Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Маме

1

Сколько уже прошло времени? Наверно, лет десять. Но даже сейчас с теплотой вспоминаешь своё детство. Свою школу, которая на десять лет стала твоим вторым домом. Домом со своими правилами, своей отдельной жизнью. Но надо выразиться точнее – уже нечего вспомнить, потому что ничего и не помню. А всё благодаря своей феноменальной памяти, которой у меня никогда не было. Ужё давно стёрлось всё то, что было в другой жизни. И всё забылось. Моя память, как небольшие островки в бескрайнем океане. И чем дальше, тем всё труднее вспомнить своих старых друзей, и те переживания, которыми я тогда жил. И только сейчас они мне кажутся такими незначительными. А тогда? Но тогда это была моя жизнь, со своими детскими правилами, своим миром. С моим миром. И что взять с мальчишки, который верил в сказку. А может, и не верил. Сейчас я уже не вспоминаю, а выдумываю. Создаю идеальное детство. В котором были друзья. И один настоящий, которому можно доверить все свои тайны.  Мы говорили обо всём, что нас волновало, и не стеснялись друг друга. Разве можно стесняться человека, который не раз спасал тебя. Когда ты не выучил урок, и лежал, вжавшись туловищем в парту. А он тянул руку вверх. Рукав его рубашки съезжал вниз, обнажив старый порез. Витька заработал свою рану в конце августа. Мы ныряли с дерева, которое нависало над кромкой старого карьера на несколько метров вперёд. Витька нырнул и сразу же вынырнул. Мы не знали, что подводным течением в нашу бухточку притащило старую балку. Она была лёгкой, но и этого хватило, чтобы Витькина рука была распорота от локтя до кисти. Кровь так и лилась. Рана стала меньше кровоточить, когда рука была перебинтована моей футболкой. Это была сплошная антисанитария, но мы об этом тогда и не думали.

А один раз Витька спас и меня. С какого дуру меня потянуло переплыть нашу Уфимку, я уже не помню. Витька поплыл рядом. И совсем было неожиданно, когда ногу стала сводить судорогой. И я ушёл с головой под воду. Если бы не Витька. Он обхватил меня за грудь, а другой рукой поволок к берегу. Спиной я чувствовал, как бьётся его сердце. Быстро-быстро. Он вытащил меня на тёплый песок, и мы оба упали на спину. У нас над головами проплывали облака, а солнце припекало наши тела.

Это был наш мир. Наши тайны и секреты. И наши надежды.

А в шестом классе Витька уехал. И я разревелся как дошкольник. Я и раньше ревел, но те слёзы были пустыми. А когда уехал Витька, на душе стало очень пусто. Настоящий друг если и появляется, то на всю жизнь. А иногда, сколько его не ищи, он может так и не появиться.

Витька был настоящим.

Прошло уже десять лет, и я почти ничего не помню. Но по вечерам накатывает такая тоска, что не знаешь как себя вести и что делать. И так хочется вернуться в школу, пройтись по шумным коридорам, вдохнуть этот запах неспокойной ребячьей жизни.

Когда наш класс решил собраться, чтобы отметить своё десятилетие окончания школы, я сначала обрадовался. Так хотелось увидеть тех, с кем более десяти лет провёл в одном классе. И даже на протяжении всей учёбы менялся только год обучения с первого по одиннадцатый класс. А буква оставалась одна – Б класс.

Я стоял перед дверями школы. Уже было больше семи часов, но осень ещё является продолжением лета. Первые недели сентября  – а стоят всё ещё жаркие дни. Да и солнце заходит позже.

А как это было в школе? Лето ещё не успело отдать бразды правления осени, и стояла такая духота, что весь день все окна школы были распахнуты нараспашку. Но даже это не помогало от зноя. Не знаю как учителя, но мы, детский народ с гиком неслись на пляж. Благо, он находился в десяти минутах ходьбы. Конечно, старшеклассниками мы уже не гоготали на всю улицу, и не размахивали над головой снятой рубашкой. Мы были взрослее, а во взрослой жизни нет места детской безграничной беззаботности и радости. Когда, отсидев несколько часов в душном классе, с нетерпением ждёшь живительной прохлады нашей Белой реки. Погружаешься с головой в воду, и остываешь. И тогда, в десять или двенадцать лет тебе кажется, что когда ты полностью погружаешься в воду, от твоего остывающего тела идёт пар. С таким шипением. И как хорошо, что завтра после уроков ты вместе с друзьями сможешь опять остудить себя.

Я стоял перед школой. Двери были открыты, и я зашёл. В главном коридоре стояла спасительная прохлада. Дежурного не было на месте. Да он мне и не нужен был. Я и так знал, куда мне идти. В конце коридора находилась главная лестница, которая вела на последующие этажи. А этажей было всего три.

Уроки обычно начинались в девять, но мы все приходили раньше, и с ожиданием стояли возле класса. Кто-то пытался списать не сделанное домашнее задание. А я стоял возле больших, в высоту всего этажа окон, и смотрел на улицу. И если это был третий этаж, у меня немного кружилась голова. И мне это нравилось.

Мимо пронеслось троё мальчишек. Я остановился. И меня удивило не то, что уроки уже давно закончились, а то, как они были одеты. На них были зленные шорты и футболки. На голове того же цвета банданы. Ноги и руки были выкрашены в зелённый цвет. Я оглянулся. Оглянулся и один из лягушат. Он тихонько пропищал “здрасьте”. Но в пустом коридоре его голос казался таким громким.

– Здравствуй.

Мальчишка следил за моим взглядом, как я с интересом рассматриваю его. Он улыбнулся. И я улыбнулся ему в ответ, потому что думал, что его зубы тоже будут зелёнными. Но его улыбка сверкнула своей белизной.

– Мы ставим “Робин гуда”.

– Конечно. А что вы такие зелённые?

– Мы лесной народ.

– Вот оно что, а ты кого играешь?

– Малыша Джона.

А он и по правде был похож на малыша. От силы ему было лет семь. Из-под банданы торчали непослушные белые волосы. Мочка его уха была ещё не окрашена, и светилась своим коричневым загаром. А его карие глаза с интересом смотрели на меня. Но всё же он казался мне маленьким лягушонком. Таким маленьким и хрупким.

– А где твоя дубина?

Лягушонок тяжело вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза. А в них весело играли искорки. Глаза так и горели. А его тяжёлый вздох был всего лишь профессиональной игрой.

– Да, в гардеробе.

– Ромка, пошли.

Лягушонок оглянулся, и опять посмотрел на меня. И так же пискнул “до свидания”. И бросился за друзьями.

Лягушонок Ромка. Я с завистью посмотрел им вслед. У них впереди была ещё такая интересная жизнь. Я был уверен на все сто процентов, что после душных классов он вместе с друзьями спешил на пляж. Как и я когда-то.

– До свидания.

Если честно, я не помнил себя вот таким пацанёнком. Кое-что из жизни старшеклассника – то да. Но были уже заботы, которые отчасти диктовались начинающейся взрослой жизнью. И я почему-то пожелал незнакомому лягушонку Ромке, чтобы он никогда не забыл себя таким. У меня вот не получилось.

Я не пошёл на вечер. Мне почему-то казалось, что встреча через десять лет – это уже не то. Совсем было по-другому, когда ты был ещё совсем мальчишкой, и забегал в класс, узнавая что-то новое и интересное для тебя. И видел друзей. Тогда меня волновала их жизнь. А сейчас всё было не то. Всё мои бывшие одноклассники стали мне чужими. А прошло всего десять лет.

Ещё немного постояв в коридоре, я развернулся. Раздались приближающиеся голоса, и я спрятался в раздевалке. Школа была почти пуста, и раздевалка была открыта. Я также прятался в десятом классе от Светки Шведцовой. Взбрела ведь её в голову светлая идея насчёт театра. И играть смазливого очкарика должен был я (это с её слов). А я не хотел. Ну, какой с меня актёр? Когда вызывали к доске, я всё время храбрился. Покашливал, чтобы голос стал твёрже. А когда открывал рот, раздавался писк. Приходилось откашливаться. Да и сегодня я такой. А тут эта Шведцова. Я пробрался в раздевалку своего класса, закрыл дверь и спиной прижался к холодной железной стенке. И так просидел до начала урока. Да уж, эти детские страхи.

Голоса стихли, и я выбрался из своего убежища. И совсем неожиданно пошёл в актовый зал. Он находился рядом со столовой и большим спортивным залом. Только на втором этаже. В этом же актовом зале десять лет назад я получал свой аттестат. Играла давно уже известная песня – “детство, детство, ты куда ушло”. Но мы пропускали эту песню мимо ушей. И только по прошествию десяти лет мне эта песня стала нравиться. И, правда, куда ты детство ушло?

У Крапивина есть несколько книг-воспоминаний. Где он подробно описывает свою послевоенную жизнь. А отроду ему было лет десять. И я завидую ему – он всё помнит.

В самом начале я говорил, что моя память – это как маленькие островки в мировом океана. Каждый период моей жизни – один островок. И всегда я покидаю эти острова навсегда, оставляя на них как робинзонов своих однокашников и друзей. Когда на улице я вижу знакомые лица, то до рези сжимаю глаза, чтобы не встретиться со своим прошлым. Они остались там, далеко позади.

Поэтому я беру чистый лист бумаги и карандаш. И пишу. Если и попадается доля правды, то это только случайность.

Во всём виновата моя феноменальная память и богатое воображение…

 

2

Судьба опять свела меня с лягушонком Ромкой. Сентябрь уже кончался, деревья начинали обрастать золотом, а жара была такой же, как и в середине июля. Меня не отпускали мысли о школе. Возвращавшись усталым с работы, я ехал на одну остановку дальше. Улица, находилась посередине двух длинных девятиэтажек. На первых этажах красовались многочисленные магазины. Когда я оканчивал школу, такие первоэтажные магазинчики только появлялись. И в основном это был или продуктовый магазин, или фотосалон. О цифровой печати тогда ещё не шёл разговор. Заходишь в такой магазин, а на стенах висят многочисленные фотографии во всю стену. Молодожёны или улыбающиеся малыши.

Я вышел из душного автобуса, и сразу же набежал тёплый ветер. Но я был рад и ему. Он пробежался по моей футболке, охладив кожу.

Школа была передо мной. И хотя уроки уже давно закончились, весь школьный двор был полон бесящейся толпой. Кто-то с криком носился по беговой дорожке, которая окружала футбольное поле. На нём шла футбольная баталия. В воротах стоял пацан лет десяти, может меньше. А играли в футбол явно старшеклассники. Лицо вратаря было напряжённым, и в тоже время оно всё светилось. А может, это солнце играло на его лице. Светлые волосы торчали во все стороны. Мне показался знакомым этот вратарь. И поэтому я подошёл ближе. Вратарь сосредоточился. На него неслись игроки другой команды. Вратарь немного присел, расставив по бокам руки. Готовый сразу же поймать мяч. И мяч полетел в левый угол ворот. Но ещё на секунду до этого, когда мяч только пнули, вратарь или почувствовал, или просто понял мяч, он бросился в левый угол. И поймал его. Вратарь поднялся. Его окружили. Я готов был поклясться, но вратаря окружили, чтобы подбросить его вверх. В знак победы. Но тот вырвался.

– Ладно, пока, мне пора. Вон и мама идёт.

– Ты молодец, Ромка.

Подошли соперники.

– Завтра ты наш вратарь. Идёт?

– Ага, идёт.

И он помчался к женщине, которая появилась на углу школы. Эта была симпатичная молодая женщина. В отличие от сына, её волосы были тёмными.

– Не пойму, как к тебе так быстро пристаёт грязь.

– Ну, тебя долго не было. А я тут с ребятами в футбол сыграл.

– Меня не было всего полчаса.

– У, это такая вечность.

– Не укай. Что за воспитание.

– Твоё, – и Ромка прижался к руке матери.

– Олух царя небесного!

– Мам, ну как ты выражаешься. Ещё педагог. Чему ты детей учишь?

И какой чёрт вздумал мне вмешаться. И я решил помочь не Ромке.

– Не спорь с матерью. А то положит тебя на колени, и хворостинкой, и хворостинкой.

Они остановились. Ромка поднял на меня свои глаза. Весь его возмущённый вид говорил, что несу чушь. ЭТО ЕГО ПОЛОЖАТ НА КОЛЕНКИ, И ХВОРОСТИНКОЙ?! И Ромка замотал головой. ТАКОЕ? С НИМ? ДА НИКОГДА! А его мать, серьёзно взглянув на меня, а потом на сына, закивала головой.

– Вы не знаете, где можно купить хворостинку?

И надо было видеть Ромкино лицо. Оно всё покраснело под прочным загаром.

– Мам!

– А что, мам? Ты давно отбился от рук. Вы подумайте, ему всего восемь лет, и нет бы играть со своими одноклассниками, они одного возраста. Он бесится со старшеклассниками. И что они возятся с таким карпиком, ума не приложу? Вот сделают что-нибудь плохое.

– Не сделают, они хорошие.

Ромка оторвался от руки матери. Я примиряющее прошёлся по его волосам.

– А я тебя помню. Как “Робин гуд”?

Ромка остановился. И оглянулся. Улыбка растянулась между его ушей.

– И, правда. А что вы делали в школе? Пришли к своим.

– Да нет, я  и не женат то. Откуда дети? Просто, у нас была встреча выпускников. Десять лет не виделись.

