Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Разговор на краю земли

Есть такое дерево, в степях растёт, называется тополь-туранга. Красивое, могучее дерево.  Листья у него все разные по форме: к стволу ближе — широкие, ровные; в середине кроны — зубчатые, с резным краем; на конце побегов — узкие, длинные, как у ветлы…  А ствол-то, один, и от одного корня всё питается.  Вот, так и мы,  говорим иногда – «другая Россия».  Мол, там, вдали от центровых городов, совсем другая жизнь.  Говорим…  А жизнь, она везде одна. Только отношение к ней разное –  на окраинах её, что ли, ценят больше. И не только свою. Оттого и кажется, иной раз, что попал в другой мир.  А корень то один…

 

    У земли есть край! Особенно остро ощущаешь это здесь, на берегу Северного Ледовитого океана. Вот, сидим в чуме у костра, пьём чай, беседуем с хозяином о жизни, о быте, о человеческом счастье… А под береговым обрывом шумят серые холодные волны, омывая бока стамух – севших на мель льдин… Хозяину, ненцу Пупте Окотетто, «первому солдату тундры», 73 года.  Первый солдат он,  потому что служил в армии дальше всех соплеменников — в Казахстане. Нельзя назвать его стариком. Ум его светел, взгляд раскосых, с азиатской хитрецой, глаз пытлив…

  • – Охота у нас для того, кто оленей потерял. Мое ружьё пять лет патрон не видало. Зачем зверя бить, если своё мясо есть. Олени для ненца еда, рыба — хлеб.
  • – Как же, ты, Пупта, в тундре без ружья?
  • – А кого боятся? Варка (медведь) придёт, крикну ему: «Уходи!». Раз крикну, два — уйдет. Мой крик ему как выстрел. Пинянги (волк) оленя унесёт — ему надо, он хозяин тундры. И мне хорошо — одним слабым в стаде меньше, всё равно отстанет, подохнет… Чай пей… Хада (бабушка)! Хумка (чашки) пустые, налей им…

Жена Пупты, Анна, спокойная шестидесятилетняя женщина, наполняет  чашки крепким чаем…

  • – Ты говоришь охота? А кого бить? Нохо (песец) не нужен, денег за шкурку теперь не дают. На шапку брать буду, так он глупый зверь — для него капкан. Нерпу мне сын добудет, жира натопит. Он за рыбой ушел, осенью придёт. Птицу бить не всегда можно — это семья наша. У каждого рода своя птица, та, которая души носит. У нас, Окотетто, вот, нюня (гагара). У Тайбери   – хохорей (лебедь)… Ну, если надо кому, то осенью стреляют. Летом нельзя. Прилетит — усталая. Потом любовь у них, как бить? Сидит на гнезде — опять нельзя. Птенцы есть — дай вырасти… Вот, бывает, берём тех, кто на гнездо в конце лета сядет. Пропадут такие – взрослые не улетят и птенцы не вырастут…  Да тут ружья не надо — в руки сами даются…

Чай, чай, чай… Пятнадцатая чашка! Для кочевников чай — такая же необходимость, как и воздух. Редко ненец выпьет простой воды, если только зачерпнёт из талой ламбины в горсть, рот сполоснуть… Разговор продолжается…

  • – Нет. Мы водку мало пьём. Есть такие, кто всё отдал за водку. Оленей пропил, чум, нарты — все ушло. И жена ушла, и детей не помнит. Такие в городе живут — нет у них ничего, пустая душа. А с вами выпьем одну сярку (рюмку). Вы — гости, с вами надо… Хада! Сярку да?..
  • – Нум нарка (спасибо)! Водку где берёте?
  • – За мясо берём, за панты (рога). Балочник всё лето на Осовейто живёт, у него товар берём. Плохой товар у него. Да нет другого. Что привезут — то берём. От водки у нас много умирают, с других факторий. Наши — нет. У нас спокойно, Неркаги не даёт пить, она сильная нъе (женщина). Дед её шаман был, и хада тоже…

Анна Павловна Неркаги, удивительная женщина. Княгиня Байдарацкой тундры, известная писательница и общественница. Мы познакомились с ней на исходе прошлой экспедиции. Много было потом разговоров с людьми, бывавшими на Полярном Урале и общавшимися с Неркаги. Они отзывались о ней, как о сложном, противоречивом, неконтактном человеке. Одно слово — Княгиня! Повезло ли нам, или расположили мы к откровенности, но  встретила она нас тогда, как добрых гостей. Анна Павловна достойна отдельного очерка, я ещё напишу о ней…

