, для детей и внуков, которых вырастил добропорядочными гражданами. Особенно я рад за своих внуков, Андрея и Максима, моряков, штурманов дальнего плавания. Внуки – гордость моя, я люблю их, и они отвечают мне взаимностью. И порой думаю: «А вот женился бы на другой и не было бы у меня Андрея и Максима!» Но после очередного истеричного срыва жены с воплями, криками, обзывания меня старым козлом, я всегда мысленно возвращаюсь в объятья сердечно любящих меня простушек, соблазнённых мною и покинутых, чего простить себе не могу, мечтаю вернуться в то давнее время, в «застой», где я начал бы жизнь совсем иначе.
Обуреваемый такими несбыточными мечтами ушёл я в ненастное июньское утро на вокзал, сел в электричку и уехал в дальний район, распросил местных жителей как добраться до озера, называемого плавнями, и где, по их уверениям, ловились большие зубастые щуки. После утомительного перехода по болотистому кочкарнику, я притащился, наконец, на песчаный мысок и устало снял с себя тяжёлую ношу. Там я, как было сказано выше, нетерпеливо накачал резиновую лодку «Фрегат», бросил в неё снасти, спецназовскую сумку с провиантом на три дня, котелок, топорик в чехле, палатку китайскую дуговую, спальный мешок и оттолкнулся от берега. На душе сразу стало легко и свободно. Умиротворённая тишина, кряканье уток со свистом рассекавших крыльями воздух низко над водой, куличёк, замерший на листе кувшинки, стреловидный след выдры, плывущей неподалеку, гладь озера, камыши, стрекозы – всё располагало к спокойному отдыху. «Поймаю рыбину, разведу костёрчик, заварю ушицу, поужинаю, завалюсь в палатку и предамся приятным воспоминаниям… «Вот меня горячо обнимает студентка с инъяза белокурая красотулька Танечка… Вот я в жарких объятиях продавщицы с книжного магазина симпатюльки Ниночки… Вот слёзно умоляет не покидать её почтальонка Настенька. А как прекрасна была дочь секретаря парткома Дальневосточного пароходства Лариса, вылитая «незнакомка» с портрета кисти Ивана Крамского! Мог связать свою жизнь с черноглазой выпускницей журфака Наташкой, приехавшей в нашу редакцию по направлению университета… Ведь любила же она меня! Или тихая скромница, застенчивая миловидная татарочка Зеля…А воспитатель из детского сада Рита?! Как горячо целовала она меня, клялась в вечной любви! Эх, вернуться бы хоть к одной из них… »
Пока я огибал камышовые острова, переплывал плёсы, погода переменилась. Солце спряталось за тёмные угрюмые тучи, начал накрапывать дождь. Ветер подгонял мой «Фрегат», я вглядывался в укромные озёрные заводи в поисках подходящего места, чтобы размахнуться и забросить лесу с блесной как можно дальше, но всякий раз, что-нибудь меня не устраивало. То кусты ивняка нависли слишком низко над заводью, то камыши, то коряга, торчащая из воды, за которую могла зацепитья блесна. В азарте молотил я вёслами и не заметил как заплыл далеко в плавни. Вокруг были плёсы, затянутые ряской, высокие камыши с коричневыми колотушками, напоминающими шоколадное эскимо. В такой пасмурный день я потерял направление, и не зная, в какой стороне берег, отчаянно молотил вёслами то в одну, то в другую сторону. «Ведь должно же где-то кончиться это проклятое озеро!» – думал я, лихорадочно соображая, что делать. Ориентир взять, чтобы плыть в одном направлении, было невозможно, вокруг одни камыши, одинаковые плёсы, однообразие плавней. Поняв, что заблудился, я не запаниковал, продуктов, если растянуть, хватит на несколько дней, от жажды не умрёшь, к тому же, можно поймать рыбу, посолить её и съесть, а там, глядишь, небо прояснится, ночью по звёздам, а днём по солнцу определюсь и по прямой переплыву озеро.
Сумерки становились всё темнее и темнее. Не то поздний вечер… Не то предрассветная ночь… Свистящий ветер раскачивал камыш. Гнилостный запах прелых камышовых стеблей, тины, густой ряски, напоминавший тошнотворную вонь тухлых яиц, дышать воздухом, насыщенным сероводородом, становилось всё труднее. В голове шумело, стучало в висках. «Что это?! – подумалось мне в отчаянии, – болотный застой, с которым сравнили советское время борзописцы «жёлтой» продажной прессы!» Казалось, косматые тени мечутся вокруг меня, придавленного непонятной тяжестью. Хочется встать – не встанешь. Хочешь пошевелить рукой или ногой – не пошевелишь. Мрак, накрапывает дождь. Буря гонит лодку по вязкой болотной тине, тащит в непроглядную чернь. Порой кажется, что и не плыву я вовсе, а лечу с неимоверной скоростью навстречу бешеному ветру. Я противлюсь, внутренне напрягаясь, пытаюсь грести, но вёсла хватают пустоту. Вихрь крутил мою лодку всю ночь, елозил уже наполовину спущенными баллонами по камышам, я же, всецело отдавшись стихии, понуро сидел, сжавшись в комок.
К полудню штормовой ветер стих так же неожиданно, как и начался вечером. Из – за поредевших облаков засветило солнце, и я ощутил под днищем лодки песчаную твердь мелководья. «Берег! – радостно подумал я. – Лодку вынесло из этих чёртовых камышей. Ладно, буду осторожнее здесь. Нельзя заплывать так далеко».
Свежий день взбодрил меня, вялого от бессонницы и кошмарного блуждания по озёрным плавням. Чистый воздух, напоенный ароматом черёмухи, белой кипенью развесившей ветви над берегом, пьянил, дышалось легко и свободно. Дубняк, простёршийся по взгорью, краснел лилиями, розовел пионами, синел ирисами, утка – мандаринка сновала между листьями лотоса, раскинувшимися на водной глади, и я удивлённо взирал на цветы, присущие дальневосточной фауне. «Странно… Что за место такое? Дубы, лилии, пионы, ирисы, лотосы? У нас, в Сибири, они не растут… Вот берёзы, сосны, ели, осины, лиственницы, огоньки на лугах, подснежники, ромашки, васильки полевые – это у нас привычные деревья и цветы…»
Размышляя так, выволок я лодку на сухое место. С намерением развести костёр и заварить чай, чтобы согреться, так как продрог за ненастную ночь, вооружился топориком и направился в перелесок, благо сучьев для костра там было предостаточно. Лесная дорога, малонаезженная, отделяла берег от дубовой рощицы, и лишь я ступил на неё, как из-за поворота показался сверкающий рубиновой эмалью «Запорожец». Автомобиль остановился напротив меня, из него вышел моложавый коренастый мужчина в куртке – «штормовке». В таких брезентовых тёмно – зелёных куртках, непромокаемых и с капюшоном, в советское время ходили геологи, такие «штормовки» в те годы было трудно приобрести, поскольку в продаже их не было.
– Рыбинспектор Иван Гончарук, – представился водитель «Запорожца» и строго спросил: – Орудия незаконного лова имеются?
– Вот ещё! Какие у рыбака могут быть орудия незаконного лова? Надеюсь, удочкой на этом затхлом озере разрешено пользоваться, – с усмешкой ответил я, показывая спиннинг.
– Ничего себе удочка! – с любопытством разглядывая катушку, лесу, блесну, восхищённо сказал рыбинспектор. – Никогда такой не видел. И где такие делают?
– В Японии.
– Надо же! И как сумел достать такую?
– А чего доставать? Иди в магазин «Всё для рыбалки» и купи. Были бы деньги. Там этого добра завались.
– И сколько же стоит эта удочка?
– Дороговато… Спиннинг это… Но я бы его не купил… На пенсию ведь не разбежишься… Внук подарил на день рождения…
– Ну, замолол! На пенсию! На чью?! На отцову? Или на дедову? – засмеялся рыбинспектор. – Сам не работаешь что – ли?