Последнее я сказал больше Ромкиной матери, чем Ромке. Что она подумает. Взрослый дядька пришёл в школу. И зачем?

– И как встреча? Все пришли.

Теперь пришлось мне краснеть.

– Да я не пошёл.

– Почему?

Ромка встал передо мной, и заглянул мне прямо в глаза. Он подпрыгнул, чтобы увидеть мои глаза.

– Всё-таки придётся купить хворостинку, как посоветовал дядя.

Ромка посмотрел на мать, и ещё раз прыгнул. Прямо мне на руки. И оказался таким лёгким.

– Роман, как ты себя ведёшь?

Мы встретились с ним глазами.

– Как тебя зовут? Мама – Татьяна Сергеевна, а я Ромка.

Я поставил его на землю. И протянул руку.

– Антон.

– Как Чехова?

– Ну, до Чехова мне далеко.

– А мне не нравиться Чехов. И рассказы у него не смешные.

– Роман!

– Что, мам? – Ромка опять приткнулся к руке матери.

– Несносный ты ребёнок. Что пристаёшь к человеку?

– Он первым начал. И, я больше не буду.

Я усмехнулся. И Таня тоже. Мне неожиданно показалось, что Таня на кого-то похожа. Странно, но когда она улыбалась, я вспоминал Витьку. Когда он смеялся, у него появлялись такие же ямочки на щеках. И так же светились глаза.

– Антон, тебе сколько лет?

– 25.

– А маме 28. Три года, это ведь не большая разница?

– Что?

– А что? Антон не женат, да и тебе мам, пора подумать обо мне.

– И каким это образом?

– Я братика хочу. Но пойдёт и сестричка.

– Роман!?

Ромка даже не заметил шлепка. Таня покраснела. И я тоже.

– Ну, как? – он вопросительно посмотрел на меня.

Таня ежё раз шлёпнула Ромку.

– Вот этим местом об косяк.

Ромка выжидающе смотрел на меня.

– Э, Ром, нельзя вот так сразу. С твоей мамой я ещё не познакомился.

– А в чём проблема? Ты ведь знаешь, как её зовут.

– Но и как тебя зовут, я тоже знаю.

– Ладно, если вы не хотите, то и не надо. Может, потом.

– Антон, – Таня посмотрела на меня, – ты прости это чудо. Его вопросы меня доконают.

– И не тебя одну.

Ромка надулся, и ушёл вперёд.

– Да ладно. Тебе повезло, что он у тебя такой разговорчивый.

– Я и не знаю, плакать мне, или смеяться.

– Лучше смеяться.

– Ты прав, наверно. Ладно, вот мы и пришли.

Мы прошли пятиэтажки, которые плотным кольцом облегали школу. Остановились возле новой кирпичной высотки. Ромки поблизости не было. Наверно, где-то носился.

– До свидания.

– Пока.

У неё оказалась тёплая ладонь. И крепкая.

До моего дома было пять минут ходу. Я и не заметил, как за мной кралось существо в светлой безрукавке. Оно сморкалось, и вытирало руки о пыльные шорты.

Когда я уже засыпал, мне вдруг отчётливо показалось, я уже знаком с Таней и Ромкой. Что мы были давно знакомы. Но как мы познакомились, и где, на это я не знал ответа.

Но неожиданно навалила усталость, и все свои сомнения я отнёс к дремоте.

 

3

Мне пришлось задержаться на работе. Вернулся я в начале десятого. Дверь мне открыла мама.

– Как дела? Как кот?

И если мама отвечала с улыбкой, значит, всё было в порядке. И с отцом, и с её сердцем.

– А, что, кот. Мучили его.

– Правда? Кто?

– Твой лягушонок!

– Кто.

Я разулся и прошёл в зал. Лягушонком оказался Ромка.

– А почему, лягушонок, то?

– Они с Кешкой скакали как угорелые.

Ромка умаялся. Он полусидел в большом кресле, обхватив себя за коленки. Его глаза были закрыты. Он мирно посапывал.

– Как он узнал наш адрес?

– Следил.

– И он всё тебе рассказал?

– Да. Прибежал в семь, тебя решил дождаться. Не знал, что ты задерживаешься.

– Таня, наверно, волнуется.

– Таня?

– Да, его мать.

Мама посмотрела на меня. И так серьёзно.

– У вас, это, что, серьёзно?

– Да какие там серьёзно, мы только вчера познакомились. И знаешь, что сказал этот твой лягушонок?

Мама всем своим видом показывала, что она, конечно, хотела бы узнать.

– Этот обормот заявил, что хочет братика или сестричку.

– Ему, наверно, скучно одному.

– Так это он меня с Таней решил поженить.

– Быстро!

Обормот открыл глаза и потянулся в кресле.

– Антон, что ты так долго?

– Работа такая.

– А ты кто?

– Жуликов охраняю.

– А!

Мама потрепала голову обормота.

– Ромка, чай будешь пить?

– Ага! С вареньем!

– С вареньем.

Я ел, а Ромка пил чай. Он забрался на табуретку с ногами, поджав их под себя. Делав небольшой глоток, Ромка запускал столовую ложку в варенье, и с удовольствием запускал её в рот.

– Смотри, ты так и булькаешь от удовольствия.

– Угу. Варенье вкусное.

– А разве твоя мама не делает варенья?

– Нет. У неё времени нет. Она то в школе, то в институте. На заочном.

– В педагогическом?

– Где же ещё. Сколько раз я ей говорил, что быть учителем в нашей стране – это не выгодно. Пошла бы лучше на экономический, или юридический. А она всё время твердит – как же я брошу таких обормотов как ты?

Ромка опять глотнул чаю.

– Что, правда, так говорит?

– Да.

– Ромка! – Таня стояла в дверном проёме.

Ромка вскочил. Его левая ладонь была вымазана клубничным вареньем. Чтобы его мать это не заметила, он спрятал руки за спину. И провёл ими по шортам. На них сразу же появился красный след. Я сдержался, чтобы не засмеяться.

– Роман, и что ты тут рассказываешь про меня всякие небылицы.

– Но это ведь было! – он опустил голову, и посмотрел из-под бровей на маму.

– Не важно. Почему ты даже в гостях выглядишь как чучело?

– Почему как?

А Ромка и правда был похож на такое взлахмоченное чучело. Из-под торчащих сосульками волос виделись его остроконечные уши. Футболка на половину вылезла из-под шорт, и именно на этом краю виднелась чёрная грязная полоса.

– Когда ты подстрижешься? Чучело и есть чучело.

– Не буду стричься. У меня уши торчат.

– Да с чего ты взял? Нормальные уши.

– Ромка!

Ромка оглянулся. Я схватил свои уши и растянул их в разные стороны. И опять Ромка покраснел.

– А это что такое?

– Где? – Ромка попытался повернуться по своей оси, заглядывая себе за спину.

Таня подошла ближе.

– Вот это? Все шорты в варенье. Чем ты ел?

Ромка сделал смешную рожицу.

– Головой.

– Оно и видно. Только голова почему-то стала ниже.

Я встал, и притянул к себе Ромку.

– Тань, да не ругайся на него. Все обормоты в его возрасте были такими же.

– И ты? – она посмотрела прямо мне в глаза.

– Я был самым примерным обормотом.

Моя мама хмыкнула.

– Ты был просто обормотом. Тань, не расстраивайтесь. У меня намечалась небольшая стирка, заодно и Ромкины вещи я выстираю.

– Да не надо, как-то не удобно.

– Да бросьте вы. Не идти ведь ему на улицу таким грязным.

Ромка оторвался от меня, и прижался к матери.

– Ну, мам, можно я останусь.

– У тебя завтра школа.

– И что школа?

– А уроки?

– Я их ещё днём сделал. А здесь компьютер.

– Глаза испортишь!

– Ну, мам, я ведь не маленький.

– Ты не маленький, ты просто похож на чучело.

– Я и себя отскоблю.

– Ладно.

Ромка подпрыгнул. И задел низко висящую люстру.

– Ой!

– Ну, вот, что я говорила. Обормот!

– Тань, давай я тебя провожу. А то уже темнеет.

Ромка показал мне язык, и, кажется, стал напевать знакомую всем песенку.

– Я вот покажу тебе – тили-тили-тесто.

– Не догонишь.

И Ромка с диким воем умчался в зал.

– Пошли.

– Я скоро.

Солнце уже стало клониться к закату. И небо отдавало краснотой. Уже чувствовалась прохлада приближающейся осени. Улица была полна людей. Ходили молодые пары, держась за руки и толкая впереди себя коляску. Носилась малышня. Люди отдыхали от дневного зноя.

Они жили на пятом этаже.

– Увидимся завтра!

И это был не вопрос, а просто констатация факта.

– Да.

– Постой, пусть Ромка от тебя идёт в школу. Вот, подожди.

Таня ушла в квартиру, и вышла с синим рюкзаком.

– Вот.

– Ладно.

Она протянула рюкзак, и я взял его, при этом на мгновение положив свои ладони на её.

Вернувшись домой, Ромка сидел за компьютером. Завёрнутый в большой мамин халат. Его волосы были неестественно прилизаны.

– Ты откуда узнал пароль?

Ромка нажал на клавиатуру, и повернулся ко мне.

– Я искал ручку, и случайно залез в твой стол. А том твой ежедневник. Ну, вот.

– Шпионишь, значит!

– Антон, ты ведь не маленький, и должен знать, что не следует хранить пароль в таком доступном месте.

– Умный, да?

Я подошёл к нему вплотную, и взлохматил его космы.

– Так тебе больше идёт.

– Точно.

И он погрузился в мир виртуальной реальности. Вошла мама.

– Возьми Андреево одеяло. Новый пододеяльник в стенке. Подушка знаешь где.

– Ромка, ты, где будешь спать?

– С краю.

– А у тебя есть только один выход – возле стенки. Мне всё равно раньше вставать.

– Дудки, только с краю.

– Дудки, с краю сплю я. А ты у стенки. Ещё сыграешь на пол. Рёву будет.

И тут я понял, что Ромка готов разреветься.

– Ты, что, думаешь, я, кто, девчонка. Упаду?! Да если и упаду, всё равно не зареву. Назло.

Ромка отодвинулся от компьютера, готовый заплакать. Я встал рядом, положив руку ему на плечо.

– Ты извини, меня.

– Вы всё время считаете нас слишком маленькими. А я уже не детсадовец.

– Ну, вот смотри, я встаю на колени – прости меня дурака!

– А ну-ка встань спиной!

– Ты что, хочешь отпинать меня?

– Вставай.

И я встал. И опять квартиру потряс страшный рык. Ромка с воплем прыгнул мне на плечи.

– А, покушёние на убийство.

– На тебя покусишься. Но, лошадка, но!

– Я тебе покажу, лошадку!

Я обхватил его за спину, подскочил к дивану, и перекинул Ромку через себя.

– Так не честно!

– Дудки, честно.

Ромка растянулся на диване, и серьёзно посмотрел на меня.

– Я на тебя плохо влияю.

– Ну, уж как-нибудь переживу. А переживёшь ли ты мою щекотку?

– А я не боюсь.

– Уверен?

– Ага!

– Хорошенько подумал?

– Ага!

– Ну, держись.

Ромка стал брыкаться, чтобы отбросить меня. Но делал он это неохота. Зато засмеялся на весь дом, когда я начал его щекотать. Вошла мама.

– Ну, хватит уже. Ромке завтра в школу. И тебе на работу.

– Мы всё.

Ромка ещё немного побрыкался и затих.

– Иди выключай машину, и спать.

– Есть мой генерал! – Ромка встал по стойке смирно.

Пока он заканчивал с компьютером, я постелил.

– Выключил?

– Да.

– Тогда спать.

Он скинул мамин халат.

– Я в туалет.

– Само собой, а то устроишь ночью великий потоп.

Ромка остановился в дверном проёме.

– Ты меня переоцениваешь. Ну, какой в моём возрасте великий потоп, так, небольшой разлив Нила.

И, засмеявшись, Ромка ускакал в туалет. Я уже закрыл глаза, когда на меня что-то упало. И в нос кто-то дунул.

– Тебе не говорили, что люди – не матрас. На них не спят.

– Спят, еще как спят, – Ромка прыснул в ладонь.

Я скинул его с себя.

– Сказку тебе не буду рассказывать, ты не маленький.

Он приткнулся рядом.

– Маленький.

– А кто недавно кричал об ущемлении своих прав?

– Так это недавно, а теперь я маленький, – Ромка забрался под Андреево одеяло, укутавшись с головой.

– Уа-уа-уа.

– Это что ещё за хор Турецкого?

– Я маленький.

– А если ты маленький, то соску в зубы и спать.

– Я описаюсь!

– Оденем подгузник.

– Я заболею!

– Вставим градусник.

– Куда?

– Туда, на что ты шорты одеваешь.

– Хам!

– Есть немного. Ладно, будет тебе сказка. Только дай мне подумать, я ведь не Пушкин.

– Ты только не долго думай, а ты я засну.

– А я думал, что ты не спишь по ночам. Носишься по городу, и пугаешь своим криком больных старушек.

Ромка высунул голову из-под одеяла.

– Жарко, – и разделся по пояс.

А я предательски заснул. А проснулся от всхлипов. Часы показывали полпервого ночи.

– Ты ревёшь?

– Я не реву.

– И не реви. А что всхлипываешь?

– Сам обещал сказку, а сам!

– Будет тебе сказка. Вот.

