Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Стешина быль

Загостились мы в деревне надолго. Уж больно полюбился нам  берег моря, и яркие боры беломошники вокруг… Остановились в доме  бабушки Стеши – Степаниды Кондратьевны, деловитой и по-поморски солидной пожилой женщины. Дома не сидели.  Пропадали целыми днями  – то с рыбаками на островах, то на морском берегу. Забегали ненадолго, лишь зарядить фотоаппараты… Кондратьевна часто ворчала, что, мол, не вечеряем с ней. Ну, мы и решили исправиться…

День был душный. Тревожное марево предвещало грозу.   В деревню мы пришли под вечер, когда усталое солнце опалило березняк яркими рыжими сполохами. Пришли вечерять…

– Как же вы вот так ходите по лесу-то, а зверя не боитеся? – Кондратьевна разливает  чай по стареньким низким чашкам. На клеенчатом столе блюдо шанег и утренняя сметана…

– Да мы, баушка, не то, что не боимся. А привыкли уже. Зверя то много видели – не били, не калечили… Что ему до нас? Мы своей дорогой, он – своей…

– Дорога-то, по деревне своя,  а коль в лес зашел – чужой не минуешь. Чай то пейте, пейте… Вода дырочку найдет…

Обжигаясь, пьем густо заваренный чай. Нам он кажется, каким-то  особенным, с привкусом  жаркого  поморского  лета. Должно быть от воды – темной, наполненной торфяным настоем, мягкой и вкусной. Глянешь в ведро – вода, словно  зеркало, отразит тебя на  карей глади…

– А что, баушка, медведей много здесь?

– Так что им не быть, коль лес кругом? Много. За морошку та за клюкву  иной раз боем военным бьемся. Ранее-от без мужика с ружжом и по грибы за дорогу не ходили. Все с охраной, как начальники какие. А теперя председатель свистулек подарил от жилетков морских – ходь, свисти, пужай дураков!

– И как? Помогает?

– И… А то! Оне как услышат, так  все и бегут на зов, мол, бабы ягоду нашли – нам комаров кормить не нать! Цирк, только что «барыню» не пляшут!..

– Что же вы делаете тогда?

– Боимся. А что ещо? Иной раз, ежели много народу пошло, голосить начинам. Он послушат, да стороной метнется. А то еще, фуфаек старых  наберем, на палках распялим, да натыкам пужал по болоту, будто вся деревня на ягоде. Бурой-то слеповат, издале толпу увидит – обойдет…

За окном опадают влажные прохладные сумерки. Далеко, над лесом, бледно мерцают зарницы – дождь будет…

– Я вам вот что расскажу… –  Кондратьевна как то посерьезнела и подернула окошко шторкой   –  Меня ведь, дело было, зверь на тот свет  хоронил…

– Как это на тот свет? Какой зверь? – мы замираем в предвкушении «страшного» рассказа…

– Так медведь. Про него ж говорили. У нас больше шалить-то по лесам некому. Вы чай-то пейте… Господь воду бесплатно дает, а уж на заварку горбом своим выслужила…

– Недавно так было, наверно, как перестройка прошла. У нас в тот год конюшню порешили…   Весна жаркая была, да морошки народилось – красно все! Морошку-то красной берут, пока пожелту не скисла. На Низовой мох куда не ступи – ягода к ягоде, и ходить далеко не нать. Я уж к тем годам свое отходила, ногами слаба стала. Муж, царствие ему небесное, от самопалки,  в самую годину борьбы с вином, года за три до того, помер. Так я сама на хозяйстве. У нас ить как – родни не ждешь, хозяйство все на тебе, болеть да околеть некогда… Ну и крутисся… Так вот, обычно соберемся вместе, дворами, да за ягодой идем. А тут, чорт меня какой дернул, думаю: пойду-ка одна  схожу. Ягоды много, с краю гляну, хоть ведерко будет. Собралася поутру, пошла на Низовой. Тогда дорога конная туда была. На мох сошла, морошки много – беру ягоду, не омолтаюся.   Морошка-то, что так называется – морока брать ее.  Она наперед прочих ягод, на самом комаре поспевает, по жаре, да на сыром болоте.  Ну, беру, не разгибаясь, комара пропасть – голову платом повязала так, что только глаза видны. Чую, передохнуть надоть.  Как встала… А он стоит рядом и на меня смотрит!..

– Кто смотрит, баушка?