– Нет, не работаю… Сколько можно? На пенсии уже двадцать восемь лет… Я последние года машинистом электровоза работал, грузовые поезда водил на Западно – Сибирской железной дороге… По льготному стажу на пенсию вышел в пятьдесят пять лет…
– Чего дуру гонишь? С виду ты вроде нормальный, а городишь такую чушь… В пятьдесят пять на пенсию вышел! Посмотри на себя! На деда не похож! И всё же сколько стоит этот, как бишь его? – Спиннинг, – подсказал я, удивлённый не менее рыбинспектора его незнанием столь обычного орудия лова. – Двадцать семь тысяч Андрей отдал за него… Да ему что? Он старший помощник капитана на танкере, пришёл из дальнего плавания, по пять тысяч долларов в месяц зашибает… В иностранной компании работает… Под флагом Либерии ходит…
– Ну и заливать же ты, парень… Двадцать семь тысяч стоит! Что за ерунду несёшь?! «Волга – Газ – 24» девять тысяч стоит, а тут какая – то удочка, пусть даже, японская, двадцать семь тысяч! Видал пустобрёхов, но такого впервые встретил, – расхохотался рыбинспектор.
– Так это до денежной реформы… А потом при Горбаче, при Ельцине деньги обесценились. Не понимаю, почему вы не знаете об этом… А «Волгу» в нашем городе сейчас трудно на дороге встретить… Раритетом стала… Одни иномарки… По несколько миллионов рублей стоят…
– В вашем городе, это где такие чудеса творятся?
– В Бердске Новосибирской области… Вчера утром сел в лодку и вот я здесь.
– Однако, далековато заплыл ты, парень, в своих фантазиях. С головой, смотрю, не дружишь… Совсем крыша у тебя потекла… На пьяного не похож… С чего бы это? На лодке резиновой за сутки приплыл сюда из Новосибирска? Ты, что, меня за дурака держишь?
– Правду говорю… Вчера утром сел в лодку, долго плутал по застойному озеру… Чуть не задохся от вони… Потом меня всю ночь дикий вихрь кружил, по озеру через камыши гнал без остановки. Иногда казалось, что смерч подхватил лодку и несёт, несёт…
Рыбинспектор смотрел на меня, как на умалишённого. Повертел пальцем у виска, головой покачал, предложил, кивнув на «Запорожец».
– Если хочешь, могу до Арсеньева подбросить.
– До Арсеньева?! – переспросил я, удивлённый услышанным названием города. – Так это же в Приморском крае! Кстати, я работал в этом городе в редакции газеты «Восход».
– Да, так и есть, в Приморском крае! А где же ещё ему быть?
– Невероятно! Вы тоже, Иван, шутник! Ладно… Лучше поеду с вами, чем возвращаться сегодня домой, опять слушать оскорбительные выкрики жены
– Что, есть проблемы с женой? На рыбалку не пускает?
– Напротив… Иди, говорит, с глаз моих долой… Поторопился я с женитьбой… На десять лет она моложе меня… Думал, остепенится к старости… Так, нет… Ещё несноснее стала.
– К старости? Это сколько же ей сейчас? – рассмеялся Иван. – Судя по тебе – лет двадцать? – Ну, вы, Иван, чересчур омолодили мою супругу. Семьдесят три в июле стукнет.
– Не понимаю, зачем ты, парень, чушь какую – то– несёшь… Ладно, – собирай вещички.
Глядя, как я травлю воздух из баллонов «Фрегата», завистливо сказал:
– Лодка у тебя классная! С надувным дном! По блату достал, признайся.
– Прошли времена блата и дефицита… Не знаю, как у вас, а у нас в «Рыболовных товарах» каких только лодок нет… На любой вкус… Были бы деньги…
– Богато живёшь, парень… В джинсах на рыбалку ездишь… В куртке нейлоновой…
Теперь была моя очередь удивляться оценкам рыбинспектора моих вещей.
– Джинсы?! Эка невидаль! У меня на даче их несколько пар валяется. И дома новые есть. Летние, зимние, чёрные, синие… Чего мне их жалеть? И куртка! Только для рыбалки и годна.
– Мешок у тебя такой вместительный. Карманов на нём столько. Военный, что ли?
– Да, в военторговском киоске купил…
– А это что за штуковина круглая? – полюбопытствовал рыбинспектор.
– Палатка китайская дуговая.
– Интересно… И как её раскладывать?
– Очень просто. За одну минуту можно поставить и свернуть обратно.
Я вынул палатку из чехла и она, упругая, освободившись от сжатия, тотчас расправилась. Я вновь свернул её кольцами и запихнул обратно в чехол.
– Только и всего… Делов то… Удобно, когда надо быстро укрыться от дождя, – Кстати, не дорого стоит… А что? Разве у вас такие не продают? – спросил я.
– Китайская, говоришь? У нас напряжённые отношения с Китаем, а у тебя палатка оттуда. Из пограничных районов многие жители сбежали. Шесть лет назад пёрли китаёзы на остров Даманский, да только хорошо по мордам получили… Наши «Грады» как дали по ним! Да жаль, много наших пограничников погибло. Или ты не слыхал об этом?
– Так это когда было? Больше полвека назад… Сейчас у России с Китаем дружба. Наш президент и китайский лидер компартии в обнимку ходят. Или не так? Да только я не слишком доверяю китайцу, хитро мудрая улыбка у него на физиономии. Наши миллиардеры газ и нефть в Китай качают, лес, рыбу красную, пшеницу туда тысячами тонн продают… Из Китая нам шмутьё всякое, электронику, сотовые телефоны, велосипеды прут… Супер – автомобили начали поставлять… Эти, как их, «Хавалы», «Чери», «Чили», «Лифаны». Зайди в интернет, посмотри, если не веришь…
Надо было видеть лицо Ивана после моих слов. Оно приняло какое– то ненормальное, а проще говоря, глупое выражение.
– Непонятно говоришь… Президент… Миллиардеры… Интернет… Машины, велосипеды из нищего Китая?! У нас, что своих великов мало?
– У них велосипеды лучше… С передачами скоростей, электроприводные… Китай сейчас высокоразвитое государство с многомиллионной армией. Ракеты в космос запускает.
– Опять сказки сочиняешь. В Китае голодуха. Утром картошку посадят в огороде, вечером выкопают и съедят.
– Я тоже не понимаю, Иван, почему вы всерьёз не воспринимаете мои слова. Самая развитая экономика в Китае. Это общеизвестно.
Я сложил в багажник «Запорожца» вещи и не удержался от похвалы:
– Хорошо, Иван, вы сохранили машину… Блестит, как новая! «ЗАЗ – 968 М»! «Сороковка»! Большая редкость! У меня такая в молодости была. Высокой проходимости машина!
– Она и есть новая. Я её недавно купил… По талону… В целях производственной необходимости выделили как лучшему рыбинспектору, – с гордостью добавил Иван.
– Надо же! Ещё, оказывается, продают такие машины! Несмотря на войну с Украиной. Хотя, наши отвоевали половину Запорожья…
– Что за галиматью ты несёшь? Какая ещё, к чертям собачьим, война?
– У меня такое впечатление, что вы, Иван, живёте в лесу без радио и телевидения… Никакой информации не получаете… На Украине бандеровцы, нацисты, фашисты русских притесняют. «Москаляку на гиляку!» – кричат. Не знать, что идёт специальная военная операция?! Уму не постижимо! Это как в анекдоте про партизана, который не знал, что кончилась война и продолжал пускать поезда под откос…
– Есть у меня и радио, и телевизор чёрно – белый… Смотрю его каждый день, но такой бред, про который ты говоришь, не показывают. Кстати, Анучинский леспромхоз лес в Японию поставляет, оттуда товары разные к ним приходят… Директор обещал мне цветной телевизор продать, как придут… – Наверно, у вас плохо торговля работает… У нас в любом торговом центре этого добра пруд пруди… У меня дома плазма через интернет подключена… Сорок каналов показывает.
– Ну, что ты, парень, всё сказки рассказываешь? Сорок каналов! Про братскую Украину какую – то хренотень загнул… Не надоело небылицы сочинять?
– Почему, Иван, вы меня всё время парнем называете? Мне, как – никак, восемьдесят три года. Он опять посмотрел на меня как на законченного идиота. Я случайно глянул в боковое зеркало машины и ужаснулся: на меня смотрело молодое лицо средних лет мужчины!
Мы въехали в город.