“Ромка понимал, что опаздывает в школу. А сегодня была контрольная по французскому. Ромка всю ночь готовился, а тут опаздывает. А всё из-за Светки Воробей. Ромкины мама и папа с раннего утра ушли на работу, а Ромку забыли разбудить. Они попросили их соседку, пятиклассницу Свету Воробей разбудить их ненаглядное чадо. И ушли”.

– А она не разбудила?

– Кто тут сказочник, ты или я?

– Молчу!

“Светка ещё помнила, как Ромка в школе влепил портфелем ей между лопаток. И затаилась на него обида. И она не просто его не разбудила, а ещё подперла Ромкину дверь снаружи старой шваброй”.

– Ты это сейчас придумал?

– Ладно, Ромка, я сплю.

– Ну, Антон, всё – молчу.

Ромка прижался ко мне, доверчиво засопев.

– У тебя насморк. Капли нужны?

– Я всегда так соплю, когда засыпаю.

– Не дождусь.

“Ромка даже не успел поесть как следует. Съел полусырые сосиски, собрал портфель. А дверь оказалась запертой. Он и так старался, и так, а она не открывалась. До французского оставалось пятнадцать минут. И тогда Ромка решился. Он открыл окно, до деревьев было метров пять. Не допрыгнуть. И он прыгнул вниз…”.

– И полетел?

– Не влезай в мою сказку. Не разбился он. Ромка жил на первом этаже. Он успел на урок, а на перемене здорово отлупил Светку.

– А откуда он узнал?

– Это ведь сказка.

Ромка посмотрел в потолок. Свет от уличных фонарей строил на потолке различные фигуры.

– Не быть тебе Пушкиным, это факт.

– Согласен, мой Пушкин хромает.

Ромка вылез из-под одеяла, и опять забрался на меня.

– Антон, а почему Ромка?

– Почему на мне Ромка? Ума не приложу.

– Да, нет. Почему в рассказе? Разве других более подходящих имён не нашлось?

– Почему-почему. Я знаю только одного непоседливого лягушонка Ромку.

– Про, непоседливого, понятно. А почему, лягушонок?

– Я вспомнил тебя в школе, когда ты играл в театре. Ты был таким зелёным.

– Тогда ладно.

– Что, ладно?

– Можешь звать меня лягушонком.

– Тогда спать, – я повернулся на левый бок, и Ромка скатился рядом.

– А я не пойду завтра в школу.

– Это почему?

– Опоздаю. Пока зайду домой за портфелем, пока дойду до школы.

– Знаешь, а я тебе помогу. Я захватил твой портфель.

– У!

– Не вой.

– Не буду.

 

4

Получилось так, что мы с Ромкой поменялись квартирами. Ромка стал больше ночевать у меня, а я с Таней. Шаг за шагом мы стали с ней сходиться.

Вернулся я с работы в начале девятого. Таня была уже дома.

– Есть будешь?

– Угу!

– Тебе нельзя общаться с Ромкой.

– Знаю, он меня портит. Как Ромка?

– Он звонил. Опять будет у тебя ночевать.

– Так он меня заменит.

– А знаешь, почему?

Она подошла ко мне вплотную. Я обнял её за талию.

– Я детдомовская, и у меня никогда не было настоящих родителей. А Ромку родила в двадцать, ещё учась в техникуме. И твоя мама заменяет ему бабушку.

– А она и рада заботиться об этом обормоте.

– Ну, ты ведь вырос, а Кристина с отцом в Перми. А ей нужен внук.

– Ты, думаешь, мы сможем…

Я замолчал, а она повернулась ко мне лицом.

– Может, поешь потом?

– Я только за.

Квартира была однокомнатной, но новой планировки. Зал был большим. Через зал можно было выйти на лоджию. Лоджия была хорошо утеплена, так что этот небольшой клочок квартиры полностью принадлежал Ромке. Здесь была его кровать, стол и его вещи. Это была часть его мира.

А у нас была большая двухместная кровать. Изредка, когда Ромка бывал дома, он ночевал у нас на кровати. Его пугали громкие грозовые раскаты, и яркие вспышки молний. Мы лежали, и смотрели на лоджию. Ромка появлялся сразу же, как раздавались первые раскаты грома. Стоял такой хмурый, немного опустив голову.

– Опять?

Ромка только громко шмыгал носом, и ещё ниже опустил голову.

– Ну, куда тебя денешь? Айда!

Таня откинула одеяло, и Ромка с громким криком запрыгивал на кровать. Надо было видеть его глаза – они так и загорались. Ромка притыкался к нам обоим, и тихо засыпал, мирно посапывая. И больше никакой гром его не пугал.

– Эх, опять план сорвался.

И тогда Ромка открывал один глаз.

– Я больше не буду.

– Будешь, будешь.

– Ага, буду. Только завтра я буду ночевать у баб Гули, и вы сможете заняться выполнением плана. Ой!

Ромка заработал подзатыльник, и опять стал мирно посапывать. План пропадал.

 

5

Я обнял маму. Впервые уже не помню за сколько лет.

– Мам, ты опять станешь бабушкой.

Неправда, что хорошие новости не лечат. С лица сразу же исчезла усталость, морщины перестали быть заметны. И глаза засветились.

– И давно?

– Уже второй месяц. В июне должна родить.

– Наконец то, а то не могла дождаться пополнения внуков. Ромка то знает?

– Ещё нет.

– Надо посмотреть на его лицо.

– На чьё лицо?

В дверном проёме стоял Ромка. Такой же взлахмоченный, в грязной футболке.

– Это что за мода? Ты вчера одел эту футболку, а опять похож на трубочиста.

– Ой! Баб Гуль, я больше не буду.

– Статуе легче поверить, что она сидеть больше не будет.

Ромка сделался сразу серьёзным. Одну руку засунул за резинку шорт, а другую приложил к груди.

– Да кто его посадит, это ведь ПАМЯТНИК!

И он виновато улыбнулся.

– В стенке возьми новую, а эту брось в машину. Я не понимаю, где ты находишь грязь, на улице снег уже лежит.

– Есть места.

Ромка через голову стянул футболку, и направился в зал. Над его левой лопаткой был небольшой шрам. И видно новый.

– Стоп, машина!

Ромка встал. Я подошёл ближе и положил руки ему на плечи.

– Это что за ранение? Понимаю летом, где ты целыми днями проводил на пляже.

– А ты откуда знаешь? Мы ведь познакомились осенью.

– Есть источники.

– Понятно, птичка на хвосте принесла.

– Именно. Знаешь, Ромка, ты удивительная личность. На улице снег, а ты коричневый от загара.

– Я просто прилипучий.

– Заметил.

Ромка повернулся ко мне спиной.

– Антон, я, правда вам надоел?

– Вот язык. С чего бы это?

– Ну, я ведь прилипучий.

И он опустил глаза. Я запустил руку в его волосы.

– Ромка, а мы выполнили твой заказ.

– Какой? – его глаза весело заблестели.

– Будет у тебя младший брат.

– Правда?!

И он запрыгнул мне на руки.

– Ох, и стар я стал для таких дел. Да и тяжёл ты.

– А я знал про малыша. Мне мама сказала.

– И что же ты морочил меня?

– А ты не спрашивал!

Он спрыгнул, и кубарем укатился в зал. Сел в позу лягушонка, обняв свои ноги.

– А я тебе сказку покажу!

– Когда?

– Вот глупый, сказка ведь вершится ночью.

– Учту.

– Учтёшь что глупый, или что ночью?

– Ну, тебя.

В Ромку полетел мой тапочек. Он ловко его поймал.

– Не отдам. Только за выкуп.

– Ремень подойдёт?

– Вполне.

Ромка спружинил, вытянув вверх руки. До потолка он так и не достал.

 

6

Мне уже снился сон, когда удар локтём вырвал меня из лап Морфея.

– Ты чего дерёшься?

– Я тебе сказку обещал!

– Вот и не мешай мне её видеть!

– Да нет, не сон.

Я посмотрел ему в лицо. Но Ромка уже соскочил с кровати, быстро одеваясь.

– Вставай.

– О Боже, за что  мне такие мучения? Послан был на мою голову бес в коротких штанишках.

Ромка, как ничём не бывало, уже влезал в свои шорты.

– Не такой уж я и бес. Если не хочешь со мной, то не иди. А нечего ругаться!

– Иду я, иду.

Спать хотелось, но ещё больше не хотелось обидеть Ромку.

– Что одевать?

– Я почём знаю?

– Не дуйся. Это ты меня тянешь не знай куда, вот и напутствуй меня.

Ромка встал, расставив ноги на ширине плеч, и нарисовал в воздухе крест.

– Напутствую тебя, сын мой!

– Не кощунствуй. И если честно, это ты мне сын, а не я тебе.

– Правда? – Ромка подпрыгнул на левой ноге.

– Аминь!

– Теперь ты кощунствуешь.

– А вот и нет. Аминь – это – истина так!

– Но ведь так только священники говорят?!

– А раньше говорили все, кто говорил по-еврейски.

– Ой, Антон, ты что-то юлишь?

– Не юлю, а говорю, как думаю.

– А ещё в институте учишься.

– Зато ты что-то шибко умный стал. Со взрослыми пререкаешься. А ещё в школе учишься.

– Вот такие мы атомные дети.

– Какие?

– Атомные! Так баб Гуля всё время говорит.

– И она права. Вот взять бы тебя, положить на колено, и выдрать всё твоё атомное.

– На каком основании? – Ромка хитро улыбнулся.

– На основании – истину глаголю тебе, сын мой.

– Аминь!

– Ну что, куда идём?

– На лоджию.

– Зачем?

– Антон, не задавай глупых вопросов.

– Ну, тогда, ладно.

Ромка тихо открыл дверь на лоджию. Подуло зимней свежестью.

– Холодно. Просто брр!

Ромка оглядел меня. Фыркнул, посмотрев на джинсы.

– Ладно, пойдёт. Антон, первым иду я. Запомни, второй – ты. И не трусь!

Я обиженно фыркнул.

– Тоже надо. Ой, Ромка, ты что? Назад!

Ромка отрыл дверь застеклённой лоджии, перелез через перила, свесив ноги вниз. Меня обожгло холодом. Но не от низкой температуры, а от боязни за Ромку.

– Верь мне, и ничего не бойся.

Я ещё раз фыркнул, чтобы не так бояться за этого охламона. Но не помогло.

Ромка спрыгнул. Я метнулся к открытой створке, ожидая увидеть на снегу его распростертое тело. Тела не было. Чтобы успокоить себя, я глянул и вверх.

– Не улетел. Ох, Ромка, Ромка, во что ты меня втягиваешь?

Вначале был страх за Ромку, потом за себя, а когда я спрыгнул, то оказалось, что и не спрыгнул вовсе. Стоял на твёрдой земле. Вокруг простиралось поле, покрытое жёлтыми подсолнухами. Ромка стоял рядом.

– Я уж думал, что ты струсишь. Так долго тебя не было.

Я вытянулся, потом присел, опять вытянулся. И стал ощупывать свои конечности.

– Вроде, цел. А может, нет? Ромка, а ты не гипнотизёр? Точно!

– Опять брешешь! Вот тебе доказательство.

И я взвизгнул. Этот обормот просто ущипнул меня. И не так легонько, а со всей силы.

– Ай! Ты чего, с дубу рухнул?

– Ну вот, хоть немножко стал похож на обычного пацана. А то всё время такой занудный. Настоящий взрослый.

– Ромка, а баб Гуля тоже взрослая.

– Не мели чепуху! И как ты смеешь так говорить про свою маму?

– Ай! Больше не буду, – я потёр ущиплёную руку.

– Ты ведь хотел сказку – вот она.

– Ромка, а мы где?

– Мы посередине.

– Чего?

– Здесь сходятся все грани всех пространств.

– Сказочник!

– Получше некоторых, – Ромка по-турецки сел на землю. – Садись.

Я присел как ученик перед учителем.

– Было бы глупо считать, что мир однолик. При разных обстоятельствах, история может меняться.

– А как ты объяснишь многомерность миров?

Ромка задумчиво почесал голову.

– Я тебе кто – Лобачевский? Мне всего восемь лет. Математика – не мой конёк, а физику мы ещё не проходили. Просто, когда рождается планета, появляются ещё тысячи, если не миллионы других её отражений.

– А когда планета погибает?

– По-настоящему она никогда не погибнет. Ладно, пошли, здесь не то место, чтобы долго засиживаться.

– Почему? Мне нравиться. Тишина, даже птиц не слышно.

Я улёгся на землю, вытянув руки.

– Даже облака не двигаются.

Ромка поднялся, и потянул меня за руку.

– Идём.

Ромка вдруг вытянулся, и обнял себя за плечи. И посмотрел вперёд меня. Я оглянулся. И тоже встал. Перед нами стояли солдаты. Пять человек, все в голубых тельняшках, и голубых набекрень беретах. На ногах пыльные берцы. Почему-то вспомнился фильм “Прорыв”. Где в самом конце фильма у пяти десантников закончились патроны. А духи всё лезли на высоту. И тогда они вызвали огонь на себя. Скинув с себя тяжёлые бронежилеты, они ринулись в рукопашку. Такие молодые.

Ромкина рука обхватила мою ладонь. Он громко засопел рядом. А потом оторвался от меня, и шагнул на встречу ИМ. Протянул свою ладошку.

– Вы знаете, где вы?

Ромкину ладонь пожал высокий коренастый парень. Ещё секунду назад у него во лбу было маленькое отверстие. Теперь оно затянулось.