  • – Олень для нас, это жизнь наша. У кого стадо меньше четырёх сотен голов — тот нищий, бедный совсем. Считай, зима плохая — сотни не будет. Летом сотню овод загонит. Еда и одежда, чум зимний обновить – полсотни нет. Еще пинянги своё возьмёт, сколько надо… Тысячу оленей, не меньше, держим. Тогда семья не пропадёт. Каслаем (кочуем) по своим местам. У каждого рода — свой путь. Летом к морю, на зиму к Оби, в тайгу. Олень ходкий. Летом его овод гонит. С ним на месте трёх дней не стоим. Завтра, вот, чумы соберём, пойдём к Минисею…

Олень — потрясающее животное! Выносливый, нетребовательный, он даёт кочевникам всё, что необходимо для жизни в тундре.  Забитый олень весь идёт в ход, а не только мясо и шкура.  Ловкие руки девушек сшивают костяной иглой, кручеными жилами, края кож для покрытия чума. Рукоятки охотничьих ножей и детали оленьей упряжи сделаны из полированного  рога. Кости расщепляются и превращются в пуговицы и застёжки. Неиспользуемые отходы идут в корм собакам, и, тогда, не остаётся от туши ничего. Но, каждый олень, принесённый в жертву человеческому благополучию, ещё долгие годы продолжает свою жизнь в качестве предметов обихода…

  • – Рыбу ловим немного. Сеть ставим на гольца и нельму. Соли мало, бочку берём, чтоб олень увёз. А большую рыбу сын готовит в Усть-Каре, на всю зиму солит и сушит… Здесь, в тундре, святых озёр много — в них не ловим. Там рыба растёт, ловить нельзя, иначе в другом месте пропадёт. Но вам можно, вы без оленей, пешком ходите. Когда придёшь к озеру, спроси его: «То (озеро), дай рыбы. Мне надо поесть!». И лови. Сколько поймаешь — все твоё…

Ненцы — очень экологичный народ. Их родовые традиции лучше всяких государственных законов и постановлений охраняют природу. Охота практикуется как крайность. Каждое животное, птица, рыба имеют свою душу, освободить которую можно лишь предоставив убедительные доказательства необходимости этого акта. Так сохраняется исконное равновесие в суровом, но крайне хрупком мире полярной тундры.

В чумах Пупты живут серые гуси –  выращенные из маленьких птенцов, распуганных оленьим стадом…

  • – Олень когда идёт по тундре, всё ест. Ягель ест, и траву, и яйца птичьи, и птенцов. Я птенца если живого вижу – беру в чум. Дочки выкормят — новый помощник появится. Гуси далёко видят, чум сторожат. Кричат, если неладно что. А зимой не хотят улетать — в чуме живут. Кормят их как собак — всем что есть. У меня их пять, и ещё будут! – Пупта с хитрой улыбкой кивает в сторону жены Анны, которая не вмешиваясь в нашу беседу, занимается хозяйственными хлопотами и следит за костром…

Анна, неразговорчивая, молчаливая женщина с большими натруженными руками,  подарила Пупте пятнадцать (!) детей, которые живы все.  У шести сыновей свои семьи, а младшему, Семёну — три года… Дочери взрослые, все уже замужем. Потому в родне у Пупты едва ли не половина  Большеземельской тундры и Ямала…

  • – У меня жена молодец, как белуха, раз в два года рожает! Пятнадцать моих. Еще когда брат умер —  его дети, семеро, моими стали.  Детей бросать нельзя, позор на весь род.  Хуже, чем гостя не принять.  А моё стадо большое — пять тыщ. Всем оленей хватит.  Шесть чумов со мной живут. Еще три — в горах маток пасут. Все в тундре, все при деле. Это моя семья и моё счастье.  Пангальд нёр юр! – Не забываем корней своих!..

Потрескивает в костре смолистый ерник. Над ним, в унисон с ледовитым прибоем, шумит закопчёный чайник. Полог чума откинут, и   в светлом треугольнике  видно, как ветер колышет белые мохнашки пушицы,  над ней — изумрудная полоска моря с островками льда.  К горизонту лёд сливается в сплошную линию и растворяется в дымке. Где-то там, за льдами — Полюс…

Через три года мы получили письмо от  дочери нашего друга.  Сердце Пупты не выдержало, его не стало… Но большая семья не распалась. Старший сын, Павел, взял на себя всё огромное хозяйство отца и объеденил род своим именем. Пасутся тысячи мохнаторогих оленей на древних пастбищах Байдарацкой тундры.  И, по прежнему ждут гостей тёплые чумы Окотетто. До свидания! Лакамбой!

 

 оз. Манясейто — г. Пушкино, 2007-2011г.

Поделиться 
Перейти к верхней панели