– Надо же, и впрямь Арсеньев! Ничего не понимаю, – воскликнул я, увидев знакомую улицу Максима Горького. – Послушайте, Иван… У меня такое чувство, что мне очень долго не понадобится лодка. Возьмите её себе. Палатку, спиннинг, мешок с продуктами, куртку тоже оставляю вам.
– Как?! Это же очень дорого! – запротестовал рыбинспектор, но я уже не слушал его. По улице не шёл, а медленно передвигал непослушные ноги. Так ходят во сне. «Какой кошмарный сон», – думал я, силясь проснуться и уже не сознавая, сон или явь. Мимо проезжали редкие автомобили и среди них ни одной «иномарки». Не убранная дворниками грязная улица, рытвины на дороге, избитый асфальт, лоточница в белом халате, продающая пирожки, мужчины в строгих чёрных костюмах и с галстуками, женщины в коротких юбках, транспаранты на стенах домов: «Народ и партия едины», «Слава КПСС!», «Решения ХХIV съезда КПСС – в жизнь!», «ХХIV съезд КПСС – программа мира!», «Партия – наш рулевой!» «Что это?! – не верил я своим глазам, – сплю или вижу всё реально? А вот и обшарпанное здание типографии… На втором этаже редакция объединённой городской и районной газеты «Восход». Забегу, проведаю коллег… Может, кто из старых корреспондентов остался… Хотя, вряд ли… Столько лет прошло…» – решил я, взбегая по знакомой лестнице на второй этаж. Стены ободраны, в непристойных надписях, в подъезде грязно, намусорено. «Странно… За столько лет ничего не изменилось», – подумал я, подойдя к оббитой драным дерматином двери. С волнением открыл её и вошёл в прихожую. Слева распахнута дверь в кабинет ответственного секретаря редакции Саши Калинина. Ответсек сидел за столом с линейкой, вычерчивая макет газетной полосы. «Как? А где же компьютер, на котором сейчас делают вёрстку материалов во всех редакциях газет и журналов?» – первое, что пришло мне в голову, но я не успел спросить об этом Калинина. Не отрывая глаз от макета, ответственный секретарь махнул строкомером в сторону кабинета редактора
– Тебя шеф с утра ждёт… Твои заметки о поездке в совхоз «Ауровский» ставлю в номер…
Я молча в недоумении пожал плечами, прошёл по коридору и постучал в дверь с вывеской «Редактор Волосастов Виктор Сергеевич»
– Давно тебя жду, ты где пропадаешь? – недовольно спросил шеф, протирая очки.
– В «Корниловском», – неожиданно для самого себя выпалил я. – Силос в этом совхозе не подвезли на ферму, коровы стоят по брюхо в навозной жиже, не доены, так как доярки не могут подойти к ним, Буду писать фельетон.
– Ладно, это потом… Сейчас бери машину, Костю Яцкова прихвати с собой и дуй в тайгу, на Тигровый перевал, там сегодня начались съёмки художественного фильма «Дерсу Узала». И поторопись! Понаедут туда скоро журналисты из краевой газеты, из телевидения и прочие… Мы должны опередить их и первыми дать подробные репортажи о съёмках…
– Ни фига себе! – опешил я от такого распоряжения шефа.
Мимо большой комнаты, где стояли столы большинства сотрудников редакции, я пройти не мог и привычно прошёл к своему рабочему месту заведующего отделом сельского хозяйства. Контактный телефон, письменный прибор, стопка чистых листов бумаги, блокнот, на спинке стула модный клетчатый пиджак, на раскрытом настольном календаре 12 июня 1974 года. Почти все коллеги на своих рабочих местах, разговаривают по телефонам, выбивая информацию у руководителей предприятий, пишут статьи, репортажи, не обратив внимания на мой приход. Впечатление было такое, что я всегда был здесь, никуда не уходил, или только что вернулся из обычной поездки по полям и сёлам Анучинского района.
– Тебя чего шеф вызывал? – дымя сигаретой «Космос», поинтересовался Валентин Радченко, мой добрый приятель, сокурсник по университету, заведующий промышленным отделом редакции. – В тайгу гонит на Тигровый перевал… Там съёмки фильма начались…
– Знаю… «Дерсу Узала»… Режиссёры Акира Куросава, Владимир Васильев, актёры Юрий Соломин и Максим Мунзук…– высказал свою осведомлённость Валентин, бывший тихоокеанский моряк, нештатный корреспондент флотской газеты «Боевая вахта». Весёлый балагур ежедневно стирал подошвы башмаков на заводах «Прогресс» и «Аскольд», на стройплощадках, в леспромхозах и на других предприятиях города и района, выколачивал информацию по телефону. Пожалуй, трудно сыскать арсеньевца или анучинца, не знакомых с этим радушным, не унывающим человеком, воспитанником Харьковского детдома.
Ещё три сотрудницы «гнали строку» за соседними столами. Заведующая отделом писем Наталья Храменкова, корреспондент сельхозотдела Наталья Зыряева, литсотрудник отдела городской жизни и района Людмила Калашник. Живые, искромётные, как и сама, критические статьи, фельетоны Храменковой почти всегда сопровождались гневными звонками и угрозами чиновников, чьё самолюбие было задето резкой критикой. Статьи отчаянной, прямолинейной Зыряевой, хлёсткие, как пощёчина, не давали жить спокойно нерадивым сельским руководителям. Очерки, зарисовки Людмилы Калашник о людях города и села не оставляли читателей равнодушными.
За спиной Радченко корреспондент промышленного отдела Полина Ничик, флегматичная, спокойная, добропорядочная женщина, приехавшая вместе с мужем из города Кривой Рог. Полина Ничик – настоящая рабочая лошадка. Злободневные корреспонденции этой способной журналистки, её задушевные зарисовки о людях, о трудовых буднях заводчан вызывали добрые отклики читателей. В соседнем кабинете играют в шахматы заместитель редактора Владимир Григорьевич Гончаренко, заведующий партотделом, и фотокорреспондент Константин Павлович Яцков. Их не слышно, не видно. Материалы Владимира Григорьевича суховаты, потому что являются отражением «жизни» парторганизаций, существовавших лишь в партотчётах и в воображении горкомовских работников. Фотоснимки Яцкова отличаются чёткостью, выразительностью, умеет Яцков заснять героя своего репортажа живым, не блеклым, когда фотографирует механизаторов, заводских рабочих, снимает с себя кепку, надевает на голову передовика производства, даёт ему в руки гаечный ключ. И Гончаренко, и Яцков – участники войны с империалистической Японией, штурмовали южный Сахалин и Курилы.
Шуршание бумаг, телефонные звонки, дробный стук печатных машинок, за которыми отбивали пальцы на клавишах две Светланы, хлопанье дверей и шарканье в прихожей ног посетителей – обычная обстановка в редакции. Ничто не изменилось в ней за долгие годы моего отсутствия. До меня, наконец, дошло, что я совершенно непостижимым образом очутился во времени, о котором всегда вспоминал с ностальгией в душе, израненной горбачёвской перестройкой и ельцинским государственным переворотом власти. Во времени, названном в постсоветское время, застоем. Странно… Неужто я и впрямь каким – то сверх естественным образом вернулся в старое советское время?! Нет! Не может быть! Но вот календарь на столе… 12 июня 1974 года. Мой блокнот… Я полистал его: записи о работе доярок, комбайнеров, рисоводов, птицеводов… А, главное, живые люди… Вот они… Странно… Могу сказать, как у них сложится жизнь, кто, когда и отчего умрёт, но нельзя предупредить, изменить, иначе всё переменится, и я не смогу вернуться обратно домой. Вспомнился фантастический фильм «И грянул гром» – экранизация рассказа Рэя Брэдбери, в котором туристы из далёкого будущего бежали от динозавров, наступили на бабочку, из – за гибели которой через много миллионов лет мир переменился, и вернуться назад не представлялось возможным.
– Константин Павлович! – прервал я матч заядлых шахматистов. – Срочно едем на Тигровый перевал! – И на сей раз не жалейте плёнку на съёмках фильма, а то у меня в альбоме всего две фотографии, одна с Соломиным, другая с Мунзу,… – второпях, не подумав, сказал я и прервал себя на полуслове, «Что я говорю? Ведь он ещё ничего не знает о том, что наперёд знаю я!»
– Не понял, – обескураженно пожал плечами Яцков. – Каких две фотографии?