– Я помню, как мы отбивались от духов. Первым упал Андрюха. Вот он.

Парень рядом оказался пониже ростом, и похудощавее.

– А потом вдруг темнота.

– Командир! Когда ты полез вытаскивать Андрюху, тебя срезал снайпер. А потом был только свист миномёта. И вот…

Командир оглядел своих ребят. Встретился с глазами Андрюхи.

– Если нас убило, то почему мы все вместе? Здесь?

Ромка оглянулся на меня.

– Ваши судьбы крепко связаны, и даже здесь вы оказались вместе, хотя погибли не одновременно.

– А что дальше? Идти вперёд?

Они и так знали ответ, а Ромка только кивнул. И они двинулись. Попрощавшись глазами с Ромкой, исчезли. Ромка подошёл ближе, и уткнулся головой мне в бок.

– Я ведь говорил, что надо уходить.

– Ромка, если их убило, то почему мы их встретили? Они мертвы, а мы то живые.

– Я ведь уже говорил, что мы посередине, на перекрёстке. И если ты хочешь знать, нет ни ада, ни рая. Только множество миров, один лучше, другой хуже. И как мы вели себя в одном, от этого зависит наша другая планета. И так бесконечное число раз. Десантники пошли туда, где им будет хорошо.

– А как же христианство? Там ведь есть и рай, и ад, и конец света.

– Библия столько раз переписывалась и подделывалась под нашу жизнь, что истинное её толкование уже никто не знает.

Мне вдруг захотелось уйти.

– Ромка, пошли от сюда, а то снова кого-нибудь встретим.

– Ага, пошли.

Он взял меня за руку. Его ладошка оказалась тёплой. Исчезло поле, появилась дорога, выложенная красным кирпичом. Я поднял голову – над нами проплывали стаи туч, закрывающие солнце. Небо было хмурым. Вот-вот должен был пойти дождь. Ромка потянул меня.

– Чёрт, не туда. Пошли скорее, этот дождь нам совершенно не нужен.

– Подумаешь, немного промокнем.

– Вот тебе и подумаешь, когда у нас окажется крыша. А сейчас бежим.

Ромка сорвался, я за ним. Дорога оказалась старой, местами не хватало кирпичей, и я старался не грохнуться. Вот так же когда-то я запнулся за выпирающий камень, а потом несколько месяцев ходил на костылях.

Как только мы забежали в небольшой домик, в небе грохнуло, и по крыше застучали капли дождя.

– И что мы так спешили? Я давно не танцевал под ливнем.

– Ага, станцуешь, и останутся одни ножки да рожки.

– Что?

– А вот что!

Ромка высунул руку, и сразу же ойкнул. Куда попадали крупные капли, на коже стали появляться небольшие язвочки. Ромка заскулил, и я силой затащил его в дом.

– Ты рехнулся! Дождь кислотный, мог руки лишиться.

– Ага, рехнулся! А кто собирался под дождём танцевать? Я, что ли! Ты мог погибнуть, и я бы остался один. Ты о матери подумал? А обо мне? О маме?

Ромка всхлипывал, и всё говорил. По его щекам бежали небольшие слезинки. Его рука неестественно покраснела. От жалости к этому лягушонку, я притянул его к себе, и обнял. Взлохматил его космы.

– Когда ты подстрижешься? Оброс как Маугли!

– На мне всё быстро растёт.

– Может, тогда тебя на-лысо подстричь?

– Мне твоя причёска не идёт. Да и радары?

– Они тебе к лицу.

Ромка рукой размазал слёзы. И посмотрел на меня.

– Правда?

– Так точно. Вот только что с твоей рукой делать? Сильно больно?

Ромка улыбнулся.

– Да, не. На мне всё быстро заживает.

И правда, рука всё ещё была красной, но видимые недавно язвочки уже стали затягиваться новой кожей.

– Чудеса!

– Переждём здесь.

– Ромка, а как же местные жители? Как они живут в такую погоду?

– Да не как. Нет здесь никого!

– Как это?

– Очень просто. Помнишь, я тебе говорил, что при разных обстоятельствах, история меняется?

– Помню.

– Так вот – Карибский кризис уничтожил всё живое на этой планете. Две сверх державы уничтожили себя, да ещё пять миллиардов жизней. Я не люблю здесь появляться. Здесь просто жутко. Кругом нет ничего живого, только изредка видать редкие кустики растений. Есть ещё города – разрушенные, пустые. Когда дует ветер, даже кажется, что они говорят. Стук дождя стал утихать. И скорее для меня, чем для себя, Ромка потянул за собой.

– Пошли.

– Опять в другой мир.

– Это потом. Пошли, посмотрим город.

Ромка потащил меня за собой. Кирпичная дорога была покрыта небольшими лужицами.

– Смотри под ноги, а то бултыхнёшься,  и всё!

– Что, всё?

– На тебе не заживёт так быстро.

– Буду осторожён.

– Ага, будь.

Было не похоже, сейчас день, или уже вечер. Всё небо было в тучах, и солнца не было видно. Стали чаще появляться небольшие домики. Деревянные, но попадались и кирпичные. Штукатурка на них вся отвалилась, и были видны красные кирпичики. У многих домов не хватало крыш. И не было забора. Вернее, был, но он как молчаливый спутник валялся на земле.

Впереди стали подниматься безмолвные истуканы пустых зданий. Высоток, этажей по пятьдесят. Вместо окон были пустые выбитые глазницы. Все дома были похожи. Мы стали входить в город. Небольшой ветерок играл с многочисленным мусором, гоняя его по пустым улицам. Ромка ещё плотнее прижался ко мне. Его сердце учащённо забилось. На дороге стояли машины, такие же, как и у нас, но они были пусты. Стёкол не было. Большой школьный автобус врезался в электрический столб, и так навсегда застыл. Жёлтая краска потемнела, и местами отвалилась. А электрический столб не упал, он завис над старым почтовым ящиком.

– Взрыв произошёл, когда город был ещё жив. Люди шли на работу. Дети ехали в школу. И никто не знал, что конец близко. Гады!

Ромка посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Гады! Правительство ведь наверняка знало, что война может привести к всеобщему концу. Но они ничего не сообщили своему народу. Чтобы спрятаться.

– Они не хотели давать понять, что бояться своего противника. Вот, посмотрите, мы живём не в страхе, – Ромка сплюнул.

– Это единственная жидкость, которая не опасна. Ромка, правда, может здесь всё радиоактивно, а мы вот так ходим.

– Да, не. Бомбы были не ядерными, а такие, которые уничтожают только всё живое. Чтобы города, заводы – чтобы всё было целым.

– Для того чтобы ничего не строить.

– Ага.

Ветер бросил к моим ногам старую газету. Я нагнулся и поднял. Язык был английским, но отчётливо просматривалась дата – 1971.

– Ромка, я плохо учил историю, но Карибский кризис был в начале шестидесятых. Разве не так?

– Это в нашем мире в начале шестидесятых, а в этом история шла другим чередом. Хотя, может во всём виновато искривление пространства.

– Искривление чего?

– Смотри, Антон, – Ромка поднял с земли другую газету. Она была датирована 1997 годом. – Когда планета погибает, её пространство подминается под другие. Она как бы становится призраком прошлой жизни. На такую планету легче попасть. Только не на живые планеты. Для живых нужны проводники.

– Постой, а как же всякие Бермудские треугольники?

– Через Бермудский треугольник можно попасть только на планету-призрак.

– А выход назад есть?

– Нету. Это путь с одним концом.

Стал усиливаться ветер, и город загудел. Ромка вздрогнул, да и мне стало жутко.

– Вот что, проводник, а не поменять ли нам место дислоцирования?

– Давай!

Набежал прохладный ветер, и всё исчезло – мёртвый город, заброшенная улица, и школьный автобус. Опять появилось поле с подсолнухами. Ромкины уши покраснели.

– Отсюда легче путешествовать. Да и сил тратиться меньше.

– Не оправдывайся. Ты сейчас главный. Да, кстати, я у тебя всё хочу спросить, а как время?

– Какое время?

– Ну, как оно течёт в нашем мире – быстрее, или медленнее. Когда мы вернёмся домой, сколько пройдёт часов.

– Нисколько. Даже, несмотря на то, что в каждом мире свой счёт времени, мы вернёмся точно тогда, во сколько ушли. Максимум, пройдёт минуты три. Я не только проводник, но и временем могу немного управлять.

– Ромка, да ты уникум!

– Точно. Вот помру, отдам сой мозг для изучений.

– Да, мировой науке ещё долго быть во тьме.

– Долго!

 

7

Следующий скачок привёл нас на берег синего моря. Впереди были только голубая лагуна, а позади нас росли пальмы. На их верхушках покоились кокосы. Ромка забыл про всякое приличие. Как обычно, он с громким криком бросился к воде, на ходу избавляясь от одежды. Теперь было понятно, почему Ромка всегда оставался коричневым. Он просто каждый день жарился на солнце. Я устало упал на песок. И незаметно заснул. Но открыл глаза, когда Ромка мокрый упал на меня.

– Брысь, мокрица.

– Сам такой. Ты чего не купаешься?

– Знаешь, я не люблю воду.

– Тогда хоть позагорай.

– Ещё чего, опять будешь смеяться над моим животиком.

– Вот и буду. Перестань дуть пиво, может, тогда и похудеешь.

– Хорошего должно быть много.

– Ты это сам придумал?

– Списал из энциклопедии. Отстань, дай поспать.

– Перегоришь.

– Ну, хоть морда загорит.

– Ладно, я в воду.

– Вот утащит тебя акула.

– Пфы.

Ромка умчался в воду, сверкая почему-то незагорелыми пятками. А и правда, надо немного загореть. Я медленно вылез из одежды, и сразу же приятный тёплый ветерок обдул моё белое тело. И я опять задремал.

– Антон, до чего ты не вежливый. Тут люди, а ты спишь.

Рядом с Ромкой стояли двоё. Такие же коричневые, как мой обормот. Только немного постарше. Один был белобрысым. Он слегка наклонил голову, с интересом смотря на меня.

– Вам надо быть чаще на солнце, а то похожи на белого медведя.

– Вот только тебе и учить меня.

Я смутился, и оделся.

– Хватит на первый раз, а то обгорю.

– Антон, это Валька! Он капитан субпространственного исследовательского корабля “Альбатрос”.

– Я что-то не знал, что в нашем флоте введена в обиход форма Адама.

Валька хихикнул.

– В нашем флоте всё та же скучная и колючая форма. А здесь я на каникулах.

Валька был обычным земным пацаном. Такой же коричневый как Ромка. На коленях, и даже на животе свежие царапины. Светлые волосы. Голубые глаза. Если бы я встретил его на улице, то не отличил бы от обычного школьника. Второй пацан явно отличался от нас. Те же две руки, две ноги, нос, два глаза и рот. Не было только пупка. По всему его телу, как одна сплошная татуировка, пролегали видные вены. Они спускались с шеи, кругами обвивали руки, переходили на грудь и спину, и дальше ниже, также обматывали ноги. Вены выстраивались в один связанный рисунок. Только наши вены были тёмно-синими, а его оказались белыми. Складывалось такое впечатление, как будто мальчишку обмотали многочисленными нитками, и поэтому загар неровно лёг на тело.

– Это Локки.

Ромка хлопнул Локки между лопаток. Тот улыбнулся, и на солнце сверкнули почти белоснежные зубы, с двумя клыками. Локки тоже наклонил голову набок.

– А это Антон.

Я немного наклонился, изображая поклон. Валька опять хихикнул.

– Локки приглашает нас к себе.

– В город?

– Ага. Только город под водой. Ты не испугаешься? – Теперь улыбнулся Ромка.

– Дрожу как осиновый лист. Только я не люблю плавать.

– Тогда оставайся на берегу.

– Счас, через час.

Пришлось опять избавиться от одежды. И хотя я совсем немного провёл на солнце, загар уже начинал приставать ко мне.

– Ну, пошли.

– Ага, идёмте.

Сколько я уже наблюдаю за Ромкой, и сколько раз домой приходили его друзья, и вот Валька, у них у всех было одно слово согласия – это “ага”. Но иногда Ромка произносил и “угу”.

Мы вошли в море. Вода приятно охладила кожу. И чем дальше мы продвигались, тем ближе к горлу подступала вода. И мне стало страшно. Я больше десяти лет не плавал. И максимум что я делал летом на пляже, это загорал. Страх медленно подступил к горлу. И ноги сделались ватными. И Ромка меня понял. Понял и Валька. Они оба взяли меня за руки, как дошкольника. И море поглотило нас. На поверхности я задержал дыхание, и теперь пытался его удержать. И мне казалось, что и Ромка делает тоже. Но он о чём-то говорил с Валькой. Я не слышал, так как ещё не мог привыкнуть к воде. И я больше не мог не дышать. И вздохнул. На удивление не почувствовал разницу между воздухом и водой. Как будто они были одним составляющим.

– Ромка, красотище то какое!

Ромка только кивнул. Проплывали стайки небольших рыб, которые даже не замечали нас. Или они уже привыкли, и считали людей своим видом. А то, что Локки был человеком, я не сомневался. Если не его татуировка, то Локки совсем ничем не отличался от нас. Пять пальцев на руках и ногах. И ничего, что он был лысым. Когда-то весь Древний Египет ходил без волос. И ничего. Я поднял голову – и над нами простиралось голубое небо. Небо через искривлённую линзу. И кажется, на поверхности начинался шторм. А здесь было тихо. Казалось, что мы идём уже долго, но не было никакой усталости. Будто вода снимает её. И не было никакого давления. Всё дно было покрыто мягким песком, и эта твердь уходила вглубь моря. Мы опускались всё ниже и ниже. Давления мы точно не ощущали, а может это от того, что вода полностью заполнила наши тела. Старые предрассудки заставили меня остановиться. И я вцепился в Ромку.

