Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Днем как обруч,
Ночью как уж,
Кто отгадает,
Будет как муж.
Загадка

Уже не единожды приходилось констатировать, что женщины Руси великокняжеской светят нам как печальные луны – не своим, а отраженным светом. Судьбой, личностью мужей, отцов, сыновей, коих летописная история рельефнее обозначила на своих скрижалях, как бы подтверждая тем самым расхожую истину: жизнь сотворена мужчиной и для мужчин. Евдокия – жена Дмитрия Донского – тому еще один пример.

Княжение на Руси Дмитрия московского было богато событиями. Этот великий князь прекрасно олицетворяет русско-славянскую натуру с ее кричащими крайностями. «Калита и Симеон, – писал Карамзин, – готовили свободу нашу более умом, нежели силою». «Сорок лет, – вторит Карамзину Забелин, – Москва наслаждалась общеземской тишиною». С вокняжением Дмитрия наступило время меча. Едва ли не последние деньки доживала при нем удельная Русь, Русь великокняжеская. Подходил черед Руси царской, самодержавной, прямо срисованной с небесной иерархии.

Княгиня-девочка

Венчать 13-летнюю Евдокию везли не в Москву, а в Коломну, вотчину великого князя.

Москва минувшим суховейным летом 1365 года выгорела дотла. Говорят, полыхнуло у церкви Всех Святых, что стояла в Чертолье, у глубокого рва с ручьем, близ нынешнего храма Христа Спасителя. А была ветряная буря и сухмень, так что головешки кидало через несколько дворов. Московляне, похоже, и не сопротивлялись этой божьей каре. За пару часов от Кремника, его дубовых стен, от княжьих палат, не говоря о прочих деревянных строениях, остался лишь пепел. Только страшные закопченые остовы пяти белокаменных храмов вопияли на пепелище.

А Коломна о «великом всесвятском пожаре» на Москве будто и знать не знала. Ликовала красно выряженным народом, колоколами, ослепительными на солнце снегами крыш… Ведь не сгори Москва, не видать бы Коломне великокняжеской свадьбы!

Девочке Евдокии все было здесь в диковинку, и от всего ей хотелось запрыгать и захлопать варежками. Сердечко так и билось, так и билось под шубкой.

Перво-наперво, конечно, великий князь — высокий нахмуренный отрок в собольей шапке, зеленого сафьяна сапогах и при мече. Чего только не говорено ей о юном князе в материных палатах суздальских! Что-де отнял у отце ее, купил тяжелыми гривнами и митрополичьей хитростью ярлык на великое княжение во Владимиро-Суздале. Мите, сказывают, было тогда девять лет, а ее отцу, князю суздальскому, едва ли не за сорок перевалило. Егвдокия, сравнивая их – старого и малого – почему-то тихонько прыскала в ладони.

(Отца ее тоже звали Дмитрием, но по причине близости и незадачливого соперничества с великим князем добавляли еще и крещеное имя. Так и ходил он в народе, а потом и в летописях Дмитрием-Фомой. Был князем неудачливым в политике, но, похоже, высокомудрым: по его заданию монах Лаврентий создал копию летописного свода начала ХIV века, известную сейчас как Лаврентьевская летопись. Мы знаем, что подобные побуждения не из чего не возникают. А отсвет просвещенного отца ложится и на нашу героиню). Еще говорили, что стараниями боярских воевод прибрал ее Митя к рукам выморочные после чумы удельные княжества – стародубское, галицкое, ростовское… Что два года назад унесла та моровая чума матерь его – великую княгиню Александру и младшего брата Ивана, и что остался Митя сиротой в окружении боярской родни и под опекой всевладыки Алексия. Что великое княжение на Москве щедро делит он с братом двоюродным Владимиром серпуховским, с коим они с раннего детства не разлей вода.

Поделиться 
Перейти к верхней панели