– Да это я так… Поехали…
Я вернулся к столу за блокнотом. Храменкова поднялась из – за стола, чтобы отнести рукопись на машинку. Придержала меня, коротко шепнула, проходя мимо:
– Мой в командировку вчера уехал…
Наталья давно добивалась встречи со мной, но я упорно избегал интимных связей с этой красивой молодой женщиной, о чём позже много раз сожалел. «Дурак… Такая женщина привлекательная напрашивалась в любовницы, а я, лох, моралиста из себя корчил…» И вот он случай всё исправить, предаться запретным страстям. А хороша Наталья! Приятна лицом, роскошные волосы, выразительная грудь, стройна, умна, весела, в тесной юбке выше колен, ноги, словно точёные, на высоких шпильках. Как устоять?! Но нет, нельзя! Как знать, как всё потом обернётся? Нужно всегда помнить об эффекте бабочки, растоптанной в мезозойскую эру. Изменится мир, и я не вернусь в Бердск, не увижу дорогих мне Андрея и Максима
Я молча проследовал к выходу, поймав на себе взгляд другой Наташи, влюблённой в меня «по уши», выпускнице ДВГУ. Она, помнится, размазывая слёзы по щекам вместе с тушью, призналась мне, что любит и готова ради меня на всё. Я сказал ей тогда: «У меня маленький сын, я не могу его бросить». «Ну и что? У нас будут свои дети», – ответила девушка. «Когда у тебя будут дети, ты поймёшь, что не так – то просто оставить их ради другого человека. И я старше тебя намного», – сказал я ей тогда, но она и слушать не хотела. И вот сейчас, стоит лишь подать ей знак, и она станет моей. Я уйду от своей жены, мы не уедем в Бердск, и мои дети, когда вырастут, найдут себе других спутников жизни, и тогда не родятся Андрей и Максим, к которым я прикипел всем сердцем. Я прошёл мимо неё, как и в те далёкие годы. «Успокойся, Наташа… Скоро ты, не любя, выйдешь замуж за приехавшего к нам на работу из Москвы Владимира Бальчикова, и уедешь с ним на Брянщину. У тебя родится дочь и ты вряд ли сможешь покинуть её ради любимого человека.
На выходе я столкнулся лицом к лицу с обаятельной сотрудницей городской радиоредакции Надеждой Портнягиной.
– Привет, дамский угодник! – рассмеялась она и слегка потрепала меня за ухо. – Шалишь, парниша! Обещал навестить бедную девушку в общаге, заодно обмыть новый холодильник! Я устала ждать, парниша!
Она зыркнула на меня горящими страстью глазами и скрылась за дверью бухгалтерии. Много лет спустя я часто вспоминал этот сладчайший миг и не мог себе простить нерешимость «навестить» радиожурналистку и «заодно» обмыть холодильник. Но сейчас я уже знал наперёд: в ближайшее время познакомится Надежда с пузатым рыжим актёром, москвичом, игравшим роль казака в фильме «Дерсу Узала», без любви выйдет за него замуж и уедет с ним в Москву.
Вскоре я, водитель «Уазика» Лаврентий Яковлевич Слепичев и фотокорреспондент Константин Яцков тряслись по ухабистой таёжной дороге. У Новой Гордеевки мы нагнали автобус с красующейся на дверце кабины эмблемой «Мосфильм». Оставляя позади себя клубы пыли, автобус устремился на Тигровый перевал. Через полчаса впереди показалась колонна прижавшихся к обочине автомашин. Здесь, на Безымянном ключе, раскинулся лагерь группы. Слева, на поляне, окружённой высокими кедрами, подготовлено место для съёмки бивака Арсеньева
– Сейчас будет сниматься эпизод встречи Арсеньева с Дерсу, – пояснил мне режиссёр Владимир Васильев. Со всех сторон нас обступала тайга. Операторы спешно устанавливали камеру, осветительную и звукозаписывающую аппаратуру. Делали это они очень осторожно, необходимо было сохранить нетронутыми поваленные, наполовину сгнившие деревья, траву, листья, аккуратно поправляли каждый примятый стебелёк. Пока пиротехники жгли дымовые шашки, создавая в лесу видимость голубой дымки и предвечерних сумерек, гримёр Надежда Ильина старательно наводила «загар» на лицах и руках актёров.
– Не при помощи химии, а на солнышке бы позагорать, – с улыбкой глядя на своё шоколадное отражение в зеркале, – сказал Юрий Соломин, надел фуражку, потрогал приклеенные усы и повернулся к Дерсу – Максиму Мунзуку:
– Как мы всех обманули?
– Твоя, капитан, шибко на Арсеньева похожий…
– Все по местам! Снимаем дубль, – слышится команда режиссёра. – Ещё дыма, побольше дыма! Щелчок хлопушки, и Соломин срывается с места, бежит, всматриваясь в глубину леса, раздвигает ветви деревьев: где же он? Дерсу!
После нескольких дублей, эпизод отснят. Соломин и Мунзук устало опустились на траву. В этот момент они словно сошли со страниц любимой книги. Я присел рядом с актёрами, задал несколько заранее приготовленных вопросов. Яцков торопливо щёлкал фотоаппаратом, но я знал: в альбоме у меня всё равно будут только две фотографии.
Странное чувство отрешённости, отсутствия интереса к происходящему на съёмочной площадке испытывал я, наблюдая за игрой актёров. Так безразлично перелистываешь много раз читанную книгу, равнодушно смотришь одно и то же кино, не обращаешь внимания на обыденную обстановку вокруг тебя. Мне было скучно от сознания, что фильм после выхода на экран в 1975 году получит премию «Оскара» и множество других международных наград, однако, не будет пользоваться популярностью у зрителей. Пройдёт не так уж много лет, про него забудут, как, впрочем, забудут про всех, кто суетится сейчас на съёмочной площадке. Вот ходят они, смеются, что – то горячо обсуждают, но я знаю: Акира Куросава умрёт в 1998 году, Мунзук в 1999 – м, Васильев в 2020 – м, Соломин в 2024 году. И про себя знаю: доживу до 83 – х лет, и ничего со мной не случится, если буду помнить про эффект бабочки и не пытаться что – либо изменить. А ведь как хотелось вернуться в молодость, начать жизнь сначала! Но для этого потребуется поступиться правилом «не наступать на бабочку», развестись, к примеру, с женой, бросить сынишку ради женитьбы на молоденькой Зыряевой, но тогда прощайте, дорогие мне внуки! Вот если бы вихрь перенёс меня в более раннее время, когда ещё не было в моей жизни привередливой красавицы жены, вот тогда – да! Я многое переменил бы в своей жизни, и другим бы помог в будущем избежать трагической судьбы, но тогда неизвестно, как бы сложилась в будущем моя жизнь, и дожил ли бы я до 83 – х лет.
Я ещё несколько раз ездил на Тигровый перевал, написал несколько репортажей, особенно не напрягаясь в изложении, поскольку странным образом почти досконально помнил прежние тексты. Я много ездил по Анучинскому району, встречался с животноводами, рисоводами, комбайнерами, рабочими заводов, шефствующих над совхозами, беседовал с ними на темы производства, культуры, быта, тщетно искал и не находил признаки застоя в экономической и социальной сфере. На полях, в цехах люди трудятся с полной самоотдачей, вкладывают душу в своё дело, веселятся на праздниках, ходят на концерты, в театры, в кино, отдыхают за городом на природе, дети в пионерских лагерях, занимаются спортом в бесплатных спортклубах, все довольны, все смеются, не слышно громких преступлений, подобных ельцинскому беспределу 90 –х годов, нет в печати сообщений о коррупции, хищениях миллионов рублей. Так где же застой?! Писатели бесплатно публикуют свои произведения, получают за это гонорары, газеты, журналы, книги выходят из печати миллионными тиражами, каждая семья получает по несколько дешёвых подписных изданий. Почти в каждом доме газеты «Труд», «Комсомольская правда», «Советская Россия», «Известия», журналы «Огонёк», «Смена», «Крестьянка», «Работница», «Советский экран», «Крокодил», «Мурзилка», «Весёлые картинки» и другие. Образование, медицина бесплатные, плата за коммунальные услуги – копейки! Так где же застой, в чём усмотрели неблаговидные формы советского периода жизни горбачёвские и ельцинские пропагандосы? В дефиците! Ах, вот где зарыли собаку приверженцы Запада, недоброжелатели всего русского, позже названные ино – агентами, врагами России!