– Ты чего?

– Акула.

Я не разбирался в этих хищниках, но то, что это была не акула-пила, это точно. Верхняя её челюсть нависала над нижней. А два небольших глаза смотрели на нас.

– Это Ромка!

– Что, Ромка?!

– Не что, а кто. Акулу так зовут. Она моя тёзка.

– С каких это пор?

– Я нашёл его совсем маленького, ну и выходил.

– Обычно ухаживают за котятами, или щенками. Но акула?!

– А чё такого? Он милый.

– Ага, когда не голоден.

– Антон, ну ты как маленький. Ей богу.

Первобытный страх самосохранения пытался заставить меня бежать. Но как бежать на дне океана-моря, когда вокруг вода. И только я один боялся. Валька – то тот просто не мог сдержаться от смеха. Локки обычно наклонил на бок голову, и смотрел на меня. А акула подплыла к Ромке, и любовно уткнулась ему в бок. Ромка прошёлся рукой по гладкой коже. И мне даже показалось, что Ромка-акула замурлыкал от удовольствия.

– Видишь, он такой милый. Хочешь погладить?

– Может ещё голову ему в пасть засунуть?

– Твоя голова.

Ромка-акула оторвался от Ромкиного бока, и подплыл ко мне. И так же уткнулся своей головой уже мне в бок. Валька уже не хихикал и выжидающе смотрел на меня. Как и Локки с Ромкой. И я решился. Почесал под плавником Ромки-акулы. А тот и, правда, замурлыкал от удовольствия.

– А ты боялся.

– Это не я, а моё чувство самосохранения.

– Будем работать.

– Зубы сломаешь.

– А они у меня молочные.

Так мы пошли уже вчетвером. Только Ромка-акула плыл возле моего Ромки. Его рука покоилась на спине акулы. Наверно, эта тихая безмятежность подводного царства придавала мне силы. Здесь не чувствовалось время. И совсем не было никакой усталости. Впереди начинался город. Сначала появилась дорога, вымощенная зелёным камнем. Дорога стала расширяться. По краям которой стояли небольшие белые столбики. И мне вспомнился аэропорт.

Город представлял собой одно высоченное здание. Оно возвышалось из белой горы, да и само здание было из одного белого стекла. В самом начале город-здание сужался в размер нескольких метров, а, поднимаясь в высь, он расширялся и растягивался на множество остроконечных башен. Между этими башенками были проложены мосты.

– Ничего себе.

– Правда, великолепно? Когда я впервые увидел город, то был ошарашен.

– Валька, да?! И давно ты тут?

– Это с какой стороны посмотреть.

– С моей.

– Ты в правнуки мне годишься.

Ромка-акула оторвался от Ромки, напоследок помахал нам хвостом, и скрылся.

– А он куда?

– Догони и спроси.

У башни, которая вырастала из песка океанского дна, не было двери. Стена была полупрозрачной, с едва заметным орнаментом. За стеклом были заметны передвижения. Мне почему-то надоело удивляться. И когда первым в башню через стену вошёл Локки, потом Валька, я даже не успел хмыкнуть от удивления. Надоело и просто не успел. За руку Ромка втащил меня в помещение. Здесь не было воды. Сверху светили незаметные светильники, которые грели своей синевой.

 

8

Казалось, что время совсем остановилось. И это место странно действовало на меня. Дома, на земле, в родном городе я комплексовал – ещё нет и тридцати, а уже был небольшой животик. Но на дне океана, или даже моря, не было никаких комплексов. Даже мыслей таких не было. Вместо ковров полы покрывала небольшая растительность. Без воды, но она медленно колыхалась. И ещё больше, чем лежать, мне нравилось по ней просто и банально ходить. Но, похоже, Ромке больше нравилось валяться в траве. Он закидывал ногу на ногу, и что-то бормотал себе под нос.

– Чего бормочешь?

– Так! В понедельник  контрольная. Повторяю.

– Может, не пойдёшь?

Ромка перевернулся на живот, поставил руки треугольником и положил на них голову.

– Когда вы поженитесь с мамой?

– Хм! Тебе так хочется, чтобы я вошёл в вашу жизнь?

– Нет! Просто, станешь ты моим отцом, тогда ты меня сможешь в школу не пускать! А пока не заболеешь, но в школу придётся ходить.

И я засмеялся.

– Ты чего?

– Я думал, тебе хочется, чтобы я жил вместе с вами. Так сказать, тебе не хватает мужского воспитания. А тебе выгоду надо.

– Ой! То есть, и это тоже!

– Что?

– Ты нужен нам, но и выгоду то я должен получить.

– Что?!

– Вот у мамы будешь ты. А мне нужны поблажки!

– А ремня?

– Ну, это, пожалуйста, но только после свадьбы. Когда я законно стану твой.

– А! Ну, спасибо, что просветил.

– Должен будешь.

Ромка даже не увернулся от моего подзатыльника. Он лёг ближе.

– Ромка, ты давно так путешествуешь?

– А что?

– Но ведь кроме миров, как этот есть ещё и мёртвые миры?

– Их много!

– А куда исчезают, кто умер? Куда уйду я, когда умру.

Ромка недовольно заворочался у моего бока.

– Ты, это, сейчас получишь! Уходить он собрался.

– Но рано или поздно, это случиться.

– Но это будет поздно! А если честно, я не знаю. Локки говорит, что у каждого человека свой путь. И что его путь он делает сам, а вернее, самого человека делают его поступки. Сам человек – это дорога. Один слаб, другой сильнее. Поэтому, дороги могут пересекаться.

– Как пересеклись наши дороги?

– Ага! Поступки человека определяют его дорогу. Плохие дела, или хорошие, это всё дорога. Длиннее или короче.

– А от каких поступков зависит дорога? От каких законов? Государства?

– Нет! Государство – это люди. И они делают государство под себя. Здесь, наверно, главные – это законы сердца и души.

Свет, исходивший от потолка, начал утухать. И чем темнее становилось, тем больше хотелось спать. А Ромка уже посапывал во сне. Моя рука стала ему подушкой. И мне пришлось смириться, ведь не хотелось, чтобы он проснулся. Ночь сменялась днём. А дни бежали неумолимо. Я уже потерял им счёт. И каждый день, и каждый вечер – помнил как всегда очёнь отчётливо.

 

9

Я ещё немного посидел у компьютера, посмотрел почту, Побыл В Контакте, но никто не писал. Завтра была суббота, и Ромка упросил сводить его в зоопарк. Зоопарк был на колёсах, и остановился перед рынком, на большой площади. Множество вагончиков с клетками.

– Антон, пора спать. – Ромка уже расстелил своё кресло, и с видом занятого человека отковыривал болячку у себя на животе.

– Расковыряешь, пузо отвалится.

– Это у тебя пузо, а  у меня одни кости.

– Ну, для холодца сгодится.

– Спать ложись, ты обещал – завтра в зоопарк, – Ромка показал язык, и отвернулся.

– Иду уж, деспот.

– Поговори у меня тут.

Я выключил компьютер, потом свет. В комнате было немного душно.

– Ром, кондишн включим?

– Нееее, не надо. Ночью и так прохладно будет, а от кондиционера мы простынем.

– Ну ладно. Тогда спокойной ночи.

Диван скрипнул подо мной.

– Гиппопотам.

-Ага. Вот сейчас приду и съем.

– Пфы! Подавишься.

– Ну и подавлюсь, зато тишина будет.

-Пфы, –  и это был Ромкин ответ мне.

Спать совсем не хотелось. Но чем больше я думал об этом, тем больше мои веки тяжелели и закрывались. И я однозначно погружался в сон.

Но меня разбудил протяжный вой сирены.

…Вальку разбудил протяжный вой сирены. Включился экран межпалубной связи.

– Капитан, радар обнаружил новую планету.

– Хорошо, Антон, я сейчас приду.

Валька потянулся, сидя натянул тёмно-синий китель, и встал.

А какой ему хороший снился сон.

Валька подошёл  к зеркалу, и посмотрел. И улыбнулся. Ему в ответ улыбнулся симпатичный синеглазый мальчуган. С всегда непослушными светлыми волосами, из-под которых торчали два радара его ушей.

Вот уже два месяца они были в командировке в субпространстве. И это время очень вымотало и его, и всю команду. Всего было четыре человека вместе с ним. Антон Мерник – первый помощник. Только он имел право командовать кораблём, если бы с капитаном что-нибудь случилось. Василь Осип – штурман и главный механик. Ада Андреевна – корабельный врач. И Валентин Стратов, двенадцати лет. Капитан субпространственного исследовательского корабля “Альбатрос”.

Альбатросом корабль был назван ещё на Земле.

Валька называл корабль просто – АСА.

– Капитан!

– Иду.

Валька вышел из каюты и направился на мостик.

– Смирно! Капитан на мостике.

Вальке не нравились эти военные штучки, но ему приходилось мириться с первым помощником. Для Вальки – это был просто дядя Антон. Антон Мерник до этого служил в дальней авиации, но его всё время манил космос. И когда ему предложили полететь на Альбатросе, он согласился. Его не волновало, что капитаном будет двенадцатилетний ребёнок. Мерник был военным, и не задавал лишних вопросов.

– Докладывайте! – Валька прошёл мимо Мерника и  сел в своё кресло, крутанувшись по оси.

– Пол часа назад на радаре появилась планета. По вторичным признакам, она должна быть обитаема.

– По вторичным признакам? – Вальке это напомнило школу, и он невольно вздрогнул.

– Да, капитан. По визуальным признакам, процентов девяносто из ста, планета покрыта водой. И только десять процентов – это небольшие острова, разбросанные по всему океану.

– И на островах есть растительность?

– Так точно, есть.

– А люди?

Вот, было бы здорово, за долгое путешествие найти кого-то, с кем от души можно было бы поговорить. Конечно, на Альбатросе были люди, но это были взрослые. А они так умно, а точнее, так скучно разговаривают. А Вальке так хотелось встретить мальчишку, или даже на крайний случай девчонку. Валька вздохнул. Долгий полёт изменил его. Если на земле, от мысли о девчонке хотелось побыстрей избавиться, то сейчас Валька уже думал по-другому.

Валька посмотрел в глаза Мернику. И тот почему-то отвёл взгляд. Неужели, он думал также. И от мысли, что первый помощник прочитал его мысли об общении с взрослыми как со скучными существами, Валька покраснел. Вернее, стали ярко пунцовыми кончики его ушей. Так было всегда, когда он чувствовал себя виноватым. Но Мерник не заметил этого, или просто не хотел замечать.

– Там есть люди?

– Я опять повторюсь, по вторичным признакам планета обитаема. Но когда, мы подойдём поближе к планете, то выпустим зонд. И тогда всё будет ясно.

Валька хмыкнул. По вторичным признакам – это если на планете есть вода. Первичными признаками являлись живые существа. Вальку опять стали грызть сомнения. Вот она, новая голубая планета. А что, если и на ней не окажется жизни. Альбатрос уже пролетел мимо двух гигантов, но, к сожалению, они были мертвы. На них была жизнь, но это были крупные и мелкие животные. И никаких мыслящих гуманоидов. АСА даже не спускалась на планету, только зонд. Он собрал всю необходимую информацию, которая была отправлена на Землю.

А если и это планета мертва? Опять в космос? И опять быть одному? Как на Земле.

– Штурман!

– Да, капитан?

– Когда мы окажемся на орбите планеты?

– Через два часа.

– Ладно. Я буду у себя.

Валька встал, и медленно направился к выходу. Двери, ведущие в коридор, медленно разошлись в разные стороны.

– Капитан?! – его догнал Мерник.

– Да, дядя Антон?

И Мерник не удивился этому. Он уже привык, что когда Валька о чём-то думал, он упускал формальности. И Мерник прощал ему это. Он понимал, что перед ним не взрослый человек, а мальчишка. И ещё даже не подросток. И на плечи этого юного существа легла большая ответственность, и не только за успешное выполнение задания. В руках Вальки была жизнь всей команды. Такая ответственность даже для многих взрослых не по плечам.

– С тобой всё в порядке?

– Ага!

– А то ты так загрустил. Может, ты хочешь поговорить?

– Нет. Просто надо сделать задание по математике, скоро сеанс связи с Землёй. А оно у меня не готово. Меня ведь не переведут в пятый класс.

Ага, до сеанса с Землёй ещё целая неделя. Ему просто стало одиноко. Среди взрослых. Мерник всё чаще и чаще стал понимать Вальку.

– Может, тебе помочь?

– Не надо. Я сам.

Мерник наблюдал, как Валька неторопливым шагам уходил от него. Как он сразу же сделался каким-то маленьким и беззащитным. Мернику очень часто хотелось прижать к себе его исхудалое тело, и по-отечески обнять. Но старый военный ещё прочно жил в душе Мерника.

Валька скрылся в своей каюте. Мерник ещё немного постоял в коридоре, и отправился на вахту.

