Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

«Уральский следопыт». 1996. № 2.

Двенадцатилетнее великое княжение на Руси Симеона Ивановича, сына Калиты, выглядит в истории бесстрастным эпизодом: не воевал, не замышлял смут – глазу не за что зацепиться. И то сказать: история наша густо замешана на крови и войнах. А при Симеоне – это в разгар-то монгольского владычества! – ни одного бесчинства на Руси Владимиро-московской. При нем окрепла и стала на крыло Москва, как русская столица — светская и церковная. Все прочие князья-рюриковичи приведены под одну руку, и был Симеон впервые неречен князем великим всея Руси, стал, можно сказать, ее первым самодержцем. Но при этом страшно многим пришлось пожертвовать Симеону — друзьями, потомством, личным счастьем… Не зря же пристало к нему это прозвище — Гордый.

Жертвами симеоновой гордыни во благо Руси стали три его женщины, три жены. Но судьба и личность каждой складывалась по-своему.

Храм Настасьи-Айгусты

Москва ждала своего князя, который, слышно, возвращался из Орды великим.

Возбужденные посадские кучковались у ворот Кремника. А самые нетерпеливые отроки и малышня, кое-кто и верхами, неслись уже по Заречью встреч княжескому обозу. Степенно, пытаясь спрятать маяту, переминались именитые бояре, гадая, как-то посмотрит новый князь на их боярские раздоры. Раз-другой мелькнула фигура Феогноста, митрополита. А на Архангельской церкви нечаянно бухнул колокол, заставив кое-кого невольно вздрогнуть и незаметно осенить себя крестом.

Москве еще в диковинку было стольничать. Не накопила форсу. Города, у которых она то и дело отнимала великое княжение, были куда знатнее и краше ликом — Владимир суздальский или та же Тверь. О Киеве и речи нет. Москва против них — отрок неуклюжий. С оглядкой на них и возводила свой Кремль, свои храмы.

Дубовые стены Кремника (так поначалу назывался Кремль), в однозимье поставленные Калитой перед самой кончиной, пять белокаменных храмов, еще неуютных, не расписанных, недавно поднявшихся на месте прежних деревянных – вот, пожалуй, и весь кураж стольной и митрополичьей Москвы. Потому и приходилось первому-то князю Юрию Данииловичу то и дело выхватывать меч по правде и по неправде. Вот и набивал мошну хитрющий Иван Даниилович Калита, чтобы и своих задобрить, и чужих ублажить. Как-то Симеону теперь придется…

Строжилась Москва и оглядывалась, словно не свое брала.

Настасья не вышла из княжего двора. Стояла на высоком рундуке своего терема вместе с дочерью Василисой. С кремлевского холма ордынская дорога за рекой со всей ее суетой и в то же время пустынностью была как на ладони. Они сразу увидели, как показались всадники, потом кибитки, потом смешалось все с толпой и тяжелой осенней пылью. И зазвонили колокола.

И пришла Москва в движение.

Княгиня и теперь не сошла с крыльца вслед за дочерью. А ждала. Вот сейчас, сейчас, мечталось ей, из этой толпы и пыли отделится всадник на белом коне и, срезая петли дороги, устремится к Кремнику. И затрепещет алое корзно на ветру. И только у реки он спешится на миг и наклонится к воде. И опять на коня. И застучат копыта по настилу моста, и шарахнутся в стороны люди у ворот. И вот у крыльца Симеон, и бросает повод неведомо кому, и вбегает по ступеням. А в руке у него с травой и корнями сорванный пучок полевой рябинки… Вот сейчас, сейчас…

17-летнего московского княжича, получив при крещении православное имя Анастасия. Тщетно ждет, когда увидит в ней князь любимую и желанную женщину, хоть на малое время предпочтет ее, забудет все вокруг, потеряет голову.

Поделиться 
Перейти к верхней панели