Я только что вернулся из поездки по лугам совхоза «Жемчужный», сижу в редакции, пишу статью под заголовком «На коммунистических началах» под рубрикой: «Заготовка кормов – важная задача дня» Цель статьи – обобщение опыта передовых коллективов. Вот несколько строк из этой статьи:
«Зелёная жатва в совхозе в разгаре. Каждый день она называет новые имена передовиков. И кто знает, в честь кого завтра поднимется красный флаг на центральной усадьбе.
– Кто бы ни был сегодня у нас впереди, – сказал секретарь парткома В.В.Туровец, – желание у всех одно: в достатке обеспечить фермы качественными кормами. Большую помощь в этом нам оказывают шефы – машиностроители завода «Прогресс». Они влились в дружные коллективы звеньев, отзывы бригадиров о их работе самые положительные.
В докладе на июльском Пленуме ЦК КПСС товарищ Л.И. Брежнев сказал: «Надо повышать ответственность кадров за обеспечение животноводства кормами. Этот показатель должен быть одним из важнейших критериев оценки работы в сельском хозяйстве». Именно этим требованием партии руководствуются сегодня в совхозе «Жемчужный».
К концу дня свои материалы сдали ответственному секретарю все сотрудники редакции, заторопились домой.
– Побегу в магазин «Рассвет», скоро с завода рабочие пойдут, должны там колбасу выбросить, займу очередь, – поспешила к выходу домовитая Полина Ничик. Я проводил её печальным взглядом, я знаю: недолго осталось жить этой доброй женщине, умрёт от онкологии
– У меня дочка в больнице, проведать надо, а как пойдёшь с пустыми руками? Яблок бы где достать, – сокрушённо проговорил Валентин Радченко. – Зайду к завмагу Амбарцумяну, может, выдаст из запаса для блатных…
– Я завтра в птицесовхоз «Пионер» еду… Попробую выбить у директора Киреева кур для всего коллектива редакции, – решительно сказала Наталья Зыряева, – а не продаст – разгромную статью накатаю про антисанитарию в цехах по переработке мяса птицы.
– Конфет бы где шоколадных раздобыть ко дню рождения моего Кирилла, – озабоченно сказала Храменкова и повернулась ко мне: – ты же завтра в Анучино едешь, зайди к председателю райпо Василенко, у него наверняка есть на базе.
– Имей ввиду: кому дать – Василенко пишет зелёным карандашом: «Мария Ивановна, отпустите энное количество продуктов товарищу такому – то…» – предупредил меня Валентин, – А кому не дать, он пишет то же самое, но красным карандашом. Марья Ивановна прочтёт такую записку и руками притворно разводит: «Он, что не знает, что у меня шоколадные конфеты уже закончились?»
– Вот так, – рассмеялся Радченко, – и волки сыты, и овцы целы!
– А я в аптеку забегу… Заведующая обещала мне гаммаглобулин… Сашку, мужа моего, клещ укусил, на всякий случай надо уколы ему сделать против энцефалита, всё, прощевайте! – помахала нам рукой Люда Калашник, а я, проводив её взглядом до двери, подумал: «Бедная Люда… Поймает тебя маньяк, изнасилует, ты сойдёшь с ума и будешь бродить по городу босая, полураздетая, с распущенными волосами…» Об этом мне позже расскажет корреспондент заводской многотиражки Виктор Дебелов.
Ещё восемь долгих лет я работал корреспондентом в редакции газеты «Восход». Трудные это были годы из – за нехватки лекарств в аптеках, продуктов, хозяйственных и прочих товаров, в магазинах пустые полки. Всё приходилось где – то «доставать» – иными словами – выпрашивать. У меня в годы «застоя» родилась дочура. Купить детские колготки было негде, заказывали их знакомым, едущим по делам в Москву, в Прибалтику или на Кавказ. Союзные республики снабжались наилучшим образом, там было всё. Наверно потому их обеспечивали во сто крат лучше, чем народ России, чтобы не отворотили продажные морды от СССР, но сколько, как говорится, волка не корми, а он всё равно в лес смотрит. И сбежали все из Союза, как только представилась им эта возможность.
На темы дефицита, системы «Ты мне – я тебе!», политики, распрекрасной жизни на «загнивающем» Западе мы много говорили в домашней обстановке, спорили, рассказывали анекдоты. Самыми популярными были про Вовочку, про Чапаева, про Брежнева.
– Вот, такой, например, анекдот, – сказал я, – принимают одного мужика кандидатом в партию и спрашивают его: «Почему вы написали в заявлении прошу принять меня в КП, а не в КПСС?» «Так в СС я уже был», ответил мужик.
Громкий хохот, аплодисменты.
– А вот другой… Пришёл Абрам домой, радостный, похвалился: «Сара, я в партию вступил!» «Вечно ты во что – нибудь вступишь, – сказала Сара, – вчера в дерьмо, сегодня в партию».
Опять все смеются, а я им новый анекдот рассказываю. «Всё у меня есть, – обиженно говорит Леонид Ильич, – ордена, медали уже некуда вешать на маршальский мундир, а вот мавзолей не мой!» «Это дело поправимое», – решили в ЦК, над буквой «е» в слове «Ленин» выбили две точки. Идёт утром Брежнев, смотрит, а на мавзолее надпись: «Лёнин». А вот ещё такой анекдот… «Ленина все называли ласково: «Ильич», — говорит Брежнев. – Зовите меня тоже просто: «Ильич».
На одной из вечеринок в кругу коллег «Восхода» я попытался рассказать им своё видение будущего страны без опасения наступить на «бабочку», так как был уверен: никто всерьёз не воспримет на веру мои слова.
– Пройдёт не так уж много времени, как начнётся война в Афганистане, где наши войска будут исполнять интернациональный долг. Погибнут тысячи наших солдат, – сказал я своим гостям
– Ну ты даёшь! – отмахнулся Радченко. – Откуда такая уверенность? Тебе, что, в Минобороны сообщили? Ещё недавно Леонид Ильич назвал Афганистан нашим добрым соседом.
– А вот увидите, вспомните потом меня, – парировал я его реплику. – Будет ужасная война в Чечне… Кстати, никакого коммунизма нам не построить… Вот смотрите! Покажу наглядно применительно к истории нашего государства.
Я взял листок бумаги и карандаш, прочертил линию.
– Первобытно – общинный строй. Много тысяч лет. Отмеряем длинный отрезок. Рабовладельческий строй – несколько тысячелетий. Отрезок отмеряем намного короче. Феодальный строй, несколько столетий, ещё короче отрезок. Капитализм в России – лет сто, маленький отрезок. Социалистический, нашенский – совсем коротенький отрезочек отмеряем. Всё! На коммунистический ничего не остаётся. Согласны?
Все удручённо молчали. С такими фактами трудно не согласиться. А я продолжал предсказывать им незавидное будущее великой страны.
– Советскую власть свергнут те, кого называют сегодня либералами, тайными врагами общества, они изнутри подрывают советский строй. Это напоминает гнилостную грибковую плесень, подтачивающую огромный дуб, и он непременно рухнет. К власти придёт генеральный секретарь ЦК КПСС, предатель, громко именующий себя верным ленинцем, у него будет родимое пятно на лбу в виде Америки. Он объявит о перестройке общества, в целях борьбы с виноделием прикажет уничтожить виноградники, введёт ограничение на продажу алкогольной продукции, что вызовет небывалые по массовости очереди за водкой. Этот «перестройщик» станет кумиром Запада, он выведет войска из ГДР, из Афганистана, и много других гадостей во вред нашему народу натворит упырь с отметиной на лбу. За предательство в угоду Западу он получит от своих заокеанских покровителей бешеное состояние, но бесславен будет его конец. Его свергнет другой вражина, секретарь обкома партии, предатель, алкоголик, задолиз Соединённых Штатов Америки. Партийный оборотень прикажет стрелять из танков по зданию Верховного Совета, погибнет много людей. Этот негодяй разгонит партию, советскую власть, развалит СССР, станет президентом России. В стране начнётся форменный беспредел, раздел государственной собственности, захват в частные руки предприятий, энергоносителей, транспорта, природных богатств и всего прочего, что принадлежит народу России. Кстати, красный флаг заменят на бывший царский триколор – бело – сине – красный. Герб тоже заменят на царского двуглавого орла. В стране наступит капитализм, бизнесмены – бандиты, воры «в законе» начнут массово увольнять работников… Ну, что ещё вам сказать о том недалёком будущем? О мировых научных достижениях! Появятся карманные телефоны размером с сигаретную пачку, по которым вы сможете разговаривать с любым абонентом во всём мире. Этот телефон будет обладать памятью в миллиарды информации на любые темы. Появятся автомобили, управляемые с помощью искусственного интеллекта. Любую информацию, будь то статья или целая книга, фото или данные о чём угодно, вы сможете передать в считанные секунды любому адресату, имеющему интернет у себя дома или на работе в офисе. Контор не будет, будут офисы. Милицию заменят на полицию. Разразится страшная война с Украиной, где к власти в результате кровавого переворота придут потомки бандеровцев, нацисты, фашисты.