Валька зашёл в каюту, и медленно снял китель. Не смотря на кондиционер, на корабле было жарковато. И в его каюте тоже. Валька развязал тяжёлые форменные берцы, и поставил их возле входа. С великим удовольствием снял штаны, от которых всегда чесались ноги. И глянул в зеркало. Казалось, всего несколько месяцев назад Валька был коричневым от загара, а здесь, в космосе, он удивительно побелел. Валька развернулся, и посмотрел себе на спину. С неё тоже уже сошёл загар. Эх, опять бы поваляться на жарком песке, и опять бы стать коричневым. Валька быстро натянул удобные шорты и футболку-безрукавку. Он представил, что если бы его сейчас увидел Мерник. Интересно, чтобы он сказал? Может, и ничего, а только осуждающе покачал бы головой. Законы писаны для всех, будь то взрослые, или дети.

Валька закрыл глаза.

– Ну, дядь Антон. В форменной одежде так жарко. Аж, всё тело чешется. Просто, жуть.

– Вы капитан, и должны придерживаться устава.

– Ну, дядь Антон!

– Я уже больше сорока лет дядя Антон.

– А я всего два месяца капитан.

– Но это не меняет сути. У вас есть военное звание, и вы должны с гордостью носить мундир советского офицера.

– Сейчас ведь уже нет Советов.

– Советского, Российского – какая разница.

– Правильно, какая разница, как я одет. Вот видите, – и Валька поближе подошёл к Мернику, и встал на цыпочки, – у меня форменная футболка.

На Вальке была белая безрукавка, с изображением солнца, и на её фоне голубой Земли, со стартующим челноком. Это был символ Дальней Разведки Космических войск России.

– Видите! – Валька для пущей убедительности, похлопал себя по груди.

– Хм! – Мерник всегда так выражался, когда признавал своё поражение.

– И, к тому же, старший помощник. Я капитан, и мой приказ должен немедленно выполняться.

– Но вы ещё ничего не приказали.

– А вот прикажу, чтобы все выкинули своё скучное обмундирование, и оделись бы по-летнему.

– Мы в открытом космосе.

– Всё равно, сейчас лето. Как жарко.

– Это система вентиляции дала сбой. Прикажу наладить.

– Пока её налаживают, все должны ходить как я.

Мерник как-то странно повернул голову на бок, и сверху вниз посмотрел на Вальку.

– Мы не туристы.

– Туристы.

И Валька гордо зашагал по коридору, направляясь на мостик. Вот все удивятся.

Валька посмотрел на своё отражение, и улыбнулся. А что, может отменить на корабле нудную военную форму. И пусть все ходят как на земле.

Эта мысль его развеселила. И он забыл о своих переживаниях. На Вальку в зеркале смотрел симпатичный белобрысый пацан, одетый по-летнему. Только загара не хватало. Ну, ничего, если на планете есть воздух, он быстро покроется коричневой корочкой. И пора уже сделать себе каникулы. И экипажу тоже.

Валька раскинул руки, и упал на свою кровать. Она скрипнула под его детским весом…

А проснулся я также быстро, как и уснул. Ну, конечно, где же ещё Ромке находится, как не на мне. Он лежал, раскинув руки и ноги, и дул мне в нос.

– И что ты делаешь?

– Дую, – Ромка фыркнул. – Этож элементарно.

– Вижу, что дуешь! А зачем? Только не фыркай, а то опять слюнями забрызгаешь.

И он фыркнул. Специально. И его слюни попали мне в лицо.

– Ну вот!

– Что?

– Слезай уж, верблюд, а то мало того что наглым образом оседлал меня, так и плюёшься!

Ромка подскочил на моём пузе, и уселся по-турецки.

– Уффф!

– Здрасьтииии! – Ромка скорчил обиженную физиономию. – Сам виноват.

– И в чём же? – я спихнул этого обормота  себя.

Ромка зашипел.

– Цыц, старуха, ты в печали.

– Чего?

От моего подзатыльника его спасло одеяло. Ромка закутался в него как кокон, высунув только кончик носа.

– А маленьких обижать нехорошо. Вот.

– Ещё что скажешь?

– И я пожалуюсь.

– Да кто тебя слушать будет?

– Мама. Твоя.

– Ха, спелись голубчики. Давай вылазь, мумия сушённая.

– Сам такой. Гиппопотам.

– Скажи спасибо что не сплю на тебе.

– Щасссс! – за носом появилась и мордашка Ромки. – Ты меня раздавишь.

– Потерпишь. Ты ведь облюбил меня, как матрас уже используешь.

– А что такого? Большой и горячий.

– А ты мелкий и костлявый. Все бока мне отдавил.

– И вообще, Антон, – Ромка встал в полный рост, одеяло съехало с него, – будешь ворчать, не досмотришь мой сон.

– Какой сон? – и я почему то уже знал, что Ромка ответил, или догадывался. Меня обдало холодом, хотя на улице плюс тридцать тепла, а кондиционер был  выключен.

– Какой, какой? Сон про большое космическое путешествие. Про Вальку и Мерника.

– Здрасьти, приехали! Подглядывал? – хотя я совсем не понимал, откуда Ромка узнал про мой сон. И вот мы тут с ним разглагольствуем уже минут десять, а сон то я помню, ничего не забыл, каждое слово.

– Это ты подглядывал, а я просто дал тебе его посмотреть.

– Но у сна ещё нет конца.

– Вот дашь своё пузо, а то мне тоже чот спать захотелось, – Ромка натурально зевнул.

– Ладно, залазь уж!

– Гыыы!

Я только успел лечь, как Ромка опять прыгнул.

– Уффф! Сломаешь меня, обормот.

– Как сломал, так и починю.

– Ну, ну. А мы в зоопарк то не опоздаем?

– Нееее, у нас ещё есть время. Часика два подремать.

– Ну, уговорил.

Ромка опять облапил меня руками и ногами. Дунул в нос, и закрыл глаза. И мне опять захотелось спать, внезапно, как и вчера вечером.

 

10

…Валька присел на небольшой камень, который торчал посередине маленькой речной бухточки. И стирал свою новую футболку, подаренную Ниной Алексеевной ему на день рождение. Валька подрался, и тёмно бурые капли крови были тому свидетелями.

Никто не вмешивался, когда Кирка Друзь и несколько его приспешников плотным кольцом обступили Вальку.

– Ну, Валёк, доигрался.

И Валька вспомнил, как ещё неделю назад на уроке химии Друзь доставал Алеся Прокопенко. У того и так не было житься из за имени. И не помогали отговорки – что Алесь – это довольно распространённое имя в Беларусии.

Друзь вырвал из тетрадки листок, быстро свернул его в комок, и обслюнявил. И для пущей надёжности прилепил к бумаге уже пожёванную жвачку. Валька сразу понял, что это Друзь довёл Прокопенко до слёз.

Комок бумаги со жвачкой пролетел несколько парт и попал прямо в волосы Прокопенко. Первым заржал Друзь. И этот хохот подхватил весь класс. И не то, что Прокопенко был другом Вальке. Они и раньше то толком не разговаривали. Просто, ему стало жаль Алеся. Валька мог чувствовать боль других людей, и мог видеть то, что другим никогда не увидеть. И эта обида, боль, вперемешку со злостью Прокопенко, как проходящей волной ударила Вальку. Он посмотрел на Друзя. Как тот, дико хохоча, качался на стуле. Валька увидел то, что другим было не под силу – он увидел, что весь класс был опутан невидимыми разноцветными стебельками, которые обволакивали абсолютно все предметы. И если красная нить шла напрямую к предмету, то зелёная, и даже синяя, путаясь, друг в друге, проходили через весь класс, и только потом подходили к предмету. Стул, на котором сидел Прокопенко, сейчас был опутан чёрными нитями – они улавливали любую обиду и боль. И некогда разноцветные стебельки (или нити), становились чёрными.

Валька увидел самый близкий путь к стулу Друзя.

Валька ещё в детском саду заметил, что этими стебельками можно играть. Они могут издавать различные звуки. И чем больше вибрации, тем больше влияния на окружающие предметы.

И Валька, собрав всю свою злость, и обиду, резким движением натянул одну нить. И отпустил её. Раздался режущий звон, от которого в Вальки заболели уши. Нить стала вибрировать, и эта вибрация достигла стула Друзя. Тот ещё хохотал, но стул под ним разлетелся в щепки, и Друзь неожиданно для себя, упал сидячим местом на пол, громко ударившись черепом о парту. Теперь класс взорвался хохотом, забыв о Прокопенко. Они смеялись над Друзем. И их взгляды встретились – довольная улыбка Вальки, и готовый сорваться на плачь, Кирка Друзь.

– Друзь, хватит паясничать, будешь разговаривать с директором, почему сломал стул.

– Это не я, Марья Ивановна.

– Не ты! Так кто же?

Марья Ивановна была ещё довольно молодым преподавателем. Но два года работы в интернате сломали её. Если раньше ей хотелось учить детей, знакомить их с новым неизведанным миром, то сейчас ей хотелось только одного – это поскорей бы кончился день, и ну этих малолетних преступников.

– Это всё Стратов!

– Не перекладывай свою вину на других. Стратов, в отличие от некоторых, сидит спокойно, и ничего не ломает. Так что, Друзь, объясняться с директором тебе придётся.

– Ну, Марь Ивановна.

– Хватит. Кстати, Стратов, Если у тебя едёт кровь их ушей, то надо сразу же отправляться в медпункт.

И Валька только сейчас заметил на себе взгляды. У него из правого уха капала кровь.

– Можно идти?

– Иди.

Проходя мимо парты Друзя, он легко справился с подножкой.

– Мы ещё увидимся, Валёк.

Валька быстро вышел из кабинета. У него и раньше шла кровь их ушей, если Валька немного перебарщивал с нитями. И к тому же, это быстро проходит. Ольга Ивановна, медсестра интерната, увидев Стратова, только тяжело вздохнула. Она не раз видела Вальку в таком состоянии, когда у него кровоточили уши. И всё говорила о давлении.

– Стратов, ты опять переволновался.

И Валька задумался, или, скорее, просто подумал. Да, он переволновался. Он не понимал, почему Алесь позволяет другим оскорблять себя. И его это, что ли, задевало. Задевало его, что ли, самолюбие. Ему нравились другие люди, и Валька очень сильно переживал, когда кому-то было плохо.

– Опять! – Валька тихо вздохнул.

– Ладно, проходи. Сейчас измерим твоё давление.

Валька покорно к столу, и присел рядом на стул.

– Давай руку.

Валька покорно ждал, пока Ольга Ивановна измеряла давление.

– Как обычно, 160 на 100.

– Да всё нормально, Ольга Ивановна. Я себя уже лучше чувствую.

– Твоё давление говорит об обратном.

– Это всегда так. А когда я успокаиваюсь, мне становиться легче.

– Так, – Она пришла к полке, ключом открыла деревянную дверцу с красным крестом, и достала оттуда маленький пузырёк. – Выпей.

Валька знал, что таблетка не поможет. Но что поделать, когда взрослые твёрдо верят в исцеляющую силу химии. Он протянул руку, и ему на ладонь легла маленькая жёлтая таблетка.

– На, запей.

Валька проглотил лекарство, и сразу же он почувствовал горьковатый вкус. И даже вода не помогла.

– Не морщься, она тебе поможет.

– А теперь, можно идти?

– Нет. Тебе надо полежать.

– Ну, Ольга Ивановна! Знаете, раньше мне всегда помогал свежий воздух.

Медсестра посмотрела на Вальку, и увидела его глаза. Они, одновременно и просили, и говорили, что никакие стены не смогут его задержать.

– Ну, ладно, Стратов. Только через час снова придёшь. Понял?

– Ага!

– Вот и ладно. Жду через час.

Валька медленно вышел из кабинета. Его подташнивало, и немного качало. Наверно, из-за таблетки. Ведь раньше такого не было. Он медленно спустился на второй этаж. И сразу же, не думая, уселся на широкий подоконник. Вернее, подумал. Так кружилась голова, что хотелось упасть прямо на пол. И широченный подоконник пришёлся как раз в самый раз. Валька закрыл глаза. Он видел нити, которые опоясывали весь коридор. Ещё так долго ему не было плохо. Вернее, ещё никогда не было. Раньше, когда Ольга Ивановна давала ему таблетку, он её незаметно клал под язык, а потом выплёвывал. А сейчас не получилось.

Нити, опоясывающие коридор, стали темнеть. С ярких красок, цвета становились чёрными. И холодными. Вальку пробрала дрожь. И даже лицо покрылось пупырышками. И неожиданно для Вальки, все нити, одновременно, завибрировали, и раздался громкий режущий звук. Такой сильный, что Валька перестал понимать, где он, и кто он. Всё потемнело.

Только позже он узнал, что его нашли на перемене. Он лежал на полу, неестественно скрючившись…

– Братцы кролики, а в зоопарк не опоздаете? – рядом с нами стояла моя мама.

Ромка открыл левый глаз, сначала посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на мою маму.

– Ну, всё Антон, встаём.

И я встал. Ромка слетел с меня, и обиженно сопел, сидя на полу.

– А поосторожней, нельзя?

– Нельзя Ром! А то заснём с тобой опять.

– Ладно, уж, только я в ванну первый, – Ромка встал, и, потирая ушибленный зад, поплёлся в ванну.

Я встал, немного ныла спина, и совсем не болел живот, даже не чувствовалась усталость, хотя Ромка несколько часов давил меня. Я только оделся, и заправил постель, как появился Ромка, с мокрыми волосами, и уже одетый.

– Братец кролик, ты скажи, да всю правду расскажи, – я поманил Ромку к себе.

– Ну чего?

