Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Мятые ведра

Леший завел нас с Санькой в эту глушь. Поутру мы свернули с наезженной дороги на Пяльму, решив срезать путь по лесу, и к вечеру окончательно поняли, что заблудились.

Август выдался зябкий и ветреный. Зарастающий песчаный проселок петлял вдоль каменистого Онежского берега, то взбегая на сухомошные бугры, то проваливаясь в сырое черничное раменье, и мы, без особой надежды, решили заночевать в ближайшей деревеньке, что была означена на карте.

Под закат на нашем пути действительно выросло несколько мертвых построек с переломленными хребтами матиц.  Меж безглазых срубов полыхала зеленым прибоем буйная крапива.  По опустевшим огородам кучерявилась березовая чепурыга…

Мы, было уже, решили пройти это грустное погиблое место,  поставить палатку, как вдруг перед нами выбежало маленькое козье стадо, и в недоумении остановилось, рассматривая нас. Немного подумав, козы прыснули в крапиву и растворились  в зарослях мохнатыми призраками.

Деревня оказалась обитаемой.

Через минуту мы уже входили во  двор крепко вросшей в землю избы. Посреди обреченного села, этот маленький оазис  приятно поражал своей ухоженностью и аккуратностью.

Двор был обнесен невысокими слегами. Крапива, расступившись, давала место небольшому ухоженному огороду, с отцветающей картошкой, несколькими рядами капустных грядок и зелени. Огород был густо зарешечен жердями, видимо, от прожорливых коз.

И повсюду, в самых неожиданных местах, нам бросились в глаза… мятые ведра. Они были развешаны на слегах, стояли возле крыльца и на скамье у замшелого сарая, воздеты на колья посреди грядок и развешаны по стенам дома, на гвоздях и скобах. Ведер было никак не менее полусотни. Некоторые совсем старые, ржавые, ощеренные отпаявшимися днищами, другие – почти новые, но также измятые с гнутыми дужками.

– Никак в гости кто к нам на вецор! Машину, цоль, поломали? –  во двор вошла маленькая старушка с лицом, сморщенным, как персиковая косточка, на котором живо блестели добрые темно зеленые глаза.

Одета старушка была в старый латанный ватник, с под которого виднелся  темно-синий  набойный сарафан, голова покрыта цветастым платком, повязанным  по-старинному – защепом, ноги же были обуты в большие стоптанные кирзовые сапоги. За плечами горбился берестяной пестерь. Под его лямки был пристроен травяной сноп. Вообще старушка напоминала добрую колдунью, какими их изображают в детских сказках.

– Здравствуйте, бабушка! Без машины мы. Путешествуем… Вот, переночевать хотели в деревне. Не помешаем?

– А цаво мешать то? Проходите, странники, ноцуйте. И цо вам дома-от не сидитца…

Старушка повела нас в избу, где в сенях Санька с грохотом споткнулся о пару ведер, пристроенных в проходе.

Затеплилась копченая керосинка, озарив дрожащим рыжим светом чистую горницу. Беленая печь, тканые половики, нехитрая посуда в заблюднике – все было на своем месте, расставлено и прилажено, насколько позволял возраст и силы хозяйки.

Мы представились. Бабушку звали Екатерина Петровна. Впрочем, она сразу поправилась:

– Петровной-от, когда я была… Давно уж баба Катя.

Пока мы рассказывали о себе, на столе появился чугунок с молодой паровой картошкой,  банка свежего козьего молока и широкая миска со свежесбитым маслом.

– Хлеба-от не има. Не ставила исцо. А от масло не жалейте – мой колхоз не в убыток работат…

«Колхозом» баба Катя называла четырех коз, двух козлят и козла Покрышку.

– К Анне, царствие ей небесное, соседке, дура с косой зашла. Схоронили. Так сродники её мне живое хозяйсцво отписали… Вот тепере предсцедательстваю над има.  Прожорливо семя!..

Другой живности, ни кошек, ни собаки в ее немудреном хозяйстве не было. Жила она все свои без года восемьдесят лет на одном месте. Работала в колхозе. Проводила мужа в сорок первом  на войну, «иде он сгинул без едина письма». Единственный сын давно пропал, уехав  на заработки в Петрозаводск.  Жила она здесь, в заглохшей деревне у проселка одинокой размеренной жизнью человека, забывшего о возрасте. До сих пор сама косила сено на зиму. Привечала редко проезжающих «охотницков и рабацков», от которых ей перепадало иногда благ в виде бутылки керосина, муки и кой-какого хозяйственного инвентаря.

Мы достали свои продукты, предложили тушенку и шоколад, которые баба Катя вежливо отклонила:

– К концерве не привыцна, да  и сласти-от не к зубам.

Но обрадовалась паре килограмм риса и гречки, которые заботливо ссыпала в полотняный мешочек и закрыла в жестяную банку.

– Это-от каша всегда к столу.

Убрав «гостинёц», баба Катя перекрестилась на маленький деревянный крестик в Красном углу, сооруженный из реечек и обрамленный чистым белым полотенцем.  Поймав наш взгляд, баба Катя пояснила:

– Давно-от, лёт ин десяц отцель, бесы заходили, унёсли Спаса. Мя о ту пору не было –  за клюквой оушла…

– И не страшно Вам, баба Катя, пускать вот так незнакомцев в дом?