Молча слушавшие меня восходовцы с открытыми ртами, с выпученными глазами вдруг разом закричали, ногами затопали, бурно выражая своё несогласие с моими прогнозами жизни в России. – Ну, вот чего – чего, а этого мы от тебя никак не ожидали, – возмущённо сказала Храменкова. – Это ж надо, до чего договориться! СССР развалится! Советской власти не будет! Для чего же тогда революцию делали?! Чтобы опять капиталисты были у нас?! Ты думаешь, что городишь?! – постучала себя по лбу Храменкова. – Экий провидец нашёлся! Пророк – фантаст!
– Революцию совершили смутьяны, авантюристы! – запальчиво возразил я. – Историки со временем докажут, на какие шиши большевики разглагольствовали в армии, на заводах и фабриках, оболванивали народ, чтобы переворот устроить. Нигде не работали, на немецкие денежки жили, а Ленин по Швейцариям, Германиям, Финляндиям ошивался, кровавую бойню в стране устроил, разруху, Россия побеждала в войне с Германией, так нет! Позорный Брестский мир заключил с немцами, а зачем? Чтобы власть удержать! В Красную армию триста тысяч навербовал китайцев, латышей, поляков, военнопленных немцев, австрийцев, венгров, румын, деньгами из захваченной царской казны рассчитывался с наёмниками. Скольких героев русско – японской войны, Первой мировой уничтожили! И снова буржуи стали хозяевами, новой экономической политикой это стали называть. Да недолго барствовали! Товарищ Сталин разогнал богачей. Кстати, в постсоветское время личность Сталина снова займёт своё видное место в истории Отечества. И адмиралу Колчаку в Иркутске памятник поставят. И аэропорт в Волгограде назовут «Сталинград»! И Ленинград переименуют в Санкт – Петербург! Так то, вот! Пол века для истории – это что? Миг! Всего лишь миг! Доживёте до этих перемен, лично я увижу неимоверное количество продуктов и всяких товаров в огромных магазинах – супермаркетах, построенных с организацией торговли по европейским образцам. Качество этих продуктов будет отвратительным. Обилие товаров будет просто зашкаливать. Холодильники, телевизоры, стиральные машины, инструменты, автомобили – всё из – за границы – бери, не хочу! Были бы деньги! Инфляция в стране будет пожирать пенсии стариков, зарплаты рабочих. Медицина в стране станет большей частью платной, образование тоже, в основном, за свои денежки, почти недоступными для большинства населения станут билеты на самолёты и в поезда дальнего следования. Что ещё? Огромное количество низкопробных фильмов – сериалов выйдет на телеэкраны, цензуры, ведь, не будет, будут показывать, порнуху, печатать нецензурные книги. Проституция, игорные дома, коррупция в государственных структурах, хищения в армии станут обыденными приметами нового времени. Ждите, недолго осталось! Я безбоязненно называл страшные для современников той эпохи вещи, потому что, как уже говорил, был уверен, что никто не поверит моим чудовищным словам, а, значит, никто не посмеет что – либо предпринять, чтобы не допустить тех ужасных перемен, о которых я их предупреждал. На «бабочку» я не наступил. Ничего не изменится, всё пойдёт своим чередом.
– Имейте ввиду: время, в котором сейчас строится БАМ, и совершаются другие великие дела в стране, ваши потомки назовут «застоем», коммунистическим режимом, зажимом демократии, гласности, гонением на церковнослужителей, на свободу инакомыслящих, – добавил я притихшим оппонентам из «Восхода». Я знал: в той жизни, в которую швырнул меня болотный смерч: не миновать мне разбора на партсобрании моего сегодняшнего высказывания. И это случилось, потому как не могло не случиться – ведь, собрание пол века назад было, мне тогда объявили выговор с занесением в учётную карточку коммуниста.
Через несколько дней после вечеринки в редакции состоялось партийное собрание с повесткой дня: «Персональные дела коммунистов…» Моя фамилия значилась после собкора газеты «Труд» Малыгина. Отцу семейства, ставили в вину связь с любовницей по письменному заявлению его жены. После критических высказываний о недостойном поведении, порочащем честь коммуниста, Малыгина обязали немедленно прекратить «шашни», в противном случае пригрозили исключением из партии, что неминуемо повлекло бы увольнение собкора из «Труда».
Разбор моего персонального дела вызвал накал страстей и занял больше времени.
Наталья Храменкова, председатель собрания, огласила повестку дня, из которой следовало, что я своими оппортунистическими высказываниями подрываю авторитет КПСС, не правильно понимаю политику партии и правительства.
– Этот человек недостоин называться коммунистом, ему не место в партии! – гневно сказала Храменкова, не глядя на меня. – Ему недавно квартиру новую двухкомнатную дали, мотоцикл «Урал без очереди на базе продали, ему дачный участок выделили, место в детском саду дали, а он анекдоты про Леонида Ильича Брежнева рассказывает!
– Наташа! Что ты говоришь?! Опомнись! – попытался я урезонить коллегу, но Храменкова вошла, что называется, в раж, такое понесла, что хоть уши затыкай.
Однажды, по простоте душевной, я проговорился в редакции, что дал пощёчину жене, оскорбившей меня не пристойными словами.
– А ещё он избивает свою жену, – добавила Наталья. Все присутствующие после её выступления чуть не в один голос заговорили: «Гнать такого коммуниста из партии!» Против моего исключения выступил Валентин Радченко. Ограничились строгим выговором. После собрания я подошёл к Храменковой, спросил:
– Признайся, тебе не стыдно?
Она отвернулась к окну, нервно курила.
– Стыдно…
– Зачем ты это сделала?
– Шеф узнал, что ты намерен перебраться на жительство в Сибирь и захотел воспрепятствовать твоему бегству, как он выразился, из «Восхода».
– Да, но при чём здесь ты?
– Он пообещал мне квартиру, если я выступлю с критикой в твой адрес…
– Стоит ли удивляться, как в 39 – м году люди писали доносы на соседей, на товарищей по работе?
Кстати, в те годы я искал репрессированного человека, бывшего узника сталинских лагерей. Таковые не находились. Но вот однажды…
Я приехал на капустное поле в совхоз «Таёжный», поинтересовался у главного агронома, как ему удалось вырастить такой богатый урожай? Кочаны все плотные, тяжёлые, крупные.
– Ничего удивительного, у меня богатейший опыт в этом деле… Больше двадцати лет, – скромно сказал агроном.
– Вы коммунист? – торопливо достал я блокнот, чтобы записать важные данные из биографии будущего героя моего очерка.
– Был, – коротко ответил агроном.
– Что значит «Был»? – насторожился я, выход из партии всегда сопровождается серьёзной неприятностью в жизни «бывшего» коммуниста. – А как же ваш бесценный опыт? Вы где его приобрели? В совхозе? – Нет… В колонии строго режима. И агроном поведал страшную историю. – Сидели мы мартовским слякотным вечером с соседом, выпивали, конечно, – начал он рассказывать совершенно спокойным голосом, как про отдых в санатории, – Ну, сосед и сказал, что звонили из райкома, требуют начать весенний сев, чтобы, значит, первыми отрапортовать в обком. – Рано ещё бросать семена в стылую землю, – сказал я, – что они там в райкоме с ума спятили, если требуют погубить будущий урожай. – Так с них обком партии требует, куда нам деваться? Сеять надо! – А что они там в обкоме знают о нашей земле? Рано сеять, – ответил я. – Так с них сам товарищ Сталин требует провести весенний сев ударными темпами. – А что Сталин понимает в агрономии? Он, что, сидя в Кремле, знает, когда нам сеять? – Сталину, ясное дело, откуда знать про наши колхозные дела? И в агрономии, правильно ты сказал: он дундук дундуком, вот как эта деревяшка, – постучал сосед по крышке стола. – Ему вынь да положь! Сталину, там, в Москве, легко указывать, а зашёл бы в наше поле, небось по – другому запел бы… Ладно, пойду домой, засиделись мы, – засобирался сосед, набросил полушубок, надел шапку и ушёл, даже «до свидания» не сказал. Ну, тут я понял, что по пьянке наговорили лишнего. «Надо, – думаю, – пойти в НКВД, написать заяву на соседа про то, что назвал товарища Сталина дундуком. А не то – сосед пойдёт в райцентр и напишет на меня. Выглянул я за дверь, на улице темнотища, снег с дождём, грязь непролазная, а до Анучина пешком чапать двадцать вёрст с гаком. Нет, – думаю, – не пойдёт сосед в такую ненастную погоду стучать на меня, поленится. И пошёл я спать. А сосед не поленился. Под утро приехали два энкавэдэшника, велели одеться и следовать за ними. Я только и успел крикнуть молодой жене: «Не жди, выходи замуж!». Детей у нас не было. Вот, за то, что поленился в ту ночь и не потащился в распутицу в район, отсидел я в колонии строгого режима больше двадцати лет… И с голоду бы там наверняка умер, но спасла профессия – работал на лагерных полях агрономом, ел вволю разные овощи, тем и выжил… – Ну, а когда освободились, встречались с тем мерзавцем? – потрясённый ужасной судьбой этого приличного человека, спросил я. – Нет, он как узнал, что меня арестовали, так вскоре умер от сердечного приступа. – Ну, а с женой встретились? – в волнении спросил я. – Да… Она несколько лет ждала меня, всё надеялась, что вернусь, а от меня никаких вестей… Срок дали «без права переписки», как врагу народа. Замуж вышла, дети у неё, муж… Сели мы втроём за стол, обнялись и заплакали. Потом я ушёл от них навсегда… Прощайте! Директор приехал на своём «газике», пойду, встречу его… Я смотрел как он шагал по полю, перешагивая через капустные кочаны, и подумал: «Исключили из партии честного человека, а, ведь, он, по большому счёту, и есть настоящий коммунист. Да, только жаль, писать о нём не буду… Не напечатают…» В комнате моего бердского дома, в старом чемодане – «дипломате» хранятся сотни газетных вырезок с моими статьями, корреспонденциями, заметками, репортажами, интервью, очерками, зарисовками, фельетонами, в которых правдиво отражена жизнь в Арсеньеве и Анучине тех лет. Эти документальные материалы хранят память о передовиках производства, об успехах в разных областях промышленности, сельского хозяйства, культуры, здравоохранения, образования, о спортивных достижениях. Они, эти пожелтевшие от времени, потёртые на сгибах листы – лучшее доказательство самоотверженного труда советских людей и не единого слова в них о застое общества. Когда я вернусь домой, а это случится не скоро, через пятьдесят лет, я, будучи стариком, бодро бегающим по утрам на школьном стадионе, открою тот запыленный чемодан, поворошу вырезки, мысленно перенесусь назад, в редакцию «Восход», вспомню дорогих мне сотрудников, из коих уже нет в живых редактора Волосастова и его зама Гончаренко, фотокорра Яцкова, шофёра Слепичева, корреспондентов Дебелова, Ничик и Калашник. А сейчас я вынужден вторично проживать долгую жизнь, повторяя прежние ошибки, из боязни наступить на «бабочку», поскольку очень хочу вернуться домой, увидеть дорогих мне внуков и согласен терпеть незаслуженные упрёки сварливой жены. Как вернуться, где найти то зловонное озеро, из которого дикий смерч принёс меня в Арсеньев, я не знаю. Путы «застоя» держат меня крепче швартового каната, и как вырваться из них, ума не приложу. Всё чаще ловлю себя на мысли, что достаточно прожил во времени, в котором мечтал побывать, а теперь с тоской вспоминаю будущее: диван, шкаф с морскими сувенирами, компьютер, полки с книгами, гантели в углу, аквариум, кухню, на которой брякает кастрюлями вечно недовольная чем – то жена. Я знаю, что вернусь домой стариком, но оставаться здесь молодым не имеет смысла, ведь тогда придётся многое менять в этой «застойной» жизни, а значит, не иметь шансов вернуться в Бердск. И хотя жизнь в «путах застоя» кажется мне очень долгой, по возвращении через пол века я удивлюсь: до чего же она коротка! Дни бежали за днями, недели за неделями, месяцы за месяцами, годы за годами. Я и оглянуться не успел, как после обмена квартиры вернулся в Бердск. Я шёл по знакомым улицам, с удивлением взирая на их старый, неприглядный вид. Иногда я убыстрял шаги, наивно полагая, что опережу время и как можно скорее возвращусь в своё будущее. Свернуть с пути, проложенному пол века назад, я не мог из опасения внести какую – либо перемену в жизни, которая неминуемо уведёт от близких мне людей. Я шёл, ведомый инстинктом памяти, безропотно ему подчиняясь. И ноги, независимо от моего желания привели на окраину города, в контору хлебной базы, где располагалась редакция городской газеты «Ленинский путь». И подумалось мне, рассуждая с позиции 2025 года: чинуши из горкома партии и горисполкома неспроста загнали «писарчуков» к чёрту на кулички, чтобы те поменьше совали нос куда не просят. Протискиваясь по тесному коридору с ободранными стенами среди бумажных рулонов, я уже не удивлялся убогой и унылой обстановке: в том времени, куда меня занесло, во всех малых городах и райцентрах редакции прозябали в каких – нибудь захудалых сараях. Так, видимо, оценивали роль печати партаппаратчики. Пренебрежительно и чванливо относясь к газетчикам, они при этом очень уважали себя и не отказывали себе в излишествах и роскоши при постройке служебных и личных апартаментов. В то дождливое и холодное октябрьское утро 1980 года я вторично переступил порог редакции газеты «Ленинский путь», куда пришёл устраиваться на работу корреспондентом. Я знал, что меня примут и без всякой робости постучал в дверь с табличкой «Редактор». В большой комнате, заваленной бумагами, восседал мужчина с седоватыми висками, в модном кожаном пиджаке и с хрипотцой в голосе кричал в телефонную трубку, не особо стесняясь в выражениях. Увидев перед собой Михальцова, я чуть было не воскликнул от радости встречи : «Привет, Анатолий Васильевич!», но тотчас сдержался, ведь, с редактором, бывшим спортивным комментатором, мы ещё не знакомы, но в голове промелькнуло: «В 2000 году уйдёт он в мир иной». – Да пошёл ты… – закончил он разговор с каким – то чиновником и обратился ко мне: – На работу к нам хочешь? Сам знаешь, без пробного материала взять не могу. Иди, нацарапай про чего – нибудь, да поживее – номер не из чего делать. Дома, там, в далёком ещё 2025 году, лежит в чемодане толстая кипа газетных вырезок, о которых я уже упоминал, и среди них моя первая публикация «про что – нибудь» в «Ленинском пути» – очерк о молодёжной бригаде Валентины Копыловой со швейной фабрики. Как туда пришёл, как беседовал со швеями, не помню: часы повторной жизни бежали очень быстро. Вот я в редакции, что – то пишу, вот я подаю готовый материал редактору. Михальцов пробежал очерк глазами и отнёс материал на машинку. – Вижу птицу по полёту, – сказал он одобрительно. – Ты в штате. Гони строку, коллега! Я снова в «путах застоя», ищу по – прежнему его неблаговидные приметы, но здешняя жизнь ничем не отличается от арсеньевской, всё тот же