– Ну, объясни взрослому человеку, с высшим образованием, как ты узнал про мой сон.

– Может тебе ещё формулу вывести?

– Какую формулу?

– У тебя высшее образование, вот и скажи мне. А про сон, просто это мой тебе подарок. Ты с работы припёрся весь не свой. Ещё опять за пиво возьмёшься.

– Имею право.

– Имеешь, на поминках своих.

– Тиран.

– Есть немножко! – Ромка заулыбался. – А это не тебе сон приснился.

– Как не мне? Мне и такой живой, цветной. Я до сих пор его помню.

– Ну, тебе, то есть приснился, но сон не твой, а мой.

– И как?

– Об косяк!

Ромка увернулся от моего кулака.

– Тебе приснился даже не сон. Это всё на самом деле было. И Валька, и Антон, ну тот Антон, из сна. Просто всё переплетено.

– Спасибо, профессор, всё понятно.

А Ромка только показал язык, и ускакал на одной ноге на кухню. Там как раз жарились его любимые блины, из картошки. Даже в зале чувствовался их аромат.

– Пока ты там мух ловишь, я все блинчики слопаю! Амммм, объеденье!

– Не лопните, рыцарь.

– Вашими молитвами.

Ромка меня удивлял, для своих лет он выражал свои мысли слишком по-взрослому. Но при этом от его детской интеллигентности хотелось смеяться. Не то, что взрослые, от умных разговоров которых хотелось тупо спать.

– Иду, ваше разгильдяйство.

И я готов был поклясться на что угодно, что Ромка в мой адрес показа язык.

– Ба! Какие люди на табурете! Весь рот в сметане.

– А так вкуснее.

– Может, мне тебя съесть, а не блины?

– Ешь, пожалуйста, – Ромка густо макнул блин в сметану, и совал его в рот. – А в зоопарке тигры будут?

– Ну, если только ты.

– Да я серьёзно!

– На афише были.

– Ну, тогда хорошо. А хочешь, я тебе немного расскажу про твой сон?

– Мне опять спать?

– Да неееееее. Я своими словами.

– А ты блинами не подавишься?

– Неее! Ну что? Хочешь?

– Давай.

Я поудобней устроился на табурете, прислонившись головой к стене. И медленно, попивая кофе, растворялся в Ромкином голосе.

…Мерник не пошёл на мостик. Он, проводив взглядом Вальку, ушёл к себе. Сел на койку. На него с пожелтевшей фотографии смотрел Костик. С вечера ещё остался бокал с водкой. Костик смотрел и осуждающе, и понимающе. Как сын на отца, когда тот сделает что-то по-взрослому плохое. Костик улыбался. Выпив залпом стакан с водкой, Мерник упал на кровать. И стал смотреть на потолок. А Костик смотрел на него.

Эта фотография была сделана прошлым летом. Они отдыхали на море. Десятилетний Костя уговорил родителей съездить на море. “Ну, пожалуйста! Мне уже десять, а я ещё не разу не видел моря. Ну, Мам, Пап!”. И они поехали. За несколько дней пребывания у тёплого моря, Костя превратился их светлокожего тюменского мальчишки в сильно загорелого десятилетнего человека. Он был покрыт бронзовой коркой загара. Только ступни никак не хотели загорать. Костя подолгу валялся на обжигающем песке, подставив солнцу свои пятки. Но они никак не хотели загорать.

Если он не валялся на песке, то часами пропадал в тёплой и ласковой воде. Он нырял с маской. Вода была такой чистой, что можно было подолгу следить за жизнью подводной братвы. Костя заходил по шею в воду, надевал маску, и садился. И перед ним открывался удивительный мир подводного мира. Родители с опаской следили за сыном. Здесь не было спасателей, если что-нибудь бы случилось, ведь это Костик уговорил их уехать на отдалённый пляж. Родители ещё были спокойны, пока в воде виделись светлые плавки сына, но когда и они пропадали из вида, взрослые начинали нервничать. И Костя был удивлён поведением этих взрослых, почему они чего-то бояться. Нужно бояться не море, к тому же их маленький сын отлично плавает, нужно бояться людей.

– И в кого ты такой умный.

Костя вдруг опустил голову, резко задрал её к небу, и стал отряхивать воду.

– Это ещё что такое? Возьми полотенце!

– Ну, мам, так не интересно. А так, я как древний воин, который вернулся с охоты, и принёс добычу.

– И что это ты добыл, охотник? О, боже!

Костя держал руки за спиной, пока разговаривал с родителями. А теперь показал свою добычу. Это был краб. Он шевелил клешнями, пытаясь освободиться.

– Константин! Отпусти животное.

Костик улыбнулся.

– Мам, это не животное. Человек – это, пожалуйста.

– Отпусти это! Оно тебя поранит.

Мальчик сел на корточки, поставив краба на песок.

– Ползи, малыш.

Мама фыркнула, а папа только улыбнулся. Он ещё помнил себя, когда они с мальчишками охотились на раков. И не убивали их, а просто играли с ними. Сын пошёл в отца.

Костик, проводив взглядом краба, посмотрел на маму.

– Видишь, как это интересно.

– Вижу. Кстати, у нас вечером самолёт, а нам ещё нам заехать в гостиницу. Так что, собирайся.

– Но мы ведь недавно приехали.

– Ага, месяц назад.

– Ладно. Только я окунусь ещё разок.

– Константин, плавки не успеют высохнуть. А я забыла запасные в номере.

– Ничего, они быстро высохнут.

– Тогда мы до вечера не уедем.

– Так это же замечательно!

– Константин!

– Бегу.

Костик бросился к морю. Только замелькали его не загорелые пятки. И со всего разбега он нырнул.

Мама вздохнула.

– Антон, он такой же непоседа, как и ты.

– Да, гены.

– Твои гены.

Мерник обнял жену. И чмокнул её в щёку.

– Да, не хочу. Знаешь, как страшно провожать тебя. Ведь всякое может случиться.

– Ничего не случиться. Ведь вы ждёте меня дома. Я всегда буду возвращаться.

Костик уже выбрался из воды, и с улыбкой смотрел на родителей. Как же всё-таки прекрасно жить. Есть мама с папой,  которые тебя любят. И есть море.

– Ну, что, обсох.

– Почти.

– Возьми в машине полотенце и хорошенько вытрись.

– Ага.

– Кость, улыбнись, – Мерник достал фотоаппарат.

Мерник сел на койке. На него опять смотрел сын. Ни на год не повзрослевший. Он стоял в полный рост, прислонившись спиной к машине, обхватив себя за плечи – бронзовый от загара. И только белые пятки нисколечко не загорели…

Я прямо видел, как шумит море, как чайки синхронно уходят за линию горизонта, а снова появившись, в клюве держат рыбу. И чувствуется, как песок обжигает пятки, и только Костя, сын Мерника беззаботно носится по пляжу, как по траве. И за этой беззаботностью есть ещё что-то. Какая-то тревога, и безнадёжность. Что что-то случится, и это будет плохое и злое. Я видел тучи, сгущающиеся над нашими головами. Они появились так внезапно, и неожиданно. И картинка медленно расплывалась. Сначала пропало море, из глубин стали вырастать горы, и они как пики стрел уходили ввысь. Песок проваливался в землю, уступая место мокрому асфальту. Дорога виляла между гор, иногда проходя по краю обрыва, где вдалеке виднелась вода. И тучи прорвались мощными потоками дождя, асфальт стал мокрым за несколько секунд.

И я увидел всё глазами Мерника. Резкий визг тормозов, машину вынесло на встречную полосу, и, пробив ограждение, провалилась в бездну.

– Ты ведь не рассказывал про аварию?

– Нет. Ты сам это увидел, продолжение.

– И как?

Ромка вытер рукой сметану с лица, и улёгся почти животом на стол. Он гладил чашку с чаем, как котёнка. И просто молчал.

– Лучше пойдём.

– Лучше.

Ромка вылетел из подъезда, напугав не только соседских кошек, но и самих соседок, которые мирно сидели на скамейке. Его почти неслышное “здрасьти” растворилось в шуме двора. Детском хохоте, визге, или заводящемся двигателе.

– А ты почему на заводе работаешь? Там ведь зарплата ниже плинтуса? – Ромка пристроился рядом, взяв меня за руку.

– Каком заводе? Я ведь в ГУФСИНе!

– Каком ГУФиСИНе? Не путай меня. Ты давно уже уволился, три года прошло!

– Стоп! Ром, на каком заводе? Я только вчера из девятки вернулся. Регламент был. Вот помню ведь, что мы там “пионы” настраивали.

– Ну кась дыхни!

– Что? Тьфу, блин, обормот.

Но эта Ромкина уверенность и меня заставила задуматься. И даже вспоминая настройку “пионов” на периметре, я также был уверен, что в пятницу чинил сварочный аппарат. На своём заводе.

– Ну вот, я ведь говорил. – И Ромка отцепился от меня. – Так почему ты на заводе работаешь?

– А где мне ещё работать?

– Ну, акциями торговать.

– Да я ничего не понимаю в этом, сколько раз хотел форексом заняться, но не вышло.

– А почему?

– Тупой потому что я!

– Что есть, то есть!

– Чего?

От моего подзатыльника Ромка ловко увернулся, показал язык и ускакал на одной ноге вперёд. Чем больше я общаюсь с Ромкой, тем чаще представляю себя пациентом псих больницы. А, может, и правда, мне подлечиться?

– Ай!

– Ой! Вот сходим в зоопарк, поглядим на тигров, и можешь спокойно, того!

– Чего того?

– В свою больницу ложиться.

– Роман! А может мне тебя, того?

– Чего того?

– Выпороть?

Ромка тяжело вздохнул, и то ли мне, то ли себе – показал язык.

– Выпори, горюшко моё. Если догонишь.

– Вот сдам тебя в зоопарк, и буду с чувством выполненного долга любоваться тобой в клетке.

– И кормить бананами?

– Морковкой. Она полезней.

– Молодому и подрастающему обормоту полезны бананы и мороженное. Ой!

– Ай!

Возле входа в зоопарк как раз продавали мороженное. И Ромка взял пломбир, а мне досталось шоколадное.

– К тиграм?

– Ну, пошли, горюшко моё.

Ромка схватил меня за руку, и буквально потащил к клеткам с хищниками.

– Ты откуда дорогу знаешь, народу много, и не видно кто, где сидит?

– А я учуял.

– Ну, ну!

– Да, да!

Тигр был один в клетке. Он лениво прохаживался из одного угла в другой, и ради приличия разевал пасть. Но не рычал.

– Смотри, Ром, есть хочет. Тебя.

– Легко.

Похоже, только я увидел, как Ромка непонятно как протиснулся между прутьев, и уже восседал на звере. А тому было хоть бы хны. Он повалился на спину, и позволил Ромке чесать себе живот.

– Хорошая кыса, хорошая. Животик чешется, сейчас почешу?

И грозный хищник замурлыкал как котёнок. А я стоял с открытым ртом, и не знал, что мне делать. Посетители зоопарка мирно прохаживались между клеток, ничего не видя.

– Антон, погладь кису.

– Вот ещё. Откусит чего-нибудь.

– Боишься! – И Ромка полностью лёг на живот хищника, положив голову тому на грудь. – Хочешь послушать, как сердце бьётся?

– Мне твоего хватает, спать мешаешь по ночам.

– Ага! А мне мешает твой храп!

– А мне твой! Ха.

– Я не храплю.

– Ну, тогда сопишь.

– Я потихонечку.

– И я, потихонечку.

– Храплю.

– Ну, ну.

– Да, да.

Казалось, что тигр не замечал мальчишку на себе. Он громко мурчал, и жмурился, будто ему в глаза светило яркое солнце. А Ромка теребил хищнику уши, дул ему в нос, и тигр смешно фыркал. Я сел позади хищника. Хотя непонятно, кто из них двоих был большим хищником – грозная полосатая кошка или мальчишка в футболке и шортах. Мимо проходили люди, не замечая нас, они видели только тигра.

– Почему нас не видят?

– А нас тут нету.

– Правда?

– Да чтоб меня съели.

– Быстрее бы.

Ромка показал мне язык.

– К тому же, люди видят только то, что хотят видеть. У них просто не укладывается в голове, что тигр не съест надоедливого мальчишку и скучного взрослого.

Тут фыркнул я.

– Вот они и не хотят нас видеть.

К клетке подошла молодая женщина. За руку её тащил пятилетний мальчуган.

– Мам, мам, смотри, а почему киса не съест это мальчика?

– Какого мальчика?

– Ну вот, смотри, мальчик лежит на кисе и кусает его за ухи.

– Ромка, а ну не издевайся над животным, не кусай его, – я бросил в Ромку соломинку.

– Кисе нравится, – Ромка засмеялся, и растянул тигру уши.

А женщина только недовольно хмыкнула.

– Не моли чепухи, в клетке никого нету.

– Ну, мам, ну вот!

Малыш начинал обижаться, что ему не верят. А мамаша уже тянуло в сторону своё чадо. Ромка посмотрел на мальчишку и улыбнулся тому. Малыш улыбнулся в ответ. И даже тигр громко зевнул. Малыш замахал рукой нам, я невольно потянул руку вверх. И тут мне на плечи прыгнул Ромка. Я не стал его скидывать. Я поймал его за ноги, и мы так и сидели, я, и Ромка у меня на плечах.

– Это ведь всё было?

Ромка положил голову мне на голову.

– Было. Но не сейчас. А потом. Всё случилось потом.