– Та медведь. От, как от вас до печки. Буркала выпучил, махоньки таки. Носом ведет… Ну, я чего – ждала бы его, так испужалась. А тут, что робить не знаю. Кричать не голосится. Бежать не бежится. Стою дурой посредь болота. Уж не знаю, доколь стояла, но вдруг темно сделалося, анделы запели – прям в мох меня кинуло. И стихло. Очнулась я – вода холодна лицо заливат. И вроде как кто-то сидит на мне.  А то он,  подлюка, урчит, да на меня мох нагребат. Истинно, зверь в могилу меня свел!..  В очах темно. Я уж и жизнь свою припомнила, и Богородицу.  Молюся Ей, что в голову пришло: «Мати Пресветлая, прости мне что в девках на танцы в храм Божий бегала!».. У нас ить, клуб-то, в церкве сделан… А зверь-то, все гребет и гребет. Я шевельнуться  боюсь. Дум передумала – пропасть!  Как тятя в былые годы учил: от зверя не беги, ляг и будь тиха. Ну, уж куда тише – ни жива, ни мертва… Вот, лежу все.  А  медведь, похоронил меня мохом,  да чую еще, тепло сверху пошло – это он дерьма наклал, мол, мое это, не трожь кто другой!..

– Так как же, баушка, Вы живы то остались?

– Да как… В могиле своей пролежала долго. И жить бы там со страху – мох то дышит. Да только озябла в сырости. А тут ещо стыдно стало – война припомнилась. Сестрой я ж была, на фронте. Что я, думаю, солдатиков на себе таскала, бомб не пужалась, медаль-от,  за Победу, по праздникам одеваю… И такое зло меня взяло – ах ты, гад, думаю, что ж ты, зверина, страшнее войны?! И тут, откель силы взялись, встала я в полный рост, как командир в атаку!..  Мошок-то, легонький оказался – стряхнулся… Осмотрелась – где скот волосатой?..  Это сейчас руки дрожат. А тогда, мнила – была прям в силе его подрать!.. Смотрю, нет никого. Вечор уже. Целый день, значит, в могиле своей пролежала…

Пошла на село. Знамо, без ягод. Там уж всполошились все. Я ж не сказала никому, куда и что. Вот, иду, вся в грязи да говне. Навстречь люди. Я как увидала их, так вдруг сил не стало. Зарыдала, о земь бросилась… Болела долго потом. А вот ноги-то, с тех пор, ходют. Не как новые, но без боли.  Фельшерица мне говорила, что это, мол, от болотной воды – целеба в ней какая-то есть…

После того случая председатель наш свистульки нам, ягодницам, и выдал. А охотник у нас был, Степан Лёгкой, он меня потом научил: Зверь, говорит, тебя окопал, Кондратьевна, чтоб ты стухла. Он сырое не ист. Принял, говорит, тебя за мертвую и окопал…

Потом уж рассказали мне,  какие кучи он нагребат над дохлятиной. Травы да мусора – на сажень! А в кучах тех – тюлень и рыба. Завоняет – тогда придет питаться…

– И как же вы теперь,  Степанида Кондратьевна, в лес не ходите, наверно?

– Эт  как же я, без лесу-то? Ягоды хотца, да грибы не лишком будут. Одна, знамо, не хожу. А что до страху – так отбоялась я тогда, во мху лежа, на весь остаток жизни. И зла не держу. Мне той проказник ноги вылечил. Девятой десяток к концу, а хожу – не охаю…

Пьем чай. Кондратьевна вышла запереть овчарню. Мы посидели еще немного.  Заполночь треснул первый раскат грома, и темный двор потонул в шумном августовском ливне…

Нам  нравятся такие вечера. Не минуя деревни, всегда зайдем погостить, послушать истории, рассказать свои.  Путешествуя по Северу, трудно избежать гостеприимства  хозяек темнобревных изб…

Деревенские бабушки… Мы для них внуки-правнуки, сразу, с порога – родственники, приехавшие, вспомнив о рыбниках и ягодниках… Если записать все, что бабушки рассказали нам, коротая вечера  за столом, то книга получилась бы такая же вкусная, как и подовые пироги из старинной печи!  Неизменные устные сериалы «про любовь», перемежаются с воспоминаниями о прошлых временах и забавными страшилками «про людей и зверей». Эти рассказы  остаются в памяти, словно быль нашей собственной жизни,  и мы уносим их с собой в сумрак городов, с благодарностью тем людям, кто подарил нам эту искорку мудрого, доброго света…

Несколько дней спустя, рано утром, мы шли через Нижний мох. Красивое северное болото. Над закраиной темнел вековой ельник. Водяные оконца блестели в обрамлении рыжеватой травы. На плотном сфагновом ковре  белела восковая незрелая клюква… Прыгая по кочкам, поросшим белоусом и пахучим багульником, мы пытались представить себе рассказ Кондратьевны «в ландшафте».

– Наверно, это было вот здесь, рядом с тропой – Никита ворошит палкой мох.

И, вдруг, хрустнула над беломошной тишиной  ветка в ельнике. Сполошно поднялись над лесом вороны… Метнулась птичья мелюзга.  Мы преглянулись и… заголосили!

                                                                                                            

                                                                                                                 с. Колежма – г. Пушкино

                                                                                                                                   2012г.

Поделиться 
Перейти к верхней панели