дефицит во всём, ударный труд бердчан, стремление горожан досрочно выполнить задание «пятилетки», «коммунистические субботники» по уборке улиц, праздничные шествия и гулянья 1 и 9 Мая, 7 ноября, веселье в домах с плясками и песнями в новогодние и рождественские дни. «А где же застой, о котором через десять лет из всех утюгов и чайников начнут злорадствовать всякие гниды, ряженые в глашатаев гласности, демократии, борцов против «душителей» свободы?» – задавал я себе один и тот же вопрос и не находил на него ответ. В «Ленинском пути», позже переименованном в «Бердские новости», я работал пять лет, опубликовал в этой газете большое количество аналитических корреспонденций, вскрывающих недостатки в производстве, в организации труда на предприятиях города, в сфере торговли, общественного питания, бытобслуживания. В те годы в Бердске на «оборонку» были задействованы все заводы. Радиозавод снабжал флот радиолокационными приборами, электромеханический производил гирокомпасы для баллистических ракет, швейная фабрика поставляла в армию и на флот форменную одежду, трест «Бердскпромстрой» возводил новые многоэтажные дома, завод «Торгмаш» выпускал электрокипятильники для больниц, работали столовые, поликлиники, школы, музеи, библиотеки, Дома культуры и спорта, Все планы государственных заказов выполнялись точно и в срок. Были, конечно, некоторые сбои в производстве по ряду причин, но они после объективной критики в газете скоро устранялись. «Так в чём же застой?» – в который раз недоумевал я. В те дни редакцию редкий день не лихорадило от звонков воротил местной партсоввласти, крайне недовольных позицией газеты в отношении начальников предприятий. Борьба между «сильными» города и редакцией шла не на жизнь, а на смерть. Кто кого. Они нас, или мы их. Авторитет газеты был очень высок, и горожане нередко заявляли в горкоме: – Если не примете мер, будем жаловаться в редакцию! Чинуши восьмидесятых годов, давшие повод врагам социалистической Родины оболгать советскую власть, назвать её «застоем», отличались особенным чванством. Горделивость от сознания своей значимости ну просто распирала их. В повторе жизни, в которую скатился я на пятьдесят лет назад, мне предстояла встреча с неким Ефановым, вторым секретарём горкома КПСС. Он ходил важный как статуя с окаменевшим лицом, будто только что с пьедестала сошёл. Чтоб, значит, все видели – не простой человек идёт, а партаппаратчик! Зная наперёд содержание неприятного разговора с ним, я мог бы уклониться от встречи, но свернуть с пути, рискуя наступить на «бабочку», никак нельзя. И вот этот самый Ефанов вызвал меня вечером 6 ноября, в канун праздника Октябрьской революции, и давай чехвостить за «извращения» в газете фактов в моём фельетоне о жуликах и вымогателях из УРСЖ (участок по ремонту и строительству жилья). Фельетон назывался «Фирма веники не вяжет». В нём было полно неопровержимых доказательств халтуры и жульничества, но в типографии, к сожалению, переиначили фамилию одного из нерадивых мастеров. Видимо, неплохо обмозговал сей «коммунист», как изощрённее отомстить корреспонденту за своих дружков в этой хитрой конторе, где был завсегдатаем их выпивошной компании. Вместо доброго слова к празднику решил побольнее куснуть, унизить, растоптать. Но и я не остался в долгу, сказал ему, что через пять лет горком разгонит алкаш президент. Он глаза выпучил, задохнулся в ярости, а я спокойно ушёл, томимый тоской по будущему, в котором не будет «ефановых». Нынешние журналисты, я говорю о времени, в которое надеюсь вернуться, не имеют представления, что такое – бюро горкома КПСС, на котором тебя ставят на выстойку перед трибуной и, как нашкодившего школьника, отчитывают очень строгие дяди. Сулят тебе всякие кары небесные и разве что только не дерут за уши. И до чего же гадко было на душе после таких вот «бюро»! Словно дерьма отведаешь. Членами бюро были директора заводов, председатели комитетов народного контроля и другие именитые начальники, громко именовавшие себя «коммунистами». У всех у них были рыльца в пушку, многие потом выбросили свои партбилеты, отреклись от партии и коммунистических идей, занялись бизнесом, прихапали в частную собственность заводы, фабрики, шахты, торговые центры, транспорт и многие другие народные богатства, стали депутатами – миллионерами в Госдуме. О взаимоотношениях редакции с горкомом КПСС в годы моей первой и повторной работы может сказать и такой пример. В «Ленинском пути» напечатали мою разгромную статью про директора Бердского Дома отдыха некоего Ересько, превратившего культурно – оздоровительное учреждение чуть ли не в Содом и Гоморру. После публикации в газете областное начальство турнуло Ересько с работы, а первый секретарь горкома Д.А.Платошечкин вызвал меня и Михальцова к себе, долго сетовал на то, что редакция не бегает согласовывать материалы с руководством. Иначе говоря, не спрашивает соизволения, что можно печатать, а чего нельзя. – Мы бы и сами разобрались с этим директором. Что вы лезете не в своё дело? – Как это не в своё? Борьба с мошенниками, расхитителями соцсобственности, с лицами аморального поведения, злоупотребляющими служебным положением – разве не наше общее партийное дело? – в резкой форме спросил Михальцов. Платошечкин смерил его презрительным взглядом, разминая в пальцах сигарету. – И вообще, Михальцов, я слышал, что вы трётесь возле гаражей… Платошечкин прищурился, откинулся в кресле, пустил колечко дыма. – Не тритесь, говорю вам… – А я и не трусь. Статья уже напечатана в сегодняшнем номере, тираж в типографии, готов к отправке подписчикам. Вот, посмотрите. И Михальцов протянул экземпляр газеты с крупным заголовком на первой полосе: «Чьи вы гаражи?» Первый секретарь начал читать, руки у него вдруг затряслись, сигарета чуть не выпала из непослушных пальцев. Не владея собой, он машинально поднёс сигарету к губам, сунул её горящим концом в рот. Вскрикнул, швырнул сигарету на пол и долго смотрел в окно. Мы тоже молча сидели. Наконец, успокоившись, Платошечкин пробурчал: – Тираж надо уничтожить! – А вдруг кто – нибудь пошлёт экземпляр в ЦК? – предположил я, понимая, что этим самым беру огонь на себя, превращаюсь в заклятого врага первого секретаря горкома КПСС. Однако, как в первый раз, так и во второй, мне было уже наплевать на мнение горкома. Удручённый низкой зарплатой в редакции и озабоченный трудным материальным положением семьи, я твёрдо решил уволиться и стать машинистом электровоза. – Да, пожалуй, этого не стоит делать, – сказал Платошечкин. Он был расстроен и подавлен. Те злополучные гаражи бердские начальники, «отцы» города, построили для себя бесплатно. После вышедшей статьи им пришлось распрощаться с халявной недвижимостью и передать их на баланс городского узла связи. Годы работы в депо «Инская» Зап. Сиб, ж.д. тянулись долго и утомительно, но, вдруг, остались позади, я вышел на пенсию в нетерпеливом ожидании скорейшего возвращения в 2025 год. Я проснулся в своей комнате от дробного стука дождя по жестяному подоконнику. Уже рассвело и было видно, как по стёклам стекают капли дождевой воды. Тихо журчал компрессор в аквариуме, рыбки обеспокоенно носились в поисках корма. Я не верил глазам своим: как, я дома? И никуда не уходил?! А рыбалка? А вонючее озеро? Поездки по району?! Да, они были… Пятьдесят лет назад! Я отбросил одеяло, быстро встал и прошёл в прихожую, отворил дверь встроенного шкафа. Надувная резиновая лодка «Фрегат», вёсла, насос, китайская палатка, спиннинг, походный спецназовский мешок с рыбацкими принадлежностями, топорик в чехле – всё было на месте, аккуратно сложено. Я смотрел на вещи, так хорошо мне известные, но словно видел впервые. Так, получается, я не отдал их рыбинспектору! Это хорошо, жаль было бы утратить их. Странно всё это… Как наяву… И у меня уже пропало всякое желание вернуться в годы молодости, начать жизнь сначала. К чему? Всё равно, ведь, не захочешь там менять что – либо из боязни нарушить правило: не наступить на «бабочку». – Ты уже проснулся? – послышался с кухни радостный голос жены. – Одевайся, умойся, причешись и одень носки… Андрей и Максим с плавания вернулись… Из Владивостока прилетели… Звонили, скоро будут у нас… Я уже пирогов их любимых с малиной напекла…