– И мы не сможем ничего остановить?

– Что произошло, или произойдёт – тому суждено случиться.

– А как же судьба?

Ромка дунул мне в затылок.

– Это только слова. У каждой судьбы своя нить, которая заранее натянута.

– Но кем?

А Ромка не ответил. Он слетел с моих плеч, обнял руками тигра и закрыл глаза. Я улёгся рядом с ним. Он как ёжик, его тайны, были колючими, и от этого я покрепче прижал его к себе. Боясь, что открыв глаза, ничего не увижу. Не будет его.

Передо мной стоял другой мальчишка. В военной форме, подтянутый, синий берет был просунут под погон. Это был Валька. Я это знал, и я знал, что корабль сгорел от удара с астеройдом. Когда все спали. Было странно, но даже на мостике Мерник не смог побороть сон. Поэтому случилось всё быстро. Удар, пробоина в обшивке, заклинившая система безопасности, и нещадно пропадающий воздух. Валька просто не проснулся, а Мерник успел открыть глаза. Для него казалось что-то далёким, куча мигающих огоньков, громкая сирена.

Я сел. Ромка был у меня на коленях.

– Неужели, всё кончено?

– Эта история, да. Но ты не плачь.

Я только улыбнулся. Не плакать, но всё было как сон, но я чувствовал, что весь экипаж – он живой. Я тут, а они погибли.

– Ты говорил про нити судьбы. Валькина то порвалась.

Ромка меня обнял за шею.

– Глупенький, она не порвалась, а только сплелась с другой.

– Я не понимаю.

– Сон кончится, и ты всё поймёшь.

Мне захотелось пива, а лучше чего покрепче. Виски. Когда алкоголь дурманит разум. И так кажется, что всё ещё можно исправить. Сладкая пелена дурмана.

 

11

Было всё как во сне, и я отчётливо помнил, как засыпал в этой чёртовой клетке, как рядом мирно посапывал мой Ромка. И только тигр мирно прохаживался. Но меня как будто вырвали из дремоты. И уже Ромка тянул меня за собой. И не было другого мира, был мой город и дикий пляж за гаражами.

– Пошли, давай скорее, а то опоздаем.

– Куда? Да не тяни меня. Объясни всё по порядку.

Пляж на удивление оказался пустым. Несмотря на страшную жару, здесь никого не было. И не было самого пляжа. Не было столь знакомых пивных палаток. Вдоль всего берега карьера росли только камыши. Даже воды не было видно, только эти растения, похожие на готовые к старту космические корабли. На тоненьком стебельке держались тёмные капсулы, покрытые мелкими ворсинками. Я не стал удивляться, что вокруг была сплошная глушь. Куда-то делись жилые многоэтажки, которые плотным полукольцом обступали карьер. Сейчас всего этого не было. Только вдалеке виднелась вереница частных гаражей.

– Ромка, да не спеши ты так.

– Ага, не спеши, а потом всю жизнь мучайся.

Я не понял его “всю жизнь мучайся”. И не было смысла спрашивать. Мы обогнули левый берег карьера, перейдя мост из трубы. Под мостом быстрыми ручейками текла вода. Маленьким я всегда боялся переходить через этот мост. Боялся, что ветер столкнёт меня вниз. И я не верил убеждениям взрослых, что вода здесь мне, мелкому дошколёнку, всего по пояс. И я цеплялся за руку взрослого. Сейчас мы молниеносно пронеслись через этот мост, вступив на узенькую тропинку. Мальчишками мы часто спускались по ней к речке. Вот странно, меня пугал мост с небольшими ручейками, но я совсем не боялся леса, который рос вдоль этой тропы. Он так налегал, что не было видно неба. И когда мы возвращались с пляжа, вдоволь накупавшись и поджарившись на солнце, прохлада этих деревьев охлаждала наши тела и умы. И после подводных охотников мы начинали играть в войнушку. Делились на две стороны, и прятались в лесных дебрях. И всегда выходили к карьеру, камышовые заросли которого очень хорошо хранили от врага. Засядешь так в заросли, и, тихо перешёптываясь, и ещё тише дыша, по-пластунски крадёшься на знакомый голос. А к вечеру, вдоволь наигравшись, уляжешься в такие джунгли, и глазами провожаешь убегающие облака. И боишься, что заснёшь.

Когда тропа выходила из объятий леса, справа появлялся приток нашей реки Уфимки. Рукотворный человеком, потому что этот самый приток образовывал небольшой обрыв от тропинки вниз, метра на два. А там, где приток заканчивался, сверху над ним торчала труба метра два в диаметре. И из трубы с большой скоростью вырывалась вода. Поэтому здесь было довольно заметное течение. Но мы здесь никогда не купались. Мы купались дальше. Там, где приток впадает в Уфимку, поперёк лежало бревно, намертво закопавшись в грунт. Мы уцеплялись рукам за дерево, и течение как бы пыталось оторвать нас от него. Мы становились такими лёгкими, что, отражаясь коричневыми телами от солнца, блестели на поверхности воды. А вода пыталась унести нас вглубь реки. И было так щекотно.

Ромка первым заскользил по песку с тропы к воде. Я съехал за ним.

– Быстрее, а то он утонет.

– Кто утонет? Стой, Ромка. Да нет здесь никого!

И я ошибся. Не было никого на бревне, течение с трубы плавно обмывало его. Кто-то маячил на середине реки. Редкие взмахи руками в воздух, и человек скрывался под водой.

– Быстрее, Антон, он сейчас утонет.

– Может, спасатели?!

– Ты ещё МЧС тут найди. А Витька утонет.

Почти невидимый Витька опять ушёл под воду. И вдруг моя неприязнь к воде просто испарилась. Наверно, так быстро раздеваются только в армии. Я только и успел окликнуть Ромке.

– В кармане сотовый. Вызови спасателей.

Всё это я говорил уже на ходу, погружаясь в воду. И вот поплыл. И какого лешего этот пацан полез в воду? Я не успел снять очки, и отлично видел маленькую фигуру утопающего. И оказалось, что он не так далеко от берега. Вот я вижу его светлые волосы, которые слиплись на лице, закрывая ему глаза. И мальчишка не знает, либо ему попытаться выплыть, либо убрать так мешающие волосы. И он только беспомощно дрыгал руками, то, появляясь, то, опять уходя под воду. Так по знакомому заболело в груди. Опять подводила дыхалка. Эх, долго я не был в воде, и начинал уже забывать её.

Мальчишка не звал на помощь. Он, или видел меня, или просто не мог. И чем ближе я подплывал, тем чаще думал, что это всё сон. Или всё от перенапряжения. Тонул Витька. Тот самый Витька, с которым мы после изматывающей войнушки лежали в джунглях камышей, смотря на проплывающие облака. Это тот самый Витька, которого я тащил на себе, когда он сломал ногу. Или он по правде весил меньше пушинки, или у меня откуда-то появились силы. Витька был таким лёгким.

И сейчас это был Витька. Его мокрые волосы блестели на солнце. И он ушёл под воду. Пришлось нырнуть, чтобы достать его. Я обхватил его за грудь, другой рукой поплыл к берегу. Он стал помогать мне, дрыгая ногами. И путь обратно показался очень долгим, не то, что когда плыл за Витькой. Волны накатывали мне на лицо, и я, отплёвываясь, тащил Витьку дальше. Вот показался пляж. И никакого Ромки. Вытащив его на берег, я устало улёгся рядом. Солнце приятно защипало кожу.

Рядом лежал тот самый Витька. Немного усталый, весь мокрый, в своих новых ярко красных плавках со шнурочком, которые неестественно смотрелись на фоне тёмно-коричневого загара.

– И какого лешего ты попёрся на середину реки? И вообще, что ты тут делаешь? Ты ведь должен был уехать.

Моё “попёрся” вместо “поплыл” было обычно для такой ситуации. Было необычно то, что я не говорил, а пищал. И, несмотря на усталость, я встал. Даже вскочил. И посмотрел на себя. На свои тощие руки, покрытые в мелких царапинках от стычек с котом, на ноги, где под левой коленкой красовалась старая болячка. Когда я вытаскивал Витьку, уже засохшая корочка отковырнулась, и кровь тихонько побежала по ноге.

Я опять стал мальчишкой. Как, и почему, я не знал. Даже не догадывался. И всё отошло на задний план. Витька то живой.

– Иди, обследуйся – я должен был уехать. С дубу ты рухнул! Сам затащил меня на этот пляж.

– Ты ещё скажи, сам загнал тебя в воду?

– Истину глаголете.

– Поговори тут, забыл, что здесь сильное течение. А ты и так плаваешь как курица лапа.

– Я как курица лапа? На себя посмотри – ты даже в бассейне еле дышишь, не то, что на реке.

– Нате-здрасьте, и это благодарность за спасение.

– Может, тебе ещё и нобелевскую премию дать?

– Больно надо.

Я демонстративно фыркнул и отвернулся. Витька встал, и его ладонь легла мне на плечо.

– Но всё-таки ты меня то спас!

– Надо было не спасать, а утопить. Может быть, тогда бы пришло спокойствие.

Витька не ответил. Он убрал руку, и упал на горячий песок.

– Смотри, а вон древний туземец охотиться на мамонта.

Я оглянулся. Витька лежал на песке, руками и ногами вырисовывая на нём бабочку. Я плюхнулся рядом.

– Брешешь!

Появилось непонятное беспокойство. Такое обычное слово “брешешь”. Но в нём было что-то знакомое, как будто из старой жизни. Когда что-то позабыл, но знаешь, что всё это было.

– Это вовсе не мамонт, а обычная корова.

– Зрение проверь! Где ты видел корову с хоботом.

Я машинально дотронулся до переносицы. Обычный нос с горбинкой, немного курносый, и никаких очков.

– Окулист по тебе плачет. Это не хобот, и вообще это бык.

– Точно.

И Витька так привычно засопел.

– Ну вот, простыл.

– Я всегда соплю, когда мне хорошо.

А и, правда. Такое за ним водилось.

Мы хотели проваляться на песке до вечера. Но солнце так растопило наши кости, что хотелось живительной прохлады.

– Ты высох? – Витька повернул ко мне своё лицо.

– Скорее поджарился. Ещё немного, и меня можно будет подавать к столу. Теперь я знаю, что чувствует индейка, когда её жарят.

– Пошли в джунгли.

На песке лежали мои старые джинсы. Левая штанина была порвана, и я вспомнил, как это случилось. Всё ближе и ближе стали подбираться к пляжу новые строящиеся дома. И везде маячили подъёмные краны. Шла одна большая стройка. А у нас была одна сплошная игра. Ещё бы, трубы для подводных коммуникаций виделись нам как подземные ходы, а строящиеся дома как разрушенные замки. И лежали плиты, одна на другой. И вот с такой плиты я и упал, долбанувшись об острый край лежащей поодаль другой плиты. Джинсы порвались быстро, а по ноге быстро побежала кровь.

– Иди впереди.

– Чего ещё?

– Чего ещё? – так хотелось подразниться, – ещё вздумаешь в обморок упасть. От пережитых чувств.

Витька знакомо фыркнул, но не стал спорить. А мне просто хотелось убедиться, что ВСЁ ЭТО по настоящему. И когда Витька скроется за деревьями, он никуда не денется. А вдруг? И я проверил, что ВСЁ ЭТО правда. Подскочив к Витьке, и закатил ему звонкий подзатыльник. Витька сначала ошарашено смотрел, как я убегаю, а потом бросился следом. И догнал. Мы со смехом покатились по траве.

Ух, какой был звонкий подзатыльник. И такой громкий.

Мы лежали с Витькой в наших джунглях. И каждый думал о своём. Это только позже мы всё расскажем, а теперь это была просто тайна на один день. До новой завтрашней тайны.

Я всё ещё помнил Ромку. Его звонкий смех, и такие провокационные вопросы. И мне не хватало Тани. Её, и нашего малыша. Но с этой грустью пришла и радость. Дома ждёт ещё совсем молодая и здоровая мама. Брат, который ещё не вырос, и не уехал на север. И что я ещё совсем пацан. А на то, что у меня дырявая память, я не расстраиваюсь. Я только представил, что, вернувшись, домой, обязательно заведу дневник. И буду записывать каждый свой шаг и поступок. Свои мысли, и мысли Витьки (которыми мы поделимся завтра, а потом и послезавтра). У меня навсегда останется мой дневник, для всех – моей прошлой жизнью. А для меня – моей будущей. Чем-то живым. Ведь, если мы помним, не важно, сами, или это помнит бумага, значит, мы живы.

Было немного странно, но я уже стал забывать себя взрослым. И это не казалось почему-то чем-то удивительным. Мне казалось абсурдным, что я, такой тощий, взрослым обзаведусь небольшим животиком. Но сейчас это отошло на второй план. Главное, что рядом был Витька. Я слышал, как бьётся его сердце.

А моя феноменальная память? Она и на этот раз подвела. Это я спас Витьку.

И как бы выразился Ромка – всё дело в искривлённом пространстве. От одного события могут быть разные концовки. Но если в своём мире я спас Витьку, то в другом…? Но я прогнал дурные мысли. У искривлённых пространств есть Ромка, и другие проводники. А, вдруг, и Витька так может, как Ромка? А если и я? Но всё отошло назад. Мы лежали, и солнце приятно грело кожу. И было хорошо, что мне всего двенадцать лет, и что впереди у меня ещё целое детство.

 

Поделиться 

Публикации на тему

Перейти к верхней панели