-А цаво бояцца? Худая сволоц в исбу не попросицца. А за добро Господь воздаст.

Спать мы улеглись,  расстелившись на полу, в низкой прибранной комнатке, с заколоченными окнами.

Баба Катя еще долго хлопотала по хозяйству.  Выходила загонять коз в сарай. Потом долго расставляла ведра.

Заснули мы в тепле, крепко и спокойно.

Но страшно было пробуждение!

В наш сон вдруг ворвался несусветный грохот светопреставления!

Во дворе, и судя пор всему, в огороде,  шла отчаянная битва рыцарей!

Гремело и билось железо, раздавались звонкие удары по доспехам, и, над всем этим тонко, матерно-боевито,  взвизгивал старушечий голос!

Вскочив, и, ничего не соображая со сна, мы сами с криками метались в угольной темноте комнаты, пытаясь одновременно найти выход и попасть ногами в штаны!

Санька, видимо, нащупал коробок спичек, и комната временами озарялась короткими безумными вспышками нервно поломанных серных головок…

Это было отчаяние!

И вдруг наступила тишина…

Пару раз всхлипнуло железо. Видно одного добили…

Звякая разболтанными латами, кто-то тяжело дыша вошел в дом…

Мы с Санькой замерли, прижавшись к стене, и готовы были броситься на прорыв из этого вертепа, если б знали – куда… Саня поломал все спички, не зажегши ни одной…

Неожиданно стена напротив нас, скрипнув, раздалась проемом рыжего света.

В комнату вошла… баба Катя, запыхавшаяся, с засвеченной керосинкой и ведром без дна в другой руке.

Мы стояли в дурацких позах, озаренные мерцающим кругом. Всклокоченный Санька, завернутый в спальник, и я, вместо штанов одевший  штормовку ногами в рукава…

– Ой! Я цоль разбудила вас!.. Вы спице исцо, время оутренне, пятой цас-от толька.

– Баба Катя! Что случилось!? Что это было во дворе!? – мы, в чем были, бросились к ней за разъяснением.

–  Да то госць ис лесу приходил! Мишко… За копустой-от, во огорот ползат.  Я с има пятой год в войне.

– Как же Вы воюете? Чем?..

– Да-от вёдра собрала по домам. Мишко грому страссь боицца. Приползеть на брюхе к огородке и ждеть, цтоб спала я. Цто иму лапу сосать и коренья грыссть, когда бабка себе копусту росстит…

Отпустило.

Поглядев друг на друга, мы с Санькой зашлись диким смехом!

До слез, до боли в судорожно сведенных скулах, мы выхохатывали литры адреналина, заботливо впрыснутого паническим страхом за пару минут до того…

Баба Катя, сначала сочувственно улыбаясь, смотрела на двух блаженных идиотов,  затем, засмеялась тонким голоском и, оставив нам свет, ушла хлопотать к печке…

Истерика закончилась для нас полным истощением.

Пока мы приводили себя в порядок, рассвело. Мы вышли  во двор, залитый мягким утренним светом. Весь он, вместе с огородом, был закидан ведрами, палками, железными обручами от бочек.

Поле боя осталось за Екатериной Петровной!

Доброе Онежское утро окончательно успокоило нас.

Прожили мы у бабы Кати еще два дня. Неумело взялись косить сено, пока не научились «на пятоцку давить как след». Как могли, подправили хозяйственные постройки. По вечерам, под молоко с брусничными пирогами, с детским восторгом слушали забавные «скасски», в которых баба Катя вспоминала свое прошлое бытье.

В «скассках» оживали мертвые дворы и избы, в них мы знакомились с жителями канувшего в Лету села, ходили вместе с ними на часовенные праздники и майские гуляния, ловили рыбу, валили лес и корчевали заимки…

Долгая оседлая жизнь Екатерины Петровны оказалась удивительно яркой и насыщенной событиями.

Пока мы гостили у бабы Кати, медведь капусту больше не тревожил.

Перед уходом, мы собрали по брошенным избам добрую тонну звенящего и гремящего металлолома, который баба Катя уважительно именовала «моё оружьё», и который сама развесила  по доступным местам.

Прощались тепло и грустно.

Время торопило нас, но оставалось неподвижным для этой мужественной и деловитой женщины с узловатыми, коряжистыми руками и добрым морщинистым лицом.

Обнялись.

Поцеловались.

Баба Катя размашисто перекрестила каждого.

Мы ушли, не оглядываясь. Густой ельник торжественно опустил вслед нас занавес…

Теперь бабе Кате должно быть за сто лет. И наверно она все так же живет в крепко вросшей в землю избе, в  своем, неподвластном времени, мире. И гневно летят, вслед панически убегающей по сырой крапиве «дуре с косой»,  палки, железные обручи и мятые ведра!

                                                                                    

село  Пяльма – г. Пушкино, 2001-2008г.г.

Поделиться 
Перейти